Как раньше уже не будет

Он стоял, вцепившись пальцами в край дверного проема так, что костяшки побелели. Вика подошла к нему тихо, как умела только она, и робко коснулась его плеча.

— Петь? Что там? Кто звонил? — её голос дрожал, он был таким теплым, живым, контрастирующим с тем ледяным вакуумом, который стремительно заполнял нутро Карасёва.

Он медленно повернул голову. Его взгляд, обычно сфокусированный на ней, сейчас прошел сквозь неё, уставившись в пустоту стены за её спиной. Зрачки расширились, заняв почти всю радужку.

— Ничего, — ответил он, и этот голос Вика не узнала. Он был глухим, лишенным интонаций, словно говорил не человек, а механизм. — Всё в порядке, Вик. Иди за стол.

Она не сдвинулась с места. Она чувствовала, как от него исходит холод, такой мощный, что воздух вокруг них словно застыл.

— Ты не в порядке, — настойчиво сказала она, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Ты белый как мел. Скажи мне, что случилось. Мы же вместе, помнишь?

Петя дернулся, когда она попыталась взять его за руку. Этот жест — отстраненность — ударил её сильнее, чем любая грубость. Он посмотрел на свою руку, а затем на Вику, словно пытаясь вспомнить, кто она такая и почему она здесь. На секунду в его глазах промелькнула паника, настоящая, первобытная, но тут же сменилась жесткой, холодной пеленой.

— Уходи, — прошептал он, но в этом шепоте уже слышался металл.— Я никуда не пойду, пока ты мне не скажешь...Петр резко развернулся, и его плечо задело Вику, оттолкнув её к стене. Он не заметил этого, или ему было всё равно. Он начал ходить по коридору из угла в угол, как зверь в клетке. Его руки судорожно шарили по полкам, по столу, перекладывая вещи, ища что-то, что помогло бы ему вернуть контроль над миром, который только что рухнул.

— Нужно было раньше... — бормотал он сам себе, не обращая внимания на Вику. — Они не поймут, если я не отвечу... Теперь все иначе. Теперь правила другие.

Он подошел к вешалке, выудил из кармана пальто ключи, звякнувшие о пол, и поднял их с пола с какой-то пугающей поспешностью. Его движения стали резкими, дергаными.

— Петь, остановись! — Вика схватила его за рукав, пытаясь остановить этот бег по кругу. — Ты сходишь с ума! Посмотри на меня!

Парень резко остановился. Он повернулся к ней, и на мгновение в его глазах снова проступил прежний Петя — испуганный, потерянный, ищущий защиты. Но потом он сжал её ладони своими пальцами — так сильно, что ей стало больно, — и отшвырнул их от себя.

— Это не игра, Вика, — процедил он сквозь зубы, глядя на неё уже как на чужого человека, как на помеху. — Это война. И ты здесь — лишняя. Не лезь, если не хочешь сгореть.

Он не оглянулся, когда выходил. Дверь захлопнулась с глухим стуком, от которого по стенам прошла дрожь. Вика осталась стоять в коридоре, глядя на пустой дверной проем, и в ушах у неё продолжала звучать музыка, которая теперь казалась похоронным маршем.

Она поняла: того человека, который ещё час назад смеялся с ней на кухне, больше нет. Остался только Карась, для которого теперь не существовало ничего, кроме мести.

                                             ***

Карасев вернулся через два часа. Воздух в квартире стал другим — тяжелым, пропитанным запахом табака, дешевого одеколона и пороховой гари. Вика, всё это время просидевшая в кресле в гостиной, не зажигая света, вздрогнула, когда ключ скрежетнул в замке.

Он не вошел — он ввалился, как раненый зверь. Вся его парадная рубашка, еще недавно идеально выглаженная, была в бурых пятнах. Лицо — в кровоподтеках, глаза — безумные, пустые, лишенные даже тени того «Лучика», который она так любила.

— Петь... — она вскочила, бросаясь к нему, протягивая руки, чтобы коснуться его лица. — Господи, что с тобой?

Он даже не взглянул на неё. Его дыхание было хриплым, рваным. Когда Вика коснулась его плеча, Пётр дернулся, как от удара током, и с размаху оттолкнул её. Сила, с которой он это сделал, была пугающей — Вика отлетела к стене, больно ударившись плечом о косяк.

— Не трогай! — прорычал он. Это был не голос человека, а рык.

— Петя, остановись, я же хочу помочь... — её голос срывался на всхлип. Она снова сделала шаг вперед, наивно пытаясь пробиться сквозь эту стену ярости.Он схватил её за плечи. Его пальцы впились в кожу так, что она вскрикнула. Он прижал её к стене, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. В его зрачках не было ничего, кроме ярости войны.

— Помочь? — он горько усмехнулся, и эта гримаса была страшнее любой угрозы. — Ты хочешь помочь мне? Ты — кукла. Ты живешь в своем выдуманном мире с красивыми платьями и своими книжками. Ты не понимаешь, куда ты вляпалась!

Петр стоял спиной к ней, тяжело опираясь на столешницу. Его плечи подрагивали от напряжения, рубашка прилипла к спине. Вика видела, как он сжимает челюсти — так сильно, что желваки ходили ходуном.

— Ты не понимаешь, — глухо выдохнул он, не оборачиваясь. — Ты всё еще думаешь, что меня можно «вернуть». Что я всё еще тот парень из машины.

— А ты не понимаешь, — ответила Вика, подходя ближе. Она больше не дрожала. В ней закипала та самая ярость, которую он так долго в себе копил. — Ты думаешь, я испугаюсь твоей крови? Или твоих криков?

Она резко развернула его за плечо. Петр был готов оттолкнуть её, готов был выплеснуть накопленную боль в крике, но, увидев её глаза, замер. В них не было страха — только пугающая, первобытная решимость.

— Я не «кукла», Петя, — сказала она, и её голос прозвучал тише, но тверже стали. — Я — то единственное, что у тебя осталось живого. И ты не посмеешь меня вычеркнуть.

Парень издал звук, похожий на стон, в котором смешались ненависть к себе и невыносимая тоска. Он схватил её за затылок, пальцы запутались в её волосах, и в следующее мгновение он впился в её губы — не с нежностью, а с диким, животным голодом.

Это был поцелуй-прощание, поцелуй-отчаяние. В нем было столько боли и такого бешеного, ослепляющего желания, что воздух вокруг них словно электризовался. Он прижал её к себе так сильно, будто пытался буквально вплавить её в свое тело, чтобы ни одна пуля, ни одна беда не могли их разделить. Вика отвечала ему с такой же остервенелостью, кусая губы, царапая его спину, вбирая в себя этот хаос.

Они целовались, пока не закончился воздух, пока реальность вокруг — с её звонками, трупами, угрозами и распадающейся империей — не перестала существовать.

Когда они, наконец, отстранились, тяжело дыша, в комнате стало невыносимо тихо. Петя смотрел на неё, и в его глазах, всё еще затуманенных страстью, читался ужас. Он понял: сейчас, в эту минуту, он окончательно перешел черту. Он сделал её своей сообщницей, своей единственной слабостью, за которую его — и её — теперь убьют.

Вика видела это в его глазах. Она знала, что с этого момента пути назад нет. Завтрашний день уже не имел значения. Они стояли посреди этого разрушенного мира, прижавшись друг к другу, и оба понимали: жизнь, которая была до этой секунды, закончилась навсегда.