Глава первая. Айрис в сети

Будильник не звонил. Ирина проснулась сама, за семь минут до восьми, как просыпалась почти каждый день последние два года — организм давно выучил расписание лучше любого приложения. За окном стоял тот особый петербургский свет, который не разберёшь, утро это или уже вечер: ровный, серый, безразличный ко времени суток. Дождь шёл третий день подряд, не усиливаясь и не заканчиваясь, будто город просто забыл, как это — быть сухим.Она лежала минуту, глядя в потолок, слушая тишину квартиры. Тишина у неё была особенная — не отсутствие звука, а его аккуратно расставленная замена: тихое гудение холодильника на кухне, скрип половицы под ветром, доносящийся откуда-то снизу приглушённый бас чужой музыки. Настоящих голосов в этой тишине не было уже давно.На спинке стула висел вчерашний худи с логотипом её канала — стилизованная сова с наушниками, слоган внизу мелкими буквами: «AIRIS ON AIR». Она сама придумывала этот логотип три года назад, за кухонным столом, с фломастерами и куском картона, потому что заказывать дизайнеру было не на что. Сейчас логотип красовался на кружках, худи и даже на подушке, которую какой-то фанат прислал ей на день рождения — с её собственным нарисованным лицом, только раза в два миловиднее оригинала.Кот, шумно требовавший завтрак, звался Пиксель. Имя тоже придумывали зрители — голосованием в чате, три тысячи голосов «за», и почти столько же за вариант «Гланц», который, к счастью, проиграл. Пиксель был рыжий, наглый и совершенно равнодушный к тому, что его хозяйку смотрят по сорок тысяч человек одновременно — для него она была просто источником корма, причём источником, который иногда слишком долго сидел перед светящимся ящиком вместо того, чтобы вовремя открыть банку.— Доброе утро, — сказала Ирина коту вслух, наливая себе кофе. — Как спалось?Пиксель не ответил, но так честнее, чем большинство людей.Она отпила кофе, взяла телефон и первым делом, ещё до умывания, открыла статистику канала. Это давно превратилось в рефлекс, вроде проверки пульса: сколько подписчиков пришло за ночь, сколько ушло, как прошёл вчерашний стрим по вовлечённости. Цифры радовали — канал рос стабильно, почти двести десять тысяч подписчиков, и это без учёта тех, кто смотрел без подписки. Комментарии под вчерашним стримом шли сплошным потоком благодарности и восторга.«Айрис, ты лучшая»«Как всегда орала от смеха весь стрим, спасибо что ты есть»«Не знаю что бы я делал без твоих стримов, серьёзно»«Ты как будто знаешь меня лучше чем мои друзья»Последний комментарий она перечитала дважды. Потом закрыла приложение и пошла в душ.

Настоящее имя мало кто знал. На фразе «а как тебя зовут по-настоящему» в её FAQ, прикреплённом к каждому стриму, стоял заготовленный шутливый ответ: «Секрет, спонсируется корпорацией Тайна». На деле секрета никакого не было — просто Ирина Соколова оказалась слишком обычным именем для яркой картинки, которую она выстроила вокруг себя. Айрис звучало лучше. Айрис — это цветок, это радуга по-гречески, это тот псевдоним, который она выбрала себе в шестнадцать лет, когда только начинала стримить из комнаты в родительской квартире в Ярославле, для аудитории в три человека, один из которых был её собственным вторым аккаунтом.Восемь лет назад это казалось игрой. Сейчас это была профессия, причём профессия, в которой она достигла того уровня успеха, о котором подростком не смела и мечтать. Контракт со стриминговой платформой, спонсорские интеграции, мерч, который раскупали за часы, приглашения на игровые конвенции в качестве почётного гостя. Комментаторы в чате часто писали что-то вроде «вот бы такую подругу, как ты» или «ты бы точно поняла меня как никто», и Ирина каждый раз улыбалась в камеру и отшучивалась — легко, привычно, профессионально.Она давно перестала объяснять себе, почему от этих сообщений что-то внутри сжималось, а не грело.

Стрим начинался в семь вечера, но подготовка растягивалась на весь день. Не потому что процесс был сложный — камера, свет, микрофон, всё давно настроено и отлажено до автоматизма — а потому что день без стрима был днём без структуры, и структуру приходилось выстраивать искусственно.В одиннадцать она отвечала на почту: предложения от рекламодателей, вопросы от менеджера площадки, письмо от бухгалтера насчёт квартальной декларации. В час — созвон с монтажёром, который нарезал клипы для короткого формата, где обсуждали, какие моменты вчерашнего стрима зашли лучше всего. В три — тренировка, потому что если весь день сидеть перед экраном, тело начинает бунтовать, а бунт тела Ирина боялась больше всего остального: слишком многое держалось на том, чтобы она была здорова, выспана и в форме перед камерой.Между всем этим — тишина. Иногда Ирина ловила себя на том, что за целый день ни разу не произнесла ни слова вслух, кроме короткой фразы коту. Голос, которым она весь вечер будет шутить с сорока тысячами людей, за день до этого мог не звучать вообще.У неё был телефон, полный контактов. Бывшие одноклассники, коллеги по прошлой работе — до того, как стриминг стал единственной работой — несколько других стримеров, с которыми она когда-то делала коллаборации. С кем-то она переписывалась в общих чатах о работе, с кем-то — по праздникам, коротко и формально. Настоящих друзей, тех, кому можно позвонить в среду вечером просто потому что скучно, в этом списке не было. Точнее, были — но раскиданные по трём часовым поясам, занятые своей жизнью, семьями, детьми, работой, до которой Ирине уже не дотянуться разговором раз в два месяца.Мать звонила по воскресеньям, ровно в двенадцать, будто по расписанию, которое сама себе и составила. Разговоры были короткие, вежливые, полные вопросов про здоровье и осторожных намёков на то, что «в двадцать шесть лет пора бы подумать о серьёзных отношениях, а не сидеть весь день с этими своими играми». Ирина не спорила. Объяснять матери, что «эти игры» приносят больше денег, чем мамина бухгалтерская должность за пять лет, было бесполезно и как-то по-детски — будто пытаешься доказать что-то, что доказывать вообще не нужно было бы, если бы тебя изначально видели.С отцом она не разговаривала три года. Без ссоры, без драмы — просто разговоры постепенно истончились до нуля, и никто не заметил момент, когда это стало окончательным.

К шести вечера комната преображалась. Обычный беспорядок — плед на кресле, стопка книг, кружка недопитого чая — исчезал из кадра камеры, оставаясь существовать только за его пределами. Ирина садилась перед зеркалом, включала кольцевую лампу и начинала тот же ритуал, что и каждый вечер: лёгкий макияж, чуть подчёркивающий глаза для съёмки, укладка, которая на камере читалась как «растрёпанная, но с этим что-то сделали», хотя на самом деле требовала двадцати минут внимания.В зеркале на неё смотрело лицо, которое она видела чаще, чем собственное — потому что своё собственное, без света, без камеры, она в последнее время видела редко. В зеркало смотреть не любила. В зеркале была просто Ирина, обычная, усталая, с тёмными кругами, которые не успевал скрыть даже консилер. В камеру — Айрис, яркая, весёлая, та, кого ждали.Она застегнула худи с совой, проверила ракурс, поставила рядом бутылку воды и вторую кружку кофе — вечерний ритуал требовал кофеина, потому что стрим длился по четыре-пять часов, а иногда и дольше, если чат просил продолжения.За десять минут до эфира она открыла заметки в телефоне — не сценарий, конечно, у неё никогда не было сценария, но список тем на случай затишья: новость про грядущий патч в игре, мем, который видела утром, вопрос от подписчицы про новый сетап, который стоило прокомментировать. Мелочи, которые превращали хаотичный поток сознания в структурированное шоу.Без десяти семь она вздохнула, разминая плечи, будто перед выходом на сцену, — хотя сцена была ровно два на два метра, освещённых лампой, в квартире, где кроме неё и кота никого не было.Без пяти семь она надела наушники.Ровно в семь — на экране высветилось «LIVE», и лицо в камере расплылось в улыбке, которая появлялась мгновенно, будто по щелчку, отработанная годами практики так, что уже не отличалась от настоящей даже для самой Ирины.— Всем привет, это Айрис, и сегодня у нас будет весело!

Первые пятнадцать минут стрима всегда были разминочными — приветствия зрителям, которые заходили один за другим, короткие шутки, реакция на донаты, которые сыпались с первых секунд.«Донат 200 рублей: Айрис ты сегодня прекрасна как никогда!»— Ты мне это каждый день пишешь, Серёга, я уже подозреваю подвох, — засмеялась она, и чат взорвался смайликами.«Донат 500 рублей: сыграй за мага, ты вчера обещала»— Обещала, значит сыграю, только дайте закончить это подземелье, а то там босс сложный.Игра была новая инди-РПГ про странствующего мага, которую студия-разработчик прислала ей на ранний доступ в обмен на обзор — обычная практика для каналов её масштаба. Игра оказалась неожиданно атмосферной: тёмное фэнтези, тихая грустная музыка, персонаж-одиночка, странствующий по разрушенному миру в поисках чего-то, что сам толком не может сформулировать.Ирина вела персонажа через лес, комментируя графику, шутя про баги, отвечая чату — но в какой-то момент, минут через сорок, наступил один из тех редких эпизодов, когда игра сама, без всякого сценария, попадала в нерв.Персонаж вошёл в заброшенную деревню. Дома стояли пустые, огни давно погасли, и единственным звуком была музыка — тихая, минорная, почти колыбельная. Никаких врагов, никакого квеста в этой локации не было — просто разработчики оставили пустое пространство, чтобы дать игроку подышать.Ирина замолчала на несколько секунд, ведя персонажа между домами. Чат тоже притих — редкий момент, когда сорок тысяч человек одновременно замирали, не решаясь написать что-то, что нарушит атмосферу.— Красиво же, — сказала она тихо, скорее себе, чем зрителям. — Вот прямо реально красиво.«Донат 1000 рублей: Айрис, а тебе не одиноко там сидеть каждый вечер одной?»Она увидела сообщение на оверлее и на секунду — на одну единственную секунду — почувствовала, как улыбка на лице становится чуть менее автоматической, чуть более настоящей, потому что вопрос попал слишком точно, слишком не вовремя, слишком рядом с чем-то, что она держала за много замков.Персонаж на экране остановился посреди пустой деревни.— Ну, — сказала она, и голос дрогнул на долю секунды, которую заметили бы разве что те, кто слушал очень внимательно, — у меня же есть вы все, разве нет?Чат взорвался сердечками и смайликами, донатами с благодарностями, кто-то написал «awww», кто-то — «мы тебя любим Айрис», и момент, опасно приблизившийся к правде, был безопасно похоронен под лавиной тёплых сообщений от людей, которые её любили — но не знали.Она повела персонажа дальше, чат снова наполнился шумом, и через пару минут все уже смеялись над очередным багом, где НПС застрял в стене и вибрировал как отбойный молоток.Ирина смеялась вместе со всеми. Смех был настоящий. Просто он существовал отдельно от того, что произошло тридцать секунд назад, в параллельном слое, который зрители никогда не видели.

Стрим закончился в начале первого ночи — на два часа дольше, чем планировалось, потому что чат уговорил её пройти ещё один данж, а потом ещё один, а потом кто-то предложил марафон до победного, и она, посмеиваясь, согласилась, потому что отказывать было почему-то сложнее, чем продолжать.— Всем спасибо, что были сегодня со мной, вы лучшие, берегите себя, обнимаю, до завтра!Она помахала рукой в камеру, дождалась, пока счётчик зрителей начнёт падать, и только тогда, когда цифра опустилась достаточно низко, выключила трансляцию.Комната мгновенно стала другой. Свет кольцевой лампы, минуту назад казавшийся тёплым и уютным, теперь выглядел просто ярким и неуместным — она выключила его, оставив только настольную лампу у кровати. Наушники легли на стол. Улыбка, державшаяся на лице пять часов подряд, соскользнула с такой лёгкостью, будто была маской из тонкой резины.Ирина сидела в кресле ещё несколько минут, глядя в тёмный экран монитора, где вместо чата теперь отражалась только она сама — уставшая, с растрёпанной укладкой, без того света, который делал её картинкой для сорока тысяч человек.В квартире было очень тихо. Пиксель, не дождавшийся хозяйку раньше полуночи, спал на кровати, свернувшись в рыжий клубок и не подавая никаких признаков того, что заметил её присутствие.Она пошла на кухню, открыла холодильник, посмотрела на скудное содержимое — йогурт, пара яиц, начатая упаковка сыра — и решила, что ужин подождёт до утра. Вместо этого налила себе стакан воды, выпила залпом и облокотилась на столешницу, глядя в тёмное окно, за которым дождь наконец прекратился, оставив после себя только влажный блеск фонарей на мокром асфальте.Телефон в кармане завибрировал. Она вытащила его почти рефлекторно, с той секундной надеждой, которая появлялась каждый раз, когда приходило уведомление в столь позднее время — вдруг это не просто чат-бот платформы с отчётом о статистике, а кто-то живой, кто-то, кому просто захотелось написать.Уведомление оказалось от банковского приложения: поступление от рекламной интеграции.Она убрала телефон обратно в карман, не открывая.

Спать не хотелось, хотя усталость была почти физической, той тяжёлой усталостью, которая приходит не от недосыпа, а от пяти часов непрерывного изображения радости. Ирина знала этот вид усталости слишком хорошо — она отличалась от обычной, дневной, тем, что не проходила после сна, а требовала чего-то другого, чего-то, чему она пока не нашла названия.Она перебралась в комнату, включила телевизор без звука, просто чтобы в квартире двигалась какая-то картинка, кроме неё самой, и легла на диван, укрывшись пледом.На экране шёл какой-то ночной документальный канал про океан — рыбы, кораллы, глубина, в которую не проникает свет. Она смотрела на это без особого внимания, скорее как на движущиеся обои, пока мысли медленно возвращались к вечернему моменту — той пустой деревне в игре, тому вопросу в чате, той доле секунды, когда голос дрогнул.«У меня же есть вы все, разве нет?»Она сказала это легко, с улыбкой, как шутку, но сейчас, лёжа одна в темноте квартиры, где единственным живым существом рядом был спящий кот, равнодушный к её присутствию, она позволила себе на минуту признать то, что обычно старательно не признавала: это была неправда.Сорок тысяч человек, которые смотрели её каждый вечер, знали Айрис. Знали её смех, её шутки, её реакции на игры, знали, что она любит инди-хорроры и не любит шутеры, знали, какой у неё голос, когда она злится на баг, и какой — когда радуется редкому лут-дропу. Некоторые из них, наверное, искренне считали, что знают её лучше, чем собственных друзей — и в этом была горькая ирония, потому что настоящих друзей, тех, что знают о ней хоть что-то за пределами экрана, у неё почти не осталось.Никто из тех сорока тысяч не знал, что она не разговаривала с отцом три года. Не знал, что мать звонит по расписанию, а не по желанию. Не знал, что последний раз, когда кто-то обнимал её просто так, без повода, был больше года назад, на дне рождения бывшей одногруппницы, куда Ирина сходила один единственный раз за последний год и с которой с тех пор не виделась.Никто не знал, что после каждого стрима она сидит в тишине, которая с каждым месяцем становится чуть громче.Она перевернулась на другой бок, лицом к спинке дивана, и закрыла глаза, хотя знала, что уснёт ещё не скоро.

Дом, в котором жила Ирина, был обычной питерской пятиэтажкой в спальном районе — не самый престижный адрес, но зато достаточно тихий и достаточно дешёвый, чтобы позволить себе отдельную квартиру без соседей по студии. Она переехала сюда четыре года назад, сразу после того, как ушла с прежней работы менеджера в маркетинговом агентстве, решив полностью посвятить себя стримингу — решение, которое тогда казалось родителям безумием, а сейчас, судя по банковским выпискам, выглядело вполне оправданным.Соседняя квартира, номер сорок два, пустовала уже почти два месяца. Прежний жилец, пожилой мужчина по фамилии Крылов, съехал к дочери в Москву, и с тех пор из-за стены не доносилось ничего — ни звука телевизора, который Крылов включал слишком громко по вечерам, ни скрипа половиц, ни привычного стука двери в девять утра, когда он уходил гулять с собакой соседки снизу.Ирина не то чтобы скучала по этим звукам — Крылов был вежливым, но малоразговорчивым соседом, с которым за три года общения не сложилось ничего похожего на дружбу, — но пустота за стеной добавляла ещё один слой тишины к общей тишине квартиры, и это, как ни странно, ощущалось.В ту ночь, лёжа на диване перед беззвучным океаном на экране, она услышала звук, которого не слышала уже давно: глухой стук, будто что-то тяжёлое поставили на пол в соседней квартире.Она приподнялась на локте, прислушиваясь.Звук повторился — на этот раз более протяжный, будто передвигали мебель. Потом — приглушённые голоса, мужской и, кажется, ещё один, тоже мужской, короткий смех, звук закрывающейся входной двери.Соседи наконец переезжали. В час ночи, что было странно, но, впрочем, не её дело.Ирина откинулась обратно на подушку, слушая, как за стеной двигают что-то — судя по звуку, что-то большое, возможно шкаф или диван — и как двое мужчин переговариваются короткими фразами, слов которых через стену было не разобрать, только тон: усталый, деловитый, изредка прерываемый смехом.Было в этом звуке что-то странно успокаивающее. Не сам факт переезда, а то, что за стеной впервые за два месяца снова была жизнь — чужая, незнакомая, не имеющая к ней никакого отношения, но всё же жизнь, а не пустота.Она уснула под этот звук — глухие удары мебели, редкие голоса, скрип половиц за стеной — и это был первый раз за долгое время, когда засыпание не потребовало сорока минут ворочания в темноте.

Утро принесло дождь снова, будто небо просто взяло вчерашнюю паузу и продолжило с того же места. Ирина проснулась от звука дрели — где-то за стеной кто-то вешал полку или картину, судя по прерывистому жужжанию и коротким паузам.Она полежала минуту, привыкая к непривычному звуку, потом всё-таки встала, покормила требовательно орущего Пикселя и включила кофемашину.Дрель за стеной замолчала, потом заработала снова, потом раздался глухой стук — кажется, что-то упало — и приглушённое ругательство, достаточно громкое, чтобы стена его пропустила, но недостаточно разборчивое, чтобы понять слова.Ирина невольно улыбнулась в кружку с кофе. Новый сосед, кем бы он ни был, явно испытывал сложности с монтажом мебели, и в этом было что-то до нелепости человеческое — гораздо более живое, чем аккуратно срежиссированная радость сорока тысяч зрителей накануне вечером.Она вышла на балкон, единственное место в квартире, откуда можно было хоть краем глаза увидеть общую лестничную площадку через щель приоткрытой двери подъезда — привычка, оставшаяся ещё со времён, когда она была любопытным подростком, следящим за соседями от скуки. Сейчас это скорее было машинальным жестом, а не осознанным любопытством.С площадки донёсся звук закрывающейся двери лифта и мужской голос, разговаривающий по телефону — низкий, спокойный, с той характерной хрипотцой, которая бывает либо от простуды, либо просто от природы.— Да, я в курсе, что коробки ещё не все, — говорил голос. — Нет, спасибо, я сам управлюсь, тебе не нужно приезжать ещё раз, у тебя своя жизнь есть... Да, я знаю, что ты так не думаешь, но у меня правда всё под контролем. Обещаю, если что — позвоню.Голос замолчал, видимо, слушая ответ собеседника, потом коротко рассмеялся — смех был приятный, чуть усталый, но настоящий.— Ладно, ладно. Пока.Дверь лифта закрылась, шаги стихли, и Ирина, простоявшая на балконе дольше, чем собиралась, отругала себя за то, что подслушивает чужой разговор, будто ей заняться нечем, кроме как изучать нового соседа по обрывкам телефонных звонков.Она вернулась в квартиру, закрыла балконную дверь и вернулась к своему обычному дневному распорядку — почта, созвон с монтажёром, подготовка к вечернему стриму — но где-то на периферии сознания весь день крутилась одна мысль, довольно глупая и совершенно ей не свойственная: интересно, как он выглядит.

К вечеру дождь наконец прекратился, оставив за окном серое, но сухое небо, будто город решил дать себе передышку. Ирина спустилась вниз купить хлеба и молока — редкий выход на улицу среди недели, обычно она заказывала продукты с доставкой, но сегодня, впервые за долгое время, ей самой захотелось пройтись, подышать воздухом, побыть немного человеком, а не картинкой на экране.Возвращаясь, она столкнулась у подъезда с мужчиной, тащившим из багажника машины большую картонную коробку, надписанную маркером: «КНИГИ, ОСТОРОЖНО, ТЯЖЕЛО».Он был высокий, в простой серой толстовке, с растрёпанными тёмными волосами, будто только что снял капюшон, и с тем выражением лица, которое бывает у людей, переезжающих третий день подряд — усталым, но не раздражённым, скорее смирившимся с процессом.— Простите, — сказал он, заметив её, и слегка подвинулся, освобождая проход к двери подъезда, — я тут немного заблокировал вход.— Ничего страшного, — ответила Ирина, придерживая для него дверь, пока он с трудом протискивался с коробкой. — Переезжаете?— Ага. — Он благодарно кивнул на дверь, поставил коробку на пол в холле, чтобы перевести дух. — В сорок вторую. Так что, кажется, теперь мы соседи.— Я в сорок третьей, — сказала она, невольно улыбнувшись тому, как буднично это прозвучало — «теперь мы соседи», будто это была самая обычная новость на свете, а не первый за долгое время момент, когда незнакомый человек разговаривал с ней просто как с человеком, без всякого знания о том, кто такая Айрис.— Матвей, — представился он, протягивая руку, до этого явно вспомнив о правилах приличия и вытерев ладонь о толстовку.— Ира, — ответила она, пожимая протянутую руку.Рукопожатие было коротким, обычным, но что-то в этом простом жесте — обмен именами, не никами, не сценическими образами, а настоящими, короткими, будничными именами — показалось Ирине неожиданно значимым. Как будто на секунду она снова стала просто человеком, а не публичной персоной с двумястами десятью тысячами подписчиков.— Извини за дрель сегодня утром, — сказал Матвей, кивнув в сторону лестницы, будто вспомнив о чём-то неловком. — Я так понимаю, звук через стену идёт отлично.— Идёт, — подтвердила она, улыбаясь. — Но ничего, я не жаловалась. Хотя судя по звуку, полка сопротивлялась.— Полка меня чуть не победила, если честно. — Он усмехнулся, поднимая коробку обратно. — Но я всё-таки сильнее полки. Пока что.— Обнадёживающе, — сказала Ирина. — Если снова начнётся борьба, стучите, помогу подержать.Она сама не ожидала от себя этой фразы — лёгкой, слегка кокетливой, произнесённой без всякого расчёта, каким обычно сопровождались её реплики на камеру. Здесь не было камеры. Не было чата, ждущего реакции. Была просто она, обычная уставшая девушка с пакетом молока и хлеба, разговаривающая с новым соседом в подъезде обычного питерского дома.— Учту, — ответил Матвей, и в его голосе прозвучало что-то похожее на искреннее удовольствие от разговора, не наигранное, не дежурное. — Приятно познакомиться, Ира.— Взаимно.Он двинулся вверх по лестнице с коробкой, а она задержалась внизу ещё на несколько секунд, глядя ему вслед, прежде чем одёрнуть себя и вспомнить, что дома её ждёт голодный кот и вечерний стрим через три часа.

Поднимаясь по лестнице следом, через минуту после того, как исчез из виду Матвей, Ирина поймала себя на странном ощущении — лёгком, почти позабытом чувстве любопытства к чужому человеку, не связанном ни с работой, ни с контентом, ни с зрительскими цифрами. Простое, человеческое любопытство: кто он, чем занимается, откуда переехал, почему один разгружает мебель без особой помощи, кроме того человека по телефону, который, судя по утреннему разговору, порывался приехать, но получил вежливый отказ.Дома, покормив Пикселя и убрав продукты, она поймала себя на том, что прислушивается к звукам за стеной с большим вниманием, чем обычно. Оттуда доносилось шарканье мебели, редкие удары молотка, и один раз — тихий, но узнаваемый звук гитарных струн, будто кто-то, устав от коробок, взял в руки инструмент и взял несколько аккордов, прежде чем снова вернуться к разборке вещей.Она вдруг подумала, что впервые за долгое время с интересом ждёт не начала стрима, не роста статистики, не отзывов зрителей — а того, что будет происходить за стеной завтра.Мысль показалась ей одновременно тёплой и немного пугающей.

Вечерний стрим в этот день прошёл как обычно — те же шутки, та же энергия, тот же ритм, отработанный годами практики. Чат смеялся, донатил, просил продолжения. Ирина вела эфир с прежней лёгкостью, но где-то на периферии сознания, между репликами и реакциями на игру, крутилась мысль о разговоре в подъезде — короткая, ничего не значащая мысль, но неожиданно приятная своей новизной.«Донат 300 рублей: Айрис, у тебя сегодня особенно хорошее настроение, что случилось?»Она рассмеялась, глядя в камеру.— Ничего особенного, — сказала она, отшучиваясь привычным движением, — просто хороший день выдался.Это было даже не совсем неправдой.Стрим закончился в полночь, чуть раньше обычного. Ирина выключила трансляцию, сняла наушники, и вместо привычной тяжёлой тишины квартиры сегодня в комнате будто осталось немного тепла — не от лампы, не от камеры, а от короткого разговора в подъезде, случайного, ничего не значащего, но настоящего.За стеной было тихо — видимо, новый сосед уже спал, устав от разгрузки коробок и борьбы с непослушной полкой.Она легла в постель, погасила свет, и вместо привычных мыслей о звонках матери по расписанию, о молчании отца, о сорока тысячах зрителей, которые знают её смех, но не знают её саму, в голове крутилась одна простая фраза, сказанная обычным усталым голосом в подъезде обычного питерского дома:«Учту, Ира».Она уснула быстрее, чем ожидала, впервые за долгое время — без ощущения тяжёлой, глухой тишины, обычно наваливавшейся на неё после каждого стрима.Где-то там, за стеной, в квартире номер сорок два, начиналась новая, пока ещё совершенно незнакомая ей жизнь — а вместе с ней, хотя Ирина об этом ещё не догадывалась, начиналось и что-то, чему предстояло изменить всё, к чему она успела привыкнуть за последние четыре года одиночества в собственной, слишком тихой квартире.

Она проснулась среди ночи — не от звука, а скорее от отсутствия его. Пиксель спал у неё в ногах, свернувшись плотным рыжим комком, и его ровное дыхание было единственным, что нарушало полную тишину квартиры. Ирина полежала немного с открытыми глазами, глядя в темноту потолка, потом всё же потянулась за телефоном на тумбочке — привычка, от которой она безуспешно пыталась избавиться уже год.Экран показал два часа семнадцать минут ночи. Несколько уведомлений от платформы — новые подписчики, комментарии под утренним клипом, который монтажёр выложил ещё днём. Ни одного сообщения от человека, которому просто захотелось написать ей ночью.Она вернула телефон на тумбочку экраном вниз, чтобы свет не мешал, и уже собиралась снова закрыть глаза, когда из-за стены донёсся тихий звук — уже знакомый, но неожиданный в такой час: приглушённые аккорды гитары, медленные, не складывающиеся ни в какую узнаваемую мелодию, будто человек просто перебирал струны, не в силах уснуть, так же как и она.Ирина лежала, слушая эти негромкие, неровные звуки, и вместо привычного раздражения на шум за стеной почувствовала что-то похожее на странное родство. Ему тоже не спалось. У него тоже, судя по всему, была своя, отдельная от посторонних глаз, ночная тишина, в которой человек остаётся один на один с самим собой, без всякой камеры и без всякого чата, готового заполнить любую паузу тёплыми словами.Она не знала о нём почти ничего — ни фамилии, ни рода занятий, ни того, откуда он переехал и почему. Знала только имя, короткое рукопожатие в подъезде и обрывок телефонного разговора о коробках, который случайно долетел до неё с лестничной площадки. Этого было слишком мало, чтобы делать какие-то выводы, и Ирина прекрасно это понимала — она давно научилась не строить воздушных замков из случайных встреч, потому что воздушные замки имели неприятное свойство рушиться быстрее, чем успевали до конца отстроиться.И всё же, засыпая под тихий перебор чужих гитарных струн, доносящийся сквозь обычную панельную стену, она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время квартира не казалась ей до конца пустой.Гитара за стеной постепенно стихла. Ирина уснула раньше, чем успела додумать эту мысль до конца — и это, пожалуй, было к лучшему, потому что додумывать её было ещё слишком рано.