26. Первое сентября

Раз уж нынче первое сентября, то вспомню я и свое первое сентября.«Первый раз в первый класс» я ждал, расправляя крылья за спиной. Ведь я планировал быть лучшим учеником в классе! Я умел читать, считать, писать красивые круглые буквы, и знал наизусть начало поэмы Пушкина «Цыганы».«Цыганы шумною толпой...» - с завыванием репетировал я накануне первого сентября, полагая, что прямо на первом же уроке сражу учительницу своим интеллектом.Первого сентября мама разбудила меня, впихнула в руки огромный букет и притащила в полупустой двор школы.- Мне нужно на работу. Стой здесь. Видишь, мелом написано - «первый В». Значит, тут будет стоять твой класс.И я остался стоять во дворе, переминаясь с ноги на ногу по букве В – чтобы не потеряться.Вокруг бегали учителя и какие-то родители, кто-то настраивал аппаратуру и громко лаял в микрофон - "раз, раз!" – а я стоял и ждал, когда же начнется мой первый раз в первый класс.Я не очень хорошо помню, сколько я стоял – по моим ощущениям, прошло десятилетие, но скорее всего, что-то около часа. Наконец, двор начал наполняться нарядными детьми, родителями, лаяние сменилось бодрой музыкой про "учат в школе", все вокруг шуршали цветами, переговаривались, знакомились...Вокруг меня и заветной буквы «В» никого не было, и я запереживал.- Простите, пожалуйста, - вежливо обратился я к огромной тетке в синем брючном костюме, - Вы не знаете, где учительница Первого Вэ?- Не знаю, - отмахнулась от меня тетка.Я предпринял второй заход – в другую сторону, заглядывая снизу в лицо какого-то усатого дядьки.- Извините, пожалуйста! ...Дядька тоже мотнул головой.- Мальчик, а где твои родители? – надо мной склонилась какая-то пожилая дама с тонким, в нитку, ртом, украшенным морковной помадой. У нее были крупно завитые волосы, похожие на уши седого спаниэля, и несколько волосинок над верхней губой. Я подумал, что, наверное, это она так сердито лаяла в микрофон, и немножко испугался, но воспитанность победила.- На работе. А мне нужно в первый Вэ.- Меня зовут Мария Акимовна. Я учительница первого Вэ. А ты...?Я представился и понурился. Настроение рассказывать поэму Цыганы этому спаниэлю с отчеством «Акимовна» сразу пропало. До конца линейки я достоял, уткнувшись носом в свой букет, который, в свою очередь, с противным хрустом терся о клетчатое платье Спаниэля Акимовны. И когда все двинулись в класс, я, мучимый своими тоскливыми мыслями, потерялся. Точнее, я сразу потерял из виду зад в клетчатом платье, и поскольку больше никого и не знал, то просто шел в общем потоке и вертел белобрысой головой с топорщащимися ушами.Так я дошел до второго этажа, пристроившись за каким-то потоком детей. На двери, в которую втягивались дети, было написано «2А», и я понял, что мне туда еще рановато.И повернул обратно, медленно бредя по пустеющему коридору и изучая надписи.Дверь «1В» оказалась на другом этаже. В коридорах уже не было ни учеников, ни учителей, только кучки растроганных родителей.Я самостоятельно прошествовал к своей двери, постучал и вошел.Спаниэль Акимовна уже начала что-то говорить у доски, и повернулась ко мне с не слишком довольным лицом. Я опять подумал, что, наверное, она часто лает, когда сердится, даже если нет микрофона, пробормотал «Извините» и вручил Спаниэлю свой букет.Как сейчас помню, это были гладиолусы. Рыжие такие, тяжелые, длинные гладиолусы, которые весили, как половина меня. Избавившись от тяжелого груза, я поплелся к задним рядам, потому что первые, разумеется, были уже заняты.С моим мелким (тогда) ростом мне было видно только бант впереди сидящей девочки, и я смирился со своей участью, достав тетрадки и прорисовав в них все положенные в первый день два (с переменой) часа.Я просидел за последней партой, один, все шесть лет. Но это уже совсем другая история...А сегодня я вдруг подумал: интересно, жива ли спаниэль Акимовна? Должна быть жива, ведь всего-то прошло 18 лет. Поди, на пенсии сидит, чаек попивает – и лает, лает даже без микрофона своим сердитым голосом, тряся седыми кудряшками. А может быть, даже снова пошла смотреть линейку, после которой испуганные малыши с огромными гладиолусами гуськом втягиваются в двери классов – на долгие следующие десять лет...Как хорошо, что мне больше туда не надо. Никогда.