Глава 4. Цена

Шла вторая неделя, и Даша сама не заметила, как их встречи перестали быть просто ритуалом.

Поначалу всё было по-деловому: он приходил, она называла воспоминание, он забирал и уходил. Пять минут, не больше. Но где-то после третьего или четвёртого сеанса — она потом уже не могла вспомнить, когда именно, — Тео задержался. Просто остался стоять у книжного шкафа, разглядывая корешки. Потом достал томик Набокова, открыл наугад и прочитал вслух короткий абзац, который Даша не помнила, хотя перечитывала «Дар» трижды. Он читал негромко, ровно, и от его голоса строчки становились другими, будто проступал второй смысл, спрятанный между слов.С того вечера повелось: после каждого сеанса он оставался на час, иногда на два. Они говорили — вернее, говорил он, а она слушала.

Оказалось, Тео знал литературу так, как не знает никто из живых. Не потому, что был умнее, потому что он там был. Он помнил, как Блок читал «Незнакомку» в нетопленой квартире на Лахтинской, и голос у Блока был глуше, чем можно представить по записям. Он сказал, что Достоевский боялся темноты и спал при свече до последнего дня, и добавил: «Я приходил к нему дважды, но он оба раза отказался. Сказал, что своих демонов у него хватает». Он рассказывал о Париже двадцатых — о том, как русские эмигранты пили дешёвое вино и спорили о Боге, и кто-то всегда плакал к рассвету. О послевоенном Ленинграде, когда город был серым от пыли и надежды, и поэты читали стихи в подвалах, а он стоял в углу, слушал, и выбирал.

Даша ловила себя на мысли, что ждёт его не только ради сеансов и слов, которые польются после. Она ждала его голоса, историй. Его странного, нечеловеческого присутствия, которое вдруг стало необходимым. Однажды она поймала себя на том, что заваривает чай на две чашки — и задёрнула штору на этом чувстве, не дала себе додумать.

За эти две недели она отдала ему больше, чем планировала: вкус бабушкиного варенья, имя школьной подруги, лицо первой учительницы, кличку собаки, которая жила у них, когда Даше было шесть. Мелочи. Так она себе говорила. Мелочи, которые не жалко. Он брал её за руку — ледяную, неживую, — и она закрывала глаза: темнота, образ, пустота. А потом слова: лёгкие, чистые. Редактор звонил через день и повторял с интонацией, которую она уже выучила наизусть: «Дашенька, это другой уровень. Продолжайте». Она продолжала.

А на исходе второй недели случилось то, чего она не ожидала.

Даша сидела за ноутбуком, дописывала сцену — главная героиня вспоминала мать, — и вдруг, посреди абзаца, остановилась. Захотелось проверить. Просто закрыть глаза и вызвать в памяти собственное воспоминание: мама, утро, кухня, завтрак перед школой. Она уже знала, что после сделки воспоминания тускнеют, — с этим она смирилась. Но мать... мать она не отдавала.

Она закрыла глаза. И не увидела ничего.Даша открыла глаза, часто заморгала, как будто это могло помочь. Закрыла снова. Та же стена. Она знала, что мать у неё была, — знала имя, дату рождения, дату смерти. Знала, что они жили вдвоём после развода. Но лицо... лица не было. Ни улыбки, ни рук, ни голоса. Только белый шум, как от старого телевизора после отключения сигнала. Она вскочила из-за стола, прошлась по комнате — два шага в одну сторону, два в другую. У окна остановилась, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном горел жёлтый фонарь, тот самый. Она смотрела на него и пыталась успокоить дыхание.

Тео пришёл вечером, без стука, как всегда. Даша стояла посреди гостиной, скрестив руки, и, едва он перешагнул порог, выпалила:

— Я не могу вспомнить лицо матери.

Он остановился. Снял пальто — медленно, аккуратно, как делал всегда, — и повесил на вешалку. Прошёл в комнату, опустился в кресло. Только после этого поднял на неё глаза и сказал ровно:

— Так и должно быть.

— Что значит «так и должно быть»? — она шагнула к нему, голос звенел. — Я не отдавала её. Я отдавала мелочи. Вы сказали — мелочи!

— И вы отдавали мелочи, — ответил он. — Но память — не шкаф с ящиками, Дарья. Это паутина. Вытягиваешь одну нить — дрожит вся сеть. Вы отдали море и вместе с ним ушло всё, что было связано с морем. Вы отдали подругу — ушла школа. Школа связана с домом. Дом — с матерью. Она исчезла не сразу. Постепенно. Вы просто заметили только сейчас.

Даша смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает ярость — глухая, тёмная, какой она давно не испытывала. Не на него, на себя.

— Вы могли бы предупредить, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Да, — согласился он. — Мог бы.

— Почему не предупредили?

Он помолчал. Потом ответил без вызова и насмешки. Скорее с профессиональной оценкой, как у врача, который решает, сказать ли пациенту всю правду:

— Потому что вы бы отказались. А вы нужны мне.

— Нужна? — она отступила на полшага. — Зачем? Чтобы написать книгу? Чтобы вы могли её забрать, как забираете всё остальное?

Он поднялся с кресла и подошёл к окну. Встал спиной к ней, глядя во двор.

— За четыреста лет, — заговорил он негромко, — я заключил десятки сделок. Художники, поэты, композиторы. Они приходили со своим страхом и гордыней. Я давал им то, что они просили. И забирал плату. Но никто — слышите, Дарья? — никто из них не писал обо мне. Они забывали меня сразу после сделки. А вы сели и написали тридцать страниц о городе, который стоит на воде и тьме, о демоне, который не дышит, о любви, которая разрушает. Вы не забыли меня, вы впустили меня в текст. Сделали персонажем. И я впервые за четыреста лет захотел узнать, чем всё закончится.

Он повернулся. Карие глаза смотрели на неё в упор.

— Я не лгу, Дарья. Это моё единственное правило. Я не рассказываю всего, но я не лгу. И я не хочу, чтобы вы исчезли. Поэтому я скажу то, чего не говорил никому. Вы можете дописать книгу и издать её, но если вы допишете до конца — вы исчезнете. Не умрёте. Хуже. Вы станете частью Изнанки. Как я, как все, кто не смог остановиться. Ваша книга останется, а вас не будет.

Она выдохнула — сама не заметила, что задержала дыхание.

— Почему вы говорите мне это сейчас?

— Потому что вы спросили про мать, — ответил он просто. — И потому что я не хочу, чтобы вы исчезли. Я не знаю, что это за чувство. У меня нет для него названия, но оно похоже на сожаление. Если бы я умел сожалеть.

Он отошёл от окна, взял пальто с вешалки.

— Я приду послезавтра, — сказал он, не оборачиваясь. — Если вы ещё захотите продолжать.

И вышел.

Даша долго стояла посреди комнаты. Потом села за ноутбук. Открыла файл. Там, на тридцатой странице, была сцена, которую она написала вчера: героиня стоит на мосту и смотрит в чёрную воду, а рядом стоит демон и молчит. И героиня говорит: «Я тебя не боюсь». А демон отвечает: «Зря». Даша прочитала эту сцену трижды. Потом закрыла ноутбук и до утра просидела у окна, глядя на жёлтый фонарь.

Она боялась не его, она боялась, что не сможет остановиться.