Глава 4

«Некоторые встречи не случаются случайно. Просто ты ещё не знаешь, зачем именно они произошли».

Утро обняло город липким жаром — привычным для Майами, но всё равно удушающим. Я шла по улице, прячась в зыбкой тени пальм, словно в ней было хоть что-то спасительное. Кожа липла к ткани рубашки, мысли — к воспоминаниям о прошедшей ночи.

Это не жара не давала мне спать. Не новый матрас, не шорохи чужой квартиры. А музыка.

Музыка, будто вырванная из моих собственных снов. Голос — низкий, надломленный, тревожный. Гитара — тонкая, как нерв. Каждое слово будто знало, куда ударить. Я не просто услышала. Я почувствовала. Узнала.

Это была она. Та самая девушка за стенкой.

Теперь она сидела в углу маленькой кофейни, будто случайно вписанная в это утро, как карандашная наброска в масляный пейзаж. Чёрный кофе в руках, волосы собраны в небрежный пучок, тень от ресниц падает на щёку. Она казалась здесь лишней и одновременно единственно настоящей.

Я остановилась у входа, сделала вид, что ищу место. Все столики заняты. Все — кроме того, где сидела она.

Где-то внутри меня что-то дрогнуло. Я не была смелой. Я никогда не была смелой. Но сейчас что-то тянуло меня к ней — как музыка ночью. Как голос, который звучал во мне до сих пор.

— Извини... можно присяду? — спросила я, стараясь говорить ровно. — Тут... больше нет мест.

Она подняла глаза. И посмотрела. Словно увидела меня насквозь. Несколько секунд — и кивок. Почти невидимый.

— Конечно.

Я села. Почувствовала, как колотится сердце — слишком громко. Как будто она могла его услышать. Я старалась не смотреть прямо на неё, но взгляд всё равно скользил — по рукам, по линиям ключиц, по уголкам губ. Её лицо было как песня без слов — знакомое, но непонятное.

— Спасибо. Я... кажется, видела тебя раньше, — начала я, будто невзначай. — Мы, кажется, соседи. Через стенку.

Она чуть заметно кивнула.

— Да. В этих стенах сложно остаться незамеченной.

— Ты... пела. Ночью.

Тишина.

Она не ответила сразу. Лишь на долю секунды замерла, как будто внутри неё оборвалась струна. Потом вновь встретилась со мной взглядом.

— Не знаю, о чём ты.

— Ты знаешь, — прошептала я. — Это была ты. Я слышала. Я узнала голос.

Она сжала чашку сильнее. Её пальцы были тонкими, почти хрупкими. Она снова опустила глаза, но я заметила — что-то в ней сдвинулось.

— У тебя хороший слух.

— Когда музыка такая... её невозможно не услышать.

Она не ответила. Но и не отвернулась. В этой тишине было что-то настоящее. Уязвимое. Почти интимное.

— Ты не сказала, как тебя зовут, — осторожно добавила я.

— Лея. Просто Лея.

Она посмотрела прямо в меня. Глубоко. Слишком. В её взгляде было что-то тихое и уставшее, как у человека, который слишком долго держал себя за края.

[Билли]

Лея. Имя, которое родилось на языке ещё до того, как я подумала. Потому что в этом городе я не могу быть собой. Потому что имя «Билли Айлиш» — это шум, маска, цепь. А «Лея»... Лея — это никто. И в этом было что-то почти освобождающее.

Я не хотела, чтобы кто-то подходил. Не хотела, чтобы меня кто-то знал. Но она — была другой. Её голос дрожал, но в нём было что-то настоящее. Как будто она тоже прячется. Как будто узнала меня не по имени, а по тишине.

Флэшбек.

Аэропорт. Толпа. Крик.

— БИЛЛИ!

Громкий, режущий. Как будто меня выстрелили этим именем. Папарацци выпрыгнули, будто звери из клетки. Вспышки, руки, крики. Я втягивалась в худи, как в панцирь. И всё равно слышала — они кричат не ко мне. К образу. К продукту. Я — это не я.

С тех пор я начала придумывать имена. Ложные, мягкие, ничем не примечательные. Чтобы хоть на минуту снова стать невидимой. Чтобы не чувствовать, как меня разглядывают, глотают глазами, как рвут на части.

Конец флэшбека.

— Необязательно звать меня по имени, — сказала я, стараясь звучать спокойно. — Мы ведь просто соседи, да?

Она кивнула, и её лицо немного смягчилось.

— Хорошо. Тогда скажи... ты всегда поёшь по ночам?

Я отвела взгляд в окно.

— Только когда не могу спать.

— Значит, часто?

Я не удержалась от улыбки. Тонкой, искренней, неигранной.

— Очень часто.

Она смотрела на меня внимательно. Но без нажима. Я чувствовала: она не собирается требовать объяснений.

— Мне... это помогло, — сказала она чуть позже. — Твоя песня. Не знаю, о чём она. Но как будто ты спела то, что я не могла сама сказать.

Я вздохнула. Глубоко. Это было... странно. И тепло. Быть услышанной не толпой, не в микрофон. А вот так — по-настоящему.

— Я не пела для кого-то. Просто — чтобы выжить.

Она кивнула. И потом, с мягкой, почти детской усмешкой сказала:

— Мне повезло со стенкой.

И в этот момент — что-то сдвинулось. Почти неуловимо.

[Валери]

Мы пили кофе и какао, и казалось, что весь мир отступил. Я ловила себя на том, что больше не хочу сидеть просто так.

— Хочешь... пройтись? — сказала я, удивившись себе.

Она чуть приподняла брови, затем посмотрела в окно.

— Почему бы и нет. Иногда в стенах слишком душно.

Мы вышли. Улицы были залиты солнцем, город шумел своей обычной, чужой жизнью. Но рядом с ней я чувствовала нечто странное — как будто всё вдруг стало тише.

Мы шли молча, мимо витрин и лавок. Мимо роз, рассыпанных у порога, мимо старой собаки, дремавшей в тени. Я слушала её шаги. Слушала, как тишина между нами становится легче.

— Ты давно здесь? — спросила я, почти шёпотом.

— Пару недель. — Она пожала плечами. — Я не задерживаюсь.

— Переезд?

— Скорее... бегство.

И я не стала спрашивать больше. Потому что сама знала, что значит бежать.

[Билли]

Она шла рядом, не вторгаясь. Не цепляясь. Я впервые почувствовала, что могу просто быть.

Когда она спросила, всегда ли я одна — это было как будто о многом сразу.

— А ты? — спросила я в ответ.

Она чуть опустила глаза.

— Почти всегда.

— Тогда мы с тобой — почти.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то живое. Что-то, что я не хотела терять.

[Валери]

Мы завернули в переулок, и запах цветов смешался с морской солью. В этой тесной улочке было странно легко дышать.

— Я знала, что это ты, — сказала я. — С самого начала. По голосу. По тому, как ты молчишь.

— Я старалась быть незаметной.

— У тебя плохо получается.

Она усмехнулась. А потом замолчала. Но не ушла. И я почувствовала, что в её тишине мне становится легче.

— Мне правда понравилась твоя музыка, — сказала я. — В ней... боль. Но она будто не давит, а выпускает.

— Потому что я не умею по-другому, — тихо ответила она. — Пишу только тогда, когда совсем не могу держать в себе.

Я сделала вдох. Потом:

— Ты можешь... спеть ещё?

Она посмотрела на меня. Долго.

— Может быть. Когда-нибудь. Не сразу.

— Я подожду.

Это не было просьбой. Не было надеждой. Просто — правда. Я подожду.

Потому что в этом мире она звучала как я.

И, кажется, с этого утра всё стало меняться.