Глава 12. Возвращение

Она уехала тем же утром. Сборы были недолгими: вещи, которые она привезла месяц назад, всё ещё лежали в чемодане — она почти не распаковывалась. Как будто знала, что не задержится. Она сложила свитера, джинсы, ноутбук — теперь пустой, без единого файла, — и закрыла крышку.

Квартиру она покидала осторожно, словно боялась разбудить кого-то. Проверила плиту, закрыла окна, задёрнула шторы. Прошлась по комнатам, прощаясь. В гостиной её взгляд упал на книжный шкаф — там, на полке, всё ещё стоял томик Набокова, который Тео читал вслух в их первый долгий вечер. Она взяла его, полистала, но не нашла той страницы. Поставила обратно. В спальне остановилась перед туалетным столиком. Шкатулка стояла на месте, но она не стала её открывать — знала, что внутри пустой холст и серебряный перстень с чёрным камнем. Она оставила их там, где они пролежали сорок лет. Пусть лежат дальше.

В прихожей надела пальто, подняла воротник и вышла, не оглядываясь.

Петербург провожал её снегом — мокрым, ноябрьским, который таял на асфальте, оставляя тёмные лужи. Она шла по Петроградской к метро, и знакомые дома — жёлтое здание с колоннами, арка, ведущая во двор, вывеска аптеки на углу казались уже чужими. Или она сама стала чужой этому городу. Такси до вокзала, платформа, поезд. Она села у окна и смотрела, как пригороды сменяются лесами, леса — полями. За четыре часа за окном ничего не изменилось: серое небо, серый снег, серые деревья. Но внутри что-то менялось. Она чувствовала, как пустота, которая сопровождала её последние сутки, начинает заполняться. Не мыслями, а чем-то другим.

Москва встретила её шумом, толпой и запахом метро — тем самым, который не спутаешь ни с чем. Она добралась до дома, занесла чемодан, сняла пальто и села на стул посреди прихожей.

Тишина была другой — не та, что после сеансов и ухода Тео. Просто обычная тишина квартиры, в которой никого нет. И впервые за долгое время она не хотела, чтобы кто-то пришёл.

Первая неделя прошла как в тумане. Она спала до полудня, ела что придётся, подолгу стояла у окна, глядя во двор. Московский двор был не похож на петербургский: никакого колодца, никакого жёлтого фонаря — просто прямоугольник асфальта, мусорные баки, припаркованные машины. Но однажды вечером, когда она по привычке выглянула в окно, то вздрогнула. Во дворе горел фонарь. Обычный, московский, с белым, а не жёлтым светом. Она замерла на секунду, вглядываясь в пустоту под ним. Никого. Она выдохнула и задёрнула шторы.

Лицо матери вернулось на четвёртый день.Она сидела на кухне, чистила апельсин, и вдруг — без усилия — увидела её. Не всю, а фрагментом: как мама щурилась, когда резала лук. Просто движение век, морщинка в уголке глаза. Даша замерла с апельсином в руке. Она не пыталась вызвать это воспоминание — оно пришло само. И она поняла: то, что она отдала, не вернётся никогда, но то, что уцелело, — оно теперь будет с ней. Она положила апельсин на стол и заплакала. Впервые за всё время. Не от боли, от облегчения. Она всё ещё помнила.

Недели через две она впервые села за стол. Не за ноутбук — за стол с блокнотом и ручкой. Ей хотелось писать от руки. Медленно, не спеша, чувствуя, как перо цепляется за бумагу. Она не планировала новую книгу, не придумывала сюжет. Просто выводила слова, которые приходили сами: «После долгой зимы всегда приходит весна». Она перечитала написанное. Это было так просто, так наивно, так... не гениально. Но это было её.

Она продолжала писать. Не книгу — заметки, обрывки, воспоминания. О Петербурге, о жёлтом фонаре, о человеке, который не дышал. Она не пыталась превратить это в роман. Просто хотела сохранить, чтобы не забыть.

Однажды вечером, когда за окном уже темнело, а на столе горела лампа, она открыла чистую страницу и написала первую строчку: «Эта история началась с того, что я разучилась писать. И закончилась тем, что я научилась жить».

Она поставила точку и отложила ручку. За окном, в московском дворе, горел белый фонарь, но она не стала задёргивать шторы.Месяц спустя позвонила тётя Ирина. Голос у неё был странный — не встревоженный, не грустный, а скорее удивлённый. Даже весёлый.

— Дашка, ты не поверишь. Я сегодня подошла к мольберту, а там пусто.

Даша замерла с телефоном у уха.

— В смысле — пусто?

— В прямом. Я сорок лет писала одного и того же человека на мосту. Каждый день, как одержимая. А сегодня села, взяла кисть — и ничего. Он ушёл. Я не знаю, как это объяснить. Просто ушёл. И я... — она замолчала.

— И ты? — подтолкнула Даша.

— Я впервые за сорок лет не знаю, что рисовать, — сказала Ирина. — И знаешь что?

— Что?

— Мне не страшно, мне легко. Как будто я сбросила что-то, что давило на плечи сорок лет и не давало дышать.

Даша закрыла глаза. Перед ней на мгновение всплыло лицо — высокий лоб, тёмные волосы, карие глаза, поглощающие свет. Но теперь она знала: они могли не только забирать, они могли отдавать.

— Это хорошая новость, тёть Ириш, — сказала она.

— Ты думаешь?

— Я знаю.

Они помолчали. Потом Ирина спросила — осторожно, как ходят по тонкому льду:

— Дашка, а ты... ты с ним виделась?

— Да, — ответила Даша. — Виделась.

— И что?

— Я его отпустила. И он ушёл.

Ирина долго молчала. Потом выдохнула — длинно, с присвистом.

— Вот, значит, как, — сказала она. — Вот почему он перестал мне сниться. Ты его отпустила. За нас обеих.

— За нас обеих, — подтвердила Даша.

Они попрощались. Даша положила телефон на стол и долго сидела, глядя на лампу. Потом встала, подошла к окну. В московском дворе горел белый фонарь. Она смотрела на него и впервые не искала под ним тени. Там никого не было и это было правильно.

Она вернулась к столу и перечитала первую строчку своей новой книги: «Эта история началась с того, что я разучилась писать. И закончилась тем, что я научилась жить».

Потом взяла ручку и добавила под ней ещё одну. Всего три слова. Она ещё не знала, станут ли они эпиграфом, посвящением или первой фразой следующей главы, но они были правдой.

Она закрыла блокнот и выключила лампу.