Картина прощения

— Может попробуешь нарисовать людей? Все время сплошные пейзажи, да растения.

— Меня люди не интересуют, — отрезала девушка. Они слишком... слишком... — задумалась она на миг. — Слишком приземленные, что ли? Нет... сложно подобрать подходящее слово для этих существ. Их душы какие-то... пустые, тусклые и до жути скучные.

— Я тоже такая душа?

— В целом, да, — ответила художница, продолжая творить своей кистью в руках.

В этом мире не было людской суеты, которая мешалась бы под ногами. Лишь бесплотные душы, которые витали в пространстве, словно призраки. Они расцвечивали этот мир своими красками, будто свет, пропущенный через витражное окно. А их голоса звучали, как зов кита, донося звуки, словно эхо из-под толщи воды.

Девушка отвергла человечество, нарисовав свой собственный мир, сотканный из тишины и красок. Она вполне хорошо чувствовала себя в одиночестве.

Художница завершила очередную картину, вдохнув в нее новую жизнь.

— Здравствуйте, — спокойно произнесла новая душа, излучая мягкий бирюзовый свет.

— Что отражает данная картина? — поинтересовалась сиреневая душа.

На картине отображался лес, в средине которого простирается поляна, проросшая мягкой травой. Деревья плотным кольцом окружали ее, словно стражи, не пропускающие ни единого солнечного лучика. Легкий полумрак царил под сенью ветвей, играя тенями и создавая ощущение умиротворения. Холодноватые оттенки зелени не лишены ощущения тепла, рождая чувство покоя и уюта.

— Оно олицетворяет невозмутимость. В этот лес никто не может проникнуть, ибо оно защищено честностью и равнодушием.

Художница, с ног до головы измазанная красками, не могла оторвать взгляд от своего творения, восхищаясь каждой ее деталью.

— Все равно ведь в скором временем наскучит, — проворчала сиреневая душа.

— Ты права. Мне бы хотелось, чтобы мои картины вечно жили в моем сердце, но они – зеркало моей души, слишком откровенны, слишком оголенные.

— Тогда зачем продолжаешь рисовать, давая надежды другим душам?

— Наслаждаюсь мгновением, пока эта искра горит, — ее глаза, еще недавно искрившиеся вдохновением, потускнели. — Хотя, она мне уже не нравится.

— Почему? Ты ведь несколько дней усердно работала над ним.

— Надо было брать чуть более теплые оттенки. В ней мало тепла. Эта картина слишком холодная, — дрожь пробежала по телу, словно от прикосновения льда.

Она знала, что через какое-то время данная картина достигнет эта участь, но не столь быстро. Иногда же она вовсе заточала некоторые души в темнице, с их отвергнутыми картинами.

— Что меня ждет? — прошептала бирюзовая, как обреченная.

— Ты останешься. Пока что ты мне нужна. А вот сиреневая... в темницу! Надоела уже со своим негативом.

— Что?! НЕТ, ПОСТОЙТЕ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!

Стражи , бесчувственные и безмолвные, силой уволокли сиреневую душу. Другие душы, охваченные ужасом, прятались в углах, но были и те, кто злорадствовал. «Там тебе и место!», «Ну наконец-то эта вечная зануда перестанет отравлять нам жизнь», — ликовали они.

А художница продолжала творить, меняя души, словно перчатки. То цвет не тот, то атмосфера не та, то оттенок фальшивый, то картина мертва. Бесконечная самокритика, вечный поиск совершенства, даже зная, что ее талант затмевает все сущее во вселенной.

Однажды, когда она в очередной раз пыталась создать шедевр, ее посетило необъяснимое беспокойство, словно предчувствие беды. С каждым мгновением тревога нарастала. Дышать становилось все труднее, краски ускользали из рук, и ее мир стремительно терял свои цвета, превращаясь в серую безжизненную пустыню.

И тогда, словно обезумев, она схватила ведро и вылила в него все краски, что были в мастерской. Яростно и беспорядочно, дрожащими руками, она швыряла краску на стены, на столы, на холсты, на окна, словно пытаясь уничтожить саму себя.

— Нет! Не надо! Я НЕНАВИЖУ ЭТО – закричала она, опрокинув ведро.

Краска залила ей глаза, и тьма поглотила ее зрение.

Души застыли в ужасе, гадая, что их ждет. Художница же впала в глубокое отчаяние. Несколько месяцев она пролежала в постели в своей мастерской, словно мертвая. Никого не впускала, почти не ела, исхудала до неузнаваемости. Каждую ночь она скулила и плакала, как потерянный щенок.

— Милая, почему ты так с нами поступаешь? – пронеслись голоса в ее голове, словно эхо из другого мира.

— Кто здесь?! Я же сказала, чтобы ко мне никто не входил! – закричала она в исступлении.

— Что-то случилось? – раздался голос стражей.

— Зачем вы впустили сюда души?

— Но мы никого не пускали. Здесь никого нет.

Художница была в недоумении. «Показалось», – подумала она. Но слова призрачных голосов засели в ее голове, словно заноза.

«Как я с ними поступаю? В каком смысле? С кем? Я ведь ни с кем не разговариваю, кроме душ, конечно. А... души, что ли? А как я с ними поступаю?».

Она приказала привести сиреневую душу. Это была единственная душа, с которой она провела хоть сколько-нибудь времени.

— Вы меня звали? – сухо произнесла душа.

В ее голосе художница услышала отчаяние, тревогу и одиночество. Ей стало не по себе.

— Ты в порядке?

Душа была удивлена. Художница никогда не интересовалась никем, кроме себя.

— Почему вы задаете этот вопрос? Непривычно слышать такое.

— Что? Правда?

— Да. Вы никогда не интересовались состоянием душ.

— В самом деле? – удивилась художница.

Сиреневая душа, словно набираясь храбрости, тихо вздохнула.

— Ты хочешь что-то сказать? Почему ты так отчаянно вздыхаешь?

В ответ – молчание. «Неужели ушла?», но девушка чувствовала ее присутствие.

— Эй, ты чего молчишь? Я же знаю, что ты здесь.

Сиреневая душа, словно после долгих лет страданий, тихо разрыдалась.

— Ты плачешь...?

В полумраке она начала ощупью искать душу, чувствуя ее отчаяние, и внезапно, словно прозрев, обняла ее.

— Что с тобой? Кто тебя обидел, милая моя?

— Ты, – прошептала душа. – Ты даже не представляешь... – ее голос становился все громче. – Даже не представляешь, сколько твоих слов меня ранили.

Художница оцепенела. Она не знала, что сказать.

— Как? Когда? Я бы никогда...

Не дав ей закончить фразу, душа раскрылась перед ней, и художница прочувствовала все ее раны, всю боль, все обиды, которые всплывали в ее голове одна за другой, словно кадры старого кино.

— И эти раны ты наносила не только мне, но и другим. Этот мир с каждым днем становился все более серым. Все души кричали тебе об этом, а ты заметила это лишь тогда, когда он почти погас. Все они теряют свои краски из-за твоих обидных слов.

— Ты тоже потеряла свой цвет, не так ли? – виновато спросила слепая художница.

— Верно.

— Ты права, – подняла она голову, полную слез. – Я думала только о себе, только о своих ранах. И эти раны я превращала в искусство, потому что никто не воспринимал их всерьез. Но я зашла слишком далеко, и мои мечты убили меня.

— Ты слишком зациклилась на своих ранах, пытаясь их исцелить. Но ты не понимала, что они всегда будут с тобой, пока ты сама не отпустишь их. Тебя убивает прошлое. Выбрось его, как мусор. Все ненужное надо выбрасывать, знаешь?

— Верно. Мои раны и мои мечты сгубили не только меня, но и окружающих.

Слепая художница снова обняла душу и тихо заплакала, прошептав: «Прости...».

После этого она вновь взяла кисть в руки. Но на этот раз она не просто рисовала, а чувствовала отчаяние своих маленьких созданий. Полотно было самым большим из всех, что у нее были. Оно ждало своего часа, чтобы стать холстом для самой важной картины в ее жизни. И этот момент настал. Пальцы скользили по холсту, словно ведомые невидимой рукой. Они не просто рисовали, они чувствовали.

Через месяц, завершив свой самый важный шедевр, она собрала все души. Даже тех, кто томился в темнице.

— В эту картину я вложила все свои и ваши эмоции. Она – мое прощение за то, что я причинила вам столько боли. Простите меня, пожалуйста.

Души были поражены. Некоторые плакали. Презентация картины проходила лучше, чем она ожидала. Многие простили ее, но были и те, кто не готов был сделать это.

— Я понимаю, что не все простили меня, но я постараюсь загладить свою вину. Простите меня еще раз.

Она извинялась каждый день, сколько бы времени это ни заняло. Она хотела измениться, стать лучше, чем была прежде.

— Знаешь, сиреневая душа, сейчас, когда я слепа, я вижу гораздо больше, чем когда была зрячей.

— Не могу не согласиться, — улыбнулась она.