Пока ты дышишь

В тот день Хогвартс задыхался.Небо над замком было тяжёлым, свинцово-серым, набухшим от дождя, который никак не решался пролиться — словно сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то непоправимого. В коридорах пахло озоном и тревогой, эхо шагов гулко разносилось по каменным стенам, и даже привидения двигались быстрее обычного, словно чуяли беду кончиками своих прозрачных пальцев. Завтрак в Большом зале прошёл в напряжённой тишине, нарушаемой лишь звоном вилок о тарелки и редкими шёпотями, но Драко Малфой ничего этого не слышал. Он сидел на самом краю скамьи Слизерина, вжавшись в стену, и смотрел в пустоту перед собой, механически водя вилкой по тарелке с нетронутым омлетом. Каждое движение в зале отдавалось у него в висках глухой пульсирующей болью — слишком яркий свет, слишком громкие голоса, слишком много людей, которые смотрели на него с подозрением после его побега от Пожирателей. Он знал, что за ним наблюдают. Гарри Поттер то и дело бросал на него короткие настороженные взгляды из-за стола Гриффиндора. МакГонагалл, проходя мимо, чуть задерживала шаг, будто проверяя, не сбежит ли он снова. Даже свой собственный факультет косился на него с опаской — некоторые с презрением, некоторые с жалостью, но большинство просто не знали, как теперь с ним разговаривать. Предатель. Дезертир. Сын Пожирателя, который струсил в последний момент. Он слышал эти шёпоты за своей спиной, чувствовал их на коже, как прикосновение раскалённых игл, и это было почти так же больно, как тогда, когда Люциус Малфой смотрел на него перед тем, как Драко трансгрессировал прочь из поместья в ту самую ночь. Смотрел с разочарованием, с гневом, с презрением — и в этом взгляде Драко прочитал приговор.      Он не мог есть. Не мог думать. Он мог только ждать — ждать чего-то страшного, потому что всё внутри него кричало о том, что беда уже на пороге, что она дышит ему в затылок и тянет свои липкие пальцы к самому дорогому, что у него было. К Элизабет.       Ее не было в зале довольно долго — он сбился со счета. Сначала Драко подумал, что она уехала на рождественские каникулы раньше — она часто так делала, исчезала без предупреждения и появлялась так же внезапно. Но что-то было не так. Он чувствовал это нутром, этим странным шестым чувством, которое появилось у него после того, как он начал следить за ней исподтишка ещё на втором курсе. У неё был особый запах — не духов, нет, что-то другое, едва уловимое, вроде зимнего воздуха и старой бумаги, и этот запах не появлялся в коридорах уже два дня. Его отсутствие было слишком явственным, слишком пустым, как тишина там, где должна звучать любимая мелодия.      Драко поднял голову и посмотрел на стол преподавателей. Там сидел профессор Снейп — её дядя, единственный родственник, оставшийся у Элизабет после того, как её родители погибли во время первой войны. И то, что Драко увидел на лице Снейпа, заставило его сердце пропустить удар. Профессор зельеварения был бледнее обычного — настолько, что его кожа почти сливалась с белым воротником рубашки. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, и его пальцы сжимали край стола так сильно, что костяшки побелели. Он ничего не ел, не пил, не реагировал на обращённые к нему слова. Он просто сидел и ждал — и это было самым страшным свидетельством того, что в мире произошло что-то непоправимое.     Драко почувствовал, как по спине пробежал холод.— Малфой, ты в порядке? — спросил кто-то рядом, но Драко не услышал вопроса. Он уже вставал, отодвигая скамью с громким скрежетом, который заставил несколько голов повернуться в его сторону.— Я не могу здесь сидеть, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно.     Он вышел из Большого зала быстрым шагом, почти бегом, и оказался в пустом коридоре, где эхо его шагов гулко разносилось под высокими каменными сводами. Воздух здесь был холоднее, тяжелее, и пахло сыростью и старым камнем — запахом, который Драко ненавидел всей душой, потому что он всегда ассоциировался у него с ожиданием. С тем липким, тягучим ожиданием, которое предшествует плохим новостям. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.— Что с тобой происходит? — прошептал он в пустоту. — Почему ты так боишься?      И в этот момент — ровно в половине одиннадцатого — он услышал звук. Глухой, мокрый хлопок, больше похожий на то, как если бы тяжёлый мешок с мокрой землёй швырнули о каменный пол. Звук донёсся откуда-то снаружи, со стороны главного двора, и был настолько неправильным, неестественным, что Драко открыл глаза и замер, прислушиваясь. Сердце в груди забилось с такой бешеной скоростью, что кровь зашумела в ушах, заглушая все остальные звуки.      Топот. Множество ног, бегущих по камню. Крики. Чей-то пронзительный женский вопль, переходящий в истерику.      Блондин рванул с места, не понимая, как он оказался в главном дворе. Воздух свистел в ушах, лёгкие горели от быстрого бега, но он не чувствовал ничего, кроме одного-единственного желания — увидеть, проверить, убедиться, что это не она. Что бы там ни случилось, это не должно быть связано с ней. Пожалуйста, только не с ней.     Он пробился сквозь толпу, расталкивая локтями перепуганных студентов, которые стояли полукругом, не решаясь приблизиться к центру двора. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто застыл в оцепенении с широко открытыми глазами, и эти лица мелькали перед Драко, как в страшном калейдоскопе, пока он не вырвался вперёд и не увидел.

      Всё внутри него остановилось. Сердце, лёгкие, кровь — всё застыло, превратившись в ледяную глыбу в груди.       На холодном сером граните, прямо посреди двора, лежало тело. Маленькое, сломанное, изуродованное тело в чёрном платье, которое когда-то было нарядным — он помнил его, она надевала его на Рождественский бал в прошлом году. Ткань была разорвана на спине, прожжена в нескольких местах и насквозь пропиталась кровью, которая уже начала темнеть, сворачиваться и прилипать к гранитным плитам липкими чёрными лужицами. Тонкие ноги, обутые в когда-то белые, а теперь бурые от крови балетки, были подогнуты под себя неестественно, как у сломанной куклы.     Но самым страшным были волосы. Чёрные блестящие волосы, которые Драко так любил разглядывать тайком на уроках, когда она наклонялась над котлом — они были размётаны по камню мокрым хаотичным веером, слипшиеся от крови и грязи. Они закрывали лицо, и это было, пожалуй, самым страшным для Драко — не видеть её лица, не знать, жива ли она, не понимать, что ему делать. Эти волосы были единственным, что он мог идентифицировать. Это были её волосы. Он узнал бы их из тысячи, из миллиона других чёрных волос. В них был особый оттенок — не угольно-чёрный, а глубокий, тёплый, воронёный, с медным отливом, который появлялся только на ярком свету. Юноша узнал бы этот оттенок даже в полной темноте, даже если бы ему завязали глаза и заставили дышать только через рот.— Нет, — вырвалось у него хриплым, почти беззвучным шёпотом, который никто не услышал. — Нет, нет, нет, только не она.     Он хотел броситься вперёд, хотел подбежать, хотел взять её на руки и унести отсюда, но его ноги приросли к земле, и он не мог пошевелиться. Он просто стоял и смотрел, как Гарри Поттер падает на колени рядом с телом, как его руки касаются её плеча, как он убирает пряди мокрых чёрных волос с лица. Драко видел это, но не мог осознать — его разум отказывался принимать реальность, выстраивал защитный барьер из отрицания и отчаяния.     Поттер говорил ей что-то, но Драко не слышал его голоса. В ушах шумела кровь, стучала в висках с такой силой, что он почти физически чувствовал, как расширяются сосуды, как пульсирует каждая артерия. Мир вокруг сузился до одной точки — до этой маленькой фигуры на сером граните, до этих чёрных волос, запачканых кровью, до этого неподвижного тела, которое не двигалось, не дышало, не подавало признаков жизни.      Но она дышала. Он заметил это, когда Поттер перевернул её на спину. Слабое, едва заметное движение грудной клетки — вверх-вниз, вверх-вниз. Жива. Она жива.      Драко почувствовал, как к горлу подступает тошнота, резкая, обжигающая, от которой во рту появился металлический привкус желчи. Он сглотнул, заставляя себя не вырвать прямо здесь, на глазах у всей школы, но это было почти невозможно — настолько ужасно выглядела его Элизабет.     Её лицо — лицо, которое он боготворил, которое снилось ему по ночам, которое он рисовал в своём воображении, когда ему было страшно или одиноко — было неузнаваемо. Разбитые губы, распухшая скула, огромный фиолетово-чёрный синяк под левым глазом. Но самое страшное — это была щека. Правая щека, на которую он так любил смотреть, когда она улыбалась, когда она смеялась, когда она просто сидела рядом и читала книгу. Теперь на ней красовался аккуратный, методично вырезанный рисунок — переплетение змей, образующих букву «S». Словно змея, обвивающая её скулу, словно клеймо, словно тавро, которое хозяин ставит на своём скоте.      Она была красивее всех, кого он когда-либо видел. Она была как луч солнца в хмурый день, как морозное зимнее утро, когда иней покрывает ветки деревьев, и весь мир кажется хрустальным и невесомым. Она была идеальной — её осанка, её походка, её манера держать голову, её голос, который звучал как музыка, даже когда она делала ему замечания за плохо приготовленное зелье. Она была воплощением всего, что он считал прекрасным, и сейчас это прекрасное лежало перед ним, искалеченное, поруганное, превращённое в кровавое месиво.       Поттер крикнул, чтобы Гермиона бежала за мадам Помфри. Драко слышал его голос, но не мог пошевелиться. Он смотрел, как гриффиндорец прикасается к её руке — левой руке, которая была вывернута под неестественным углом, с распухшим запястьем и содранной кожей. Он чувствовал, как внутри него закипает такая ярость, какой он не испытывал никогда в жизни. Ярость, смешанная с ужасом, с отчаянием, с непереносимой виной, которая разъедала его изнутри, как кислота.      Он знал, кто это сделал. Он знал каждое лицо, каждое имя, каждую привычку. Он вырос среди них. Он носил их Метку на своём предплечье, пока не сбежал. И теперь они сделали это с ней — с единственной, кого он любил.— Нет, — прошептал он снова, но на этот раз голос его сорвался, и слёзы, которые он сдерживал с такой силой, хлынули из глаз горячим потоком. — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.      Кто-то тронул его за плечо. Драко обернулся — это была Падма Патил, староста Когтеврана, с лицом белым как мел.— Малфой, тебе плохо?     Он не ответил. Он оттолкнул её руку и сделал шаг вперёд, потом ещё один, и ещё, пока не оказался в центре круга, в двух шагах от тела Элизабет. Поттер поднял на него глаза, и Драко увидел в них странное выражение — не враждебность, не подозрение, а что-то вроде понимания. Гарри Поттер знал. Он догадался. Он видел, как Драко смотрит на эту девушку, и понял всё — так, как не понимали даже друзья на Слизерине.— Она жива, — сказал Поттер тихо, почти шёпотом. — Я проверял пульс. Она жива, клянусь, Малфой.       Блондин кивнул, не в силах произнести ни слова. Он посмотрел вниз, на это изувеченное тело, и впервые за много лет позволил себе не быть Драко Малфоем — высокомерным, холодным, недоступным. Он позволил себе быть просто мальчиком, который видит, как разрушается его мир. Из его рта вдруг вырвался сдавленный стон, будто его вдруг больно пронзили насквозь. — Я должен был быть с ней, — сказал он хрипло, обращаясь скорее к себе, чем к Поттеру. — Я должен был остаться. Я должен был защитить её.— Ты не мог, — ответил Поттер. — Если бы ты остался, они бы убили тебя.— Лучше бы убили, — прошептал юноша, неспособный сдержать подкатившихся слез.      В этот момент подбежали взрослые. Мадам Помфри неслась впереди всех, её целительская мантия развевалась на ветру, как белое знамя. За ней — МакГонагалл, строгая и бледная как смерть. И Снейп — это было страшно видеть: обычно непроницаемое лицо профессора зельеварения было искажено такой мукой, что Драко невольно отвёл взгляд. Северус Снейп не плакал никогда. Но сейчас его чёрные глаза блестели так, будто он вот-вот разрыдается, и это зрелище было хуже любых ран, нанесённых Пожирателями.— Драко! — голос Снейпа прозвучал резко, почти грубо. — Отойди, дай ей воздуха!      Малфой послушно отступил, но не ушёл. Он остался стоять в двух шагах, глядя, как мадам Помфри опускается на колени рядом с Элизабет, как её руки — такие уверенные, такие профессиональные — касаются шеи девушки, проверяя пульс, проверяя дыхание, проверяя, насколько серьёзны повреждения. Она прощупывала позвонки, скользила пальцами по рёбрам, и на её лице появлялось всё более мрачное выражение.— Мерлин, — прошептала она, — что они с тобой сделали...      Драко слышал каждое слово, и каждое слово вонзалось в него, как нож. Помфри говорила о множественных переломах, о потере крови, о следах Круциатуса и Костолома. Она говорила о том, что Элизабет была под пытками не один день, что её разум отключился, чтобы защитить себя, что она в глубоком защитном сне...— Она может не проснуться? — вырвалось у Драко, и голос его был так тих, что все повернулись к нему с удивлением.      Мадам Помфри посмотрела на него с чем-то похожим на сочувствие.— Она проснётся, — сказала она. — Физически — проснётся. Но то, что они сделали с её разумом... это будет зависеть от неё. От того, захочет ли она жить.     Малфой закрыл глаза, поджал губы и вскинул голову, будто взывая к небу. Захочет ли она жить? Захочет ли она просыпаться в этом мире, где её пытали, где его собственная тётя — Беллатриса Лестрейндж, он знал это, он чувствовал её почерк в этих змеях на щеке — издевалась над ней часами напролёт? Захочет ли она возвращаться в реальность, где её считают предательницей, где её клеймят как отступницу, где она потеряла всё, что имела?— Северус, Минерва, идите за мной. Вы должны быть там, когда она проснется, — сказала Помфри, — если вообще проснётся.     Она взмахнула палочкой, и тело Элизабет медленно, бережно поднялось в воздух, слегка покачиваясь, как перо на ветру. Драко смотрел, как её руки свисают вниз — безвольные, сломанные, покрытые бинтами и запёкшейся кровью. Он смотрел на её лицо, скрытое чёрными волосами, и в груди у него разрывалось что-то важное, что-то, что он считал бронированным, неприступным, вечным.— Поттер, Малфой, в лазарет, — протараторита МакГонагалл, спешно удаляясь.     Гарри, бросивший все свои обиды и предрассудки, взял уничтоженного однокурсника за предплечье и быстро повел его за собой. Поттер никогда не видел такого дикого ужаса, пронзающей боли и животного стона скорби. Видимо, у Малфоя все же была душа.      Драко шел с открытым ртом, тяжело и шумно вздыхая, вздрагивая, иногда даже скуля.     Она была его слабостью. Она была его силой. Она была всем, что у него осталось.— Элизабет, — прошептал он, когда тело проплыло мимо него, и на одно мгновение ему показалось, что его шёпот коснулся её сознания, что она слышит его, что она знает — он здесь. Он рядом. Он не уйдёт.     Шествие — парящее тело, две женщины и один мужчина, чьё лицо больше походило на маску трагедии, — скрылось в дверях замка, оставив за собой на сером граните тёмные разводы крови, похожие на карту несуществующей страны.— Что я наделал, — зашептал он, не замечая, как слёзы катятся по его щекам и капают на серый камень. — Я ушёл. Я оставил её. Я должен был остаться. Я должен был быть с ней. Я должен был защитить её.— Малфой, прошу, будь здесь. Всем будет только хуже, если и ты сляжешь — особенно Лизз.       Всё, что Драко чувствовал, — это пустота внутри, глубокая и чёрная, как та бездна, в которую провалилась его душа в тот момент, когда он увидел её сломанное тело.— Если она умрёт, — прошептал он в пустоту, будто сумасшедший, — если она умрёт, я не прощу себе этого никогда.      Он поднял голову вверх и впервые за многие годы позволил себе заплакать — не скрываясь, не сдерживаясь, не стыдясь своих слёз. Поттер, теряясь от количества потрясений за такой короткий временный промежуток, шепотом умолял его держаться, сжимая плечо беловолосого.         Она была его миром. И его мир разрушился.       Он не знал, сколько времени прошло, когда он почувствовал чью-то руку на своём плече. Он поднял голову и увидел Снейпа — профессор стоял над ним, глядя сверху вниз, и в его чёрных глазах была такая же боль, как в глазах Драко.— Очнись, Малфой, — сказал Снейп, и голос его был низким, хриплым, почти безжизненным. — Она жива. И если ты хочешь быть здесь, когда она проснётся, тебе нужно взять себя в руки.    Драко заставил себя очнуться. Всё тело трясло, зубы стучали, и он не мог сжать кулаки, потому что пальцы дрожали слишком сильно. Снейп смотрел на него долгую минуту. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, понимание, может быть, облегчение, что у его племянницы есть кто-то, кто готов бороться за неё до конца.— Мистер Малфой, прошу, возьмите себя в руки, сейчас Вы очень нужны нам. Я понимаю, как это тяжело, но вы должны посмотреть... Посмотреть, что с ней, и объяснить нам, если сможете. Вы пробыли среди... Среди них дольше всех, с кем мы можем поговорить.     Драко моргнул, стряхивая пелену с глаз. Элизабет лежала на койке у дальнего окна, и в тусклом свете пасмурного дня она казалась призраком — бледная, неподвижная, почти прозрачная. Она была похожа на разбитую фарфоровую куклу, которую склеили из осколков, но забыли вернуть душу.      Малфой, смотрящий в потолок, осторожно подошел чуть ближе, глубоко вздохнул и опустил голову. Спустя пару мгновений его глаза в ужасе расширились, он отвернулся, и закрыл лицо руками. Все, кто стоял в помещении, услышали подавляемый прижатыми к губам ладонями стон скорби и ужаса: животный, громкий, полный боли и пробирающий до костей. — С ее... С ее руки срезана Черной метка, — сдавленно проговорил он сквозь всхлипы: Малфой беззвучно плакал, — они узнали, что она состоит в Отряде Дамблдора. Посмотрите... Ему, в отличие от остальных, хватило мгновения, края взгляда. Мадам Помфри, ахнув, с помощью волшебной палочки откинула край ее длинного ободранного рукава, прикрывающего руку, и громко ужаснулась. Профессор МакГонагалл вскрикнула, возню остальных юноша не смог разобрать. На месте Черной метки Пожирателя Смерти у Элизабет Хартс была почти зияющая дыра: в ней было видно кожный покров, сухожилия, и даже вены. Они просто содрали кусок ее плоти. Драко уже рыдал. Без единого звука, без единого стона, но с такими тяжелыми слезами, катящимися градом по щекам. — Пе... Переверните ее. — Что? — Недоуменно переспросила Поппи Помфри. — Переверните ее! — Его голос сорвался, два судорожных вздоха вырвались наружу. — Они оставляют... Следы на спинах. Прошло пару секунд, — они тянулись долго, как патока, — и слизеринец вдруг понял, что даже дыхания ничьего не слышит. Тогда Драко заставил себя обернуться — и увидел то, чего не замечал раньше, потому что боялся смотреть дольше секунды. Мадам Помфри перевернула девушку на живот, и юноша узрел, что вся её спина, от плеч до копчика, была покрыта письменами. Не просто ранами — выжженными, глубокими, аккуратными рунами, нанесёнными раскалённым металлом или магией такой силы, что ткань платья приварилась к коже, и её, скорее всего, придется срезать скальпелем вместе с верхним слоем эпидермиса.— Это древний язык, — сказал Снейп, и голос его дрожал. — Это заклинание-клеймо. Они оставили ей жизнь, потому что это послание. Послание нам.— Что здесь написано? — спросил Гарри, не сводя глаз с искорёженной спины девушки.     Северус перевёл дыхание.— «Мы знаем. Мы видим. Мы придём за всеми».     Повисла тишина.      Её голова была неестественно запрокинута вперёд, будто она пыталась спрятать лицо в груди, но причина была иной. Драко опустил взгляд на основание её шеи, туда, где тонкие светлые волосы слиплись от запёкшейся крови. В затылочной ямке, чуть левее позвоночника, зияла глубокая рваная рана — не от заклинания, а от удара чем-то тяжёлым и грубо заточенным. Края её почернели и вздулись, словно магия продолжала разъедать плоть изнутри.     Малфой машинально шагнул ближе и увидел, как при каждом её слабом вдохе мышцы шеи судорожно сокращаются, но голова не поворачивается ни на миллиметр. Она была зафиксирована в этом неестественном положении, и он понял: удар пришёлся в нервные узлы, связывающие череп с позвоночником. Жива, но каждое движение причиняло бы адскую боль, поэтому они даже не стали её связывать — она просто не могла пошевелиться.— Ей повезло, что они промахнулись на полдюйма, — тихо сказала Поппи,— ещё чуть глубже, и она бы не дышала. Они били намеренно — оставить в сознании, но обездвижить. Чтобы она слышала всё, что они делали с ней, но не могла даже отвернуться.     Драко снова отвернулся, прижимая кулаки к вискам. Он знал, что это такое — быть свидетелем собственной боли. И знал, что она не сломалась. Иначе они убили бы её сразу.     Мадам Помфри осторожно положила девушку на спину, начав судорожно хлопотать над ней. — Профессор Снейп, нам нужно много костероста, восстанавливающий элексир, кровозаменительное зелье... У меня есть эссенция диттани и безоар, но я бы не...     Драко не слушал дальше. Не было смысла. Он подошёл к койке, опустился на колени и взял её наиболее здоровую руку. Юноша сжал тонкие пальцы в своих ладонях и закрыл глаза.— Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. Я не уйду. Никогда больше.    Слёзы текли по его лицу, падая на её руку, на одеяло, на пол.— Ты слышишь меня? — продолжал он едва слышно, не открывая глаз. — Ты должна проснуться. Ты должна жить... Прошу...     Он замолчал, всхлипывая. В палате было тихо, только мадам Помфри завозилась где-то в углу, готовя зелья, и её шаги эхом разносились по комнате.      Драко поднял голову и посмотрел на лицо девушки. Она была прекрасна даже сейчас — несмотря на порезв, несмотря на синяки, несмотря на разбитые губы. Она была прекрасна, потому что в ней было что-то такое, что не могли уничтожить никакие Пожиратели. Что-то чистое и светлое, что горело в ней, как вечный огонь.— Я буду здесь, — сказал он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Пока ты не откроешь глаза. А когда откроешь — я скажу тебе всё, что не успел сказать раньше.     Он опустил голову на край койки, прижимая её руку к своей щеке, и закрыл глаза. И впервые за несколько дней — он почувствовал, что может дышать. Потому что она была рядом. И пока она была рядом, у него была надежда.     Драко не знал, сколько он просидел так, на коленях у её койки, прижимая её холодную руку к своей горячей щеке — несколько минут или пару дней. Время потеряло смысл — оно растеклось, как расплавленный воск, и перестало существовать. Было только одно мгновение, бесконечное и тягучее, в котором он слышал её дыхание — тихое, прерывистое, но ровное, — и чувствовал слабое биение пульса под своими пальцами. Каждый вдох был для него чудом. Каждый выдох — обещанием того, что она ещё здесь, что она борется, что она не сдалась.— Малфой, нужно отойти. Прошу тебя, не мешай... — Проговорил Гарри, поднимая его под руки.      Драко, открывший глаза, увидел, как Северус прижимает племянницу за плечи, Минерва — за ноги, а Поппи резким движением вправляет ей позвоночник и, мигом сделав шаг вправо, берет ее за шею и основание черепа, дергает и ставит голову со связками на место. Испуганно ахнув, Малфой потерял сознание прямо в руках однокурсника.            Очнулся юноша в больничном крыле — наверное, прошло немало времени: судя по всему, несколько часов. Поттера уже не было, да и других голосов он не слышал. Блондину понадобилось пару секунд, чтобы вскочить на ватные ноги и оглядеться: Элизабет была прямо напротив. Сдерживая себя, он с трудом преодолел эти несколько метров, подвинул стул и сел, уткнувшись в пол. Зажмурив глаза и прикусив губу, он несколько минут настраивался, чтобы поднять взгляд.      Слезы снова спешили появиться, стоило слизеринцу увидеть ее уже умытое, перевязанное лицо. Местами оно стало лучше: эссенция диттани, наверное, была использована быстро, затянув маленькие раны вовсе, а глубокие состарив и приблизив к регенерации. Драко осторожно, будто боясь разбить, провел пальцами по линии ее лица, снова тихо заплакав. — Элизабет, моя... Моя прекрасная Элизабет. Что же они с тобой сделали?..     Староста молчала. Все, что выдавало в ней признаки жизни — вздымающаяся целиком забинтованная грудь. Чуть ниже ребер девушка была укрыта, остальное ее тело, избавленное от кровавых лохмотьев, покрывали повязки и лечебные компрессы.      Шел пятый день бесконечного ожидания. Драко не ел, хотя ему приносили чего-то съестного — кусок не лез в горло. Только когда приходил Северус и выгонял его в ванную старост в ста метрах от лазарета, юноша поддавался и исчезал буквально на десять минут.        Мадам Помфри несколько раз за час подходила к ним, проверяла, вливала в рот Элизабет какие-то зелья через тонкую стеклянную трубочку, и Драко каждый раз замирал, боясь, что она скажет что-то страшное. Но она молчала, только хмурилась и качала головой, и это молчание было хуже любых слов. Он не знал, что она думает. Не знал, насколько серьёзны повреждения. Не знал, проснётся ли Элизабет вообще.    Он знал только одно — он не уйдёт. Где-то в глубине лазарета тикали старые напольные часы. Их мерный, монотонный стук был единственным звуком, нарушающим тишину, кроме шелеста мантии Помфри и редких всхлипов, которые Драко не мог сдержать. Он давно перестал вытирать слёзы — они просто текли по его лицу, капали на одеяло, на руку Элизабет, на его собственную мантию, и ему было всё равно.     Дверь лазарета открылась, и в неё вошёл Снейп. Драко почувствовал его присутствие ещё до того, как услышал шаги — воздух в комнате стал другим, более плотным, более тяжёлым. Он поднял голову и увидел профессора, который стоял в дверях, глядя на них. На племянницу, лежащую на койке. На Драко, сжимающего её руку.     Снейп молчал, и в этой тишине было столько боли, что у Драко перехватило дыхание. Он знал, что Снейп потерял сестру-двойняшку — мать Элизабет, — когда та была ещё молодой, даже юной. И он знал, что крестный растил девушку как свою дочь, заменяя ей родителей, которых она почти не помнила. И сейчас, глядя на это искалеченное тело, Северус переживал двойную потерю заново — ту же самую боль, тот же самый страх, ту же самую беспомощность. В одну ночь он потерял сестру и любовь, потерял Кейтлин и Лили. — Как она? — спросил Снейп, и голос его был низким, глухим, безжизненным.     Драко сглотнул.— Не знаю, профессор. Она не просыпается. Но дышит. Пульс слабый, но есть, — в голосе юноши отчетливо слышалась подступающая паника.       Мужчина подошёл к койке и остановился с другой стороны, глядя на лицо племянницы. Его длинные чёрные пальцы медленно, почти боязливо протянулись к её руке — той, что была в гипсе, — и едва коснулись бинтов. Он не сжимал её руку, как Драко. Он просто держал кончики пальцев на её пальцах, как будто боялся причинить ей боль даже таким лёгким прикосновением.— Она была у них два дня, — сказал Снейп, не глядя на Драко. — Я знал, что они её взяли. Я чувствовал это. Я должен был пойти за ней. Я должен был спасти её...    Беловолосый поднял на него глаза. В голосе Снейпа не было слёз — он был слишком сухим, слишком хриплым для слёз. В нём была только пустота, та самая пустота, которую Драко чувствовал внутри себя.— Вы не могли, профессор, — сказал он тихо. — Вы... Вы говорите, что чувствовали... Легко обмануться в уже случившихся бедах среди мук и скорби. Никто не мог... Никто не мог знать, что она решится действовать одна. — Я знаю, — ответил Снейп, и его голос дрогнул, всего на одну миллисекунду, но Драко услышал это. — Но я должен был попытаться. Как... Как они могли?    Они замолчали, глядя на неподвижное лицо девушки. Бинты были белыми, слишком белыми, и под ними угадывались очертания её лица — тонкие скулы, острый подбородок, изогнутые брови. Драко знал это лицо наизусть. Он мог нарисовать его с закрытыми глазами, мог описать каждую линию, каждую родинку, каждое выражение, которое она когда-либо принимала.— Профессор, — сказал Драко, не отрывая взгляда от её лица, — Вы давно знали, что она в Отряде Дамблдора?       Северус помедлил с ответом. Его пальцы всё ещё лежали на руке Элизабет, неподвижные, как каменные.— Я знал, — сказал он наконец. — Она рассказала мне после того, как Амбридж уволили. Она сказала, что хочет бороться. Что не может сидеть сложа руки, когда мир рушится. Я пытался отговорить её, но она была упрямой — как её мать.      Голос Снейпа снова дрогнул, и он замолчал на секунду.— Я знал, что это опасно, — продолжил он. — Знал, что если Пожиратели узнают, они убьют её. Но я не думал, что они сделают с ней это. Я не думал, что они оставят её в живых... Мерлин, прости за то, что я сказал, но куда менее болезненно было просто умереть. А они специально... Нарочно замучили ее хуже всякой гибели. Пытали хуже третьей смерти мою... Мою бедную девочку...    Мужчина вскинул голову, шумно дыша.     Драко осторожно сжал ее пальцы, будто пытаясь защитить от невидимой угрозы.

— Они бы не стали так долго пытать её, если бы не знали точно, кто это сделал, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Пожиратели готовили нападение на Хогвартс. Я сам слышал, как Волан-де-Морт объявил об этом в нашем поместье. Но кто-то предупредил Орден Феникса, и рейд провалился. ПСы понесли потери и отступили. А потом вычислили того, кто передал информацию.     Драко перевёл дыхание и посмотрел на Снейпа в упор.— Это была она, да? Она передала Ордену, что Пожиратели собираются штурмовать школу. Она знала, где и когда будет сбор, и успела предупредить. Поэтому они схватили её. Не за старые грехи, не потому, что она член Отряда Дамблдора — она сорвала их главный удар.       Северус поднял на крестника глаза, и в них мелькнуло что-то, что очень сильно было похоже на удивление.— Откуда ты знаешь?— Потому что я был там, — сказал Малфой, и его голос сорвался. — В Малфой-мэноре. За несколько часов до того, как они должны были выдвигаться к Хогвартсу. Я сбежал оттуда, потому что не хотел участвовать в этом. Но я слышал, как Волан-де-Морт объявлял план, называл дату и время. А когда на следующий день стало известно, что нападение сорвано — что Орден встретил их у ворот школы с полной готовностью, — я понял: кто-то из своих передал им информацию. Я думал, что это вы, профессор, — признался Драко, глядя Снейпу прямо в глаза. — Думал, что у вас есть свои люди внутри. Но потом я вспомнил: решение о нападении приняли в тот же день, за несколько часов до выхода. У вас просто не было бы времени узнать и передать весточку. Значит, это была она. Она была на том же собрании. Она слышала всё, что говорил Волан-де-Морт. И она рискнула жизнью, чтобы предупредить Орден.     Снейп медленно кивнул, и на его лице появилось выражение странной гордости, смешанной с горем.— Она рисковала жизнью, — сказал он. — Она знала, что если её поймают, её убьют или хуже. Но она всё равно сделала это. Она всегда была храброй, слишком храброй на свою беду.       Драко закрыл глаза и прижался губами к руке Элизабет.— Я не позволю им снова причинить ей боль, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не позволю им даже приблизиться к ней. Я буду защищать её до последнего вздоха. Я... Я никогда не прощу себе, что выбрал тот день, чтобы сбежать сюда. Я бежал, думал, что чем-то помогу, смогу передать что-то важное, но что важнее ее?— Ты очень помог нам, Драко. Мы успели защитить школу, эвакуировать самых маленьких, понять, кто из них насколько готов... Я больше не смог это делать, мне пришлось защищать то, что оставил на мои плечи профессор Дамблдор. Не вини себя.      Снейп посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его чёрных глазах мелькнула искра — может быть, одобрения, может быть, понимания, может быть, сочувствия.— Ты действительно любишь её, — вдруг сказал он, — я так много лет отрицал это...    Драко открыл глаза и встретил взгляд профессора.— Оказывается, больше жизни, профессор.     Мужчина кивнул, и в этом кивке было что-то новое — что-то, чего юноша никогда не видел в глазах сурового крестного отца. Уважение.— Тогда оставайся с ней, — сказал Снейп. — Я позабочусь о том, чтобы тебя не беспокоили. И... Береги ее. Прошу. Не... Не допусти моих ошибок.      Он развернулся и вышел из лазарета, его мантия взметнулась за ним, как крыло чёрной птицы. Драко остался один с Элизабет и с тиканьем старых напольных часов.      Он смотрел на её лицо, на бинты, на тонкие чёрные ресницы, которые лежали на бледных щеках, и не мог наглядеться. Она была здесь, живая, дышащая, и это было главное. Всё остальное — раны, шрамы, последствия — можно было пережить. Можно было вылечить. Можно было забыть.      Она была жива.— Ты слышишь меня? — спросил он шёпотом, хотя знал, что она не ответит. — Ты должна знать, что я никуда не уйду. Я буду здесь, пока ты не откроешь глаза. А когда откроешь — я расскажу тебе всё. О том, как я смотрел на тебя на втором курсе и думал, что ты — самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел. О том, как я ревновал к каждому, кто на тебя смотрел. О том, как я боялся признаться, потому что думал, что ты слишком хороша для меня. О том, как я сбежал от Пожирателей, потому что понял, что не могу быть тем, кем они хотят меня видеть, ведь ты всегда это презирала. О том, как я волновался каждый матч и отвлекался от снитча, волнуясь о том, как ты всегда рисковала и ходила по тонкому льду между бладжеров... И о том, что я люблю тебя. Я всегда любил тебя. С самого начала.     Слёзы снова потекли по его лицу, и он не стал их вытирать.— Просто проснись, — прошептал он. — Пожалуйста. Проснись, и я сделаю всё, что ты захочешь. Я стану лучше. Я буду достоин тебя. Я буду тем, кого ты заслуживаешь. Только проснись. Неужели я так много прошу у тебя, Лиззи? Я... Я никогда и ничего у тебя не просил, но сейчас умоляю.      Он замолчал, чувствуя, как горло сжимается от сдерживаемых рыданий. В тишине лазарета было только тиканье часов, его собственное дыхание и её дыхание — тихое, ровное, успокаивающее.— Я люблю тебя, Элизабет Хартс, — сказал он, закрывая глаза. — Люблю так, как не любил никого. Не знал, что так умею...

    Несколько часов спустя в лазарет вошёл Гарри Поттер. Он выглядел уставшим и измотанным — под глазами залегли тёмные круги, волосы были взлохмачены, а на мантии виднелись тёмные пятна, которые Драко с ужасом опознал как кровь. Кровь Элизабет.— Малфой, — сказал Гарри, подходя ближе, — тебе нужно поесть. И поспать. Ты здесь уже несколько часов.      Драко не поднял головы.— Я не уйду.— Я знаю, — Гарри вздохнул и опустился на стул рядом с койкой. — Но если ты свалишься от истощения, ты не сможешь быть с ней, когда она проснётся.      Драко поднял голову и посмотрел на Гарри мутными, заплаканными глазами. — Поттер, ты... Ты действительно думаешь, что она проснётся?     Гриффиндорец помедлил с ответом. Он посмотрел на лицо Элизабет, на бинты, на гипс на её руке, и в его глазах мелькнула та же боль, которую Драко видел у Снейпа.— Она сильная, — сказал он наконец. — Я знаю её не так хорошо, как ты, но я видел её в бою. Она не сдаётся. Она не из тех, кто сдаётся.     Драко кивнул, и в его груди затеплилась слабая надежда.— Ты прав, — сказал он. — Она не сдаётся.     Он снова посмотрел на лицо Элизабет, и вдруг ему показалось, что он видит едва заметное движение — дрожь век, лёгкое сокращение мышц под бинтами. Он замер, не дыша, вглядываясь в её лицо с такой интенсивностью, что у него заболели глаза.— Она шевельнулась, — прошептал он, боясь поверить в это. — Я видел. Она шевельнулась.    Гарри наклонился ближе, вглядываясь в лицо девушки.— Ты уверен?— Да, — голос Драко дрожал. — Я уверен.     Они смотрели на неё в полной тишине, ожидая, молясь, надеясь. И через несколько мгновений — их было бесконечно много и одновременно всего лишь одно мгновение — её ресницы дрогнули снова. На этот раз явственно, отчётливо, несомненно.    Драко почувствовал, как его сердце остановилось, а затем забилось с такой силой, что он услышал его стук в ушах.— Элизабет, — прошептал он, сжимая её руку. — Элизабет, ты меня слышишь?     Её веки дрогнули ещё раз, и на этот раз они приоткрылись — на миллиметр, не больше, но Драко увидел это. Увидел тёмно-карие глаза, мутные, невидящие, но открытые. Живые.— Она открыла глаза, — выдохнул Гарри. — Мадам Помфри! Мадам Помфри!       Помфри подбежала мгновенно, отодвигая Драко в сторону, но он не сопротивлялся. Он смотрел, как она склоняется над Элизабет, как она проверяет её зрачки, как она что-то говорит тихим, успокаивающим голосом, и чувствовал, как внутри него разливается тепло, которого он не испытывал уже несколько дней.     Она жива. Она открыла глаза. Она борется.— Элизабет, — сказала Помфри громко и чётко, — ты в Хогвартсе. Ты в безопасности. Ты меня слышишь?     Ресницы Элизабет дрогнули, и её губы чуть приоткрылись. Она попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался только хриплый, сухой звук, похожий на шёпот ветра.— Не пытайся говорить, — сказала Помфри мягко. — Ты была без сознания несколько дней. Твоё тело ослабло. Просто моргни один раз, если слышишь меня.      Девушка моргнула. Один раз. Медленно, с усилием, но отчётливо.— Хорошо, — кивнула Помфри. — Ты в безопасности. С тобой твой дядя, профессор Снейп, мистер Поттер и мистер Малфой. Они были здесь всё это время.     При упоминании Драко глаза Элизабет слегка расширились. Её взгляд заметался по комнате, пока не нашёл его — Драко стоял в двух шагах от койки, не решаясь приблизиться, боясь, что она не захочет его видеть. Их глаза встретились, и Драко увидел в её взгляде что-то, что разорвало его сердце на части. В нём был страх. Боль. И — он не мог поверить своим глазам — облегчение.     Она была рада его видеть.— Я здесь, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я здесь, Хартс. Я не уйду. Я никуда не уйду.     Её губы дрогнули, и на их уголках появилась слабая, почти незаметная улыбка.— Малфой, — выдохнула она, и голос её был похож на шёпот умирающего ветра. — Ты опять не... причесался.      Драко засмеялся — смех вырвался из него непроизвольно, нервный, истерический, но искренний. Он смеялся и плакал одновременно, и ему было всё равно, как он выглядит со стороны.— Я причешусь, — сказал он, прижимая её руку к своим губам. — Я причешусь, обещаю. Только не умирай. Только не умирай снова.     Элизабет закрыла глаза, и её дыхание стало более глубоким, более ровным. Она засыпала, но на этот раз её сон был мирным — восстанавливающим, исцеляющим, без кошмаров.     Драко сидел на стуле рядом с её койкой, держа её руку в своих ладонях, и чувствовал, как в его душе зажигается надежда.     Она была жива. Она проснулась. Она улыбнулась ему. И этого было достаточно, чтобы продолжать жить.

Пять дней. Пять бесконечных, тягучих, как мед, дней, которые растянулись в вечность для всех, кто ждал. Драко почти не спал. Он дремал на стуле рядом с койкой Элизабет по несколько часов в сутки, просыпаясь от каждого её вздоха, от каждого шороха, и снова вглядывался в её лицо, ожидая, что она откроет глаза. Он ел, когда ему приносили еду, но не чувствовал вкуса. Он разговаривал с ней часами напролёт, рассказывая обо всём, что приходило ему в голову — о погоде, о новостях, о глупых сплетнях, которые ходили по школе, о своих детских мечтах и страхах. Он говорил о том, как впервые увидел её на втором курсе, когда она сидела за столом Слизерина, и как его сердце пропустило удар.— Ты улыбалась, — сказал он однажды, когда за окном уже давно стемнело. — Помнишь? Ты сидела с Блейзом и смеялась над чем-то. И я подумал: «Вот она. Вот та девушка, о которой я буду мечтать до конца своих дней». Я был дураком, что не подошёл тогда. Я был дураком, что за все эти годы, за все балы и званые ужины, за все уроки, тренировки, матчи, встречи не сказал тебе, как я тебя люблю. Я так боялся, что ты отвергнешь меня, что предпочёл вообще не пробовать. Выбрал... В безопасности наблюдать хотя бы со стороны, чем впасть в твою немилость.       Он замолчал, и в тишине лазарета снова затикали старые напольные часы.— А теперь ты здесь, и я говорю тебе всё это, пока ты спишь. И я не знаю, слышишь ли ты меня. Но я надеюсь, что да. Надеюсь, что где-то там, внутри себя, ты знаешь, как сильно я к тебе привязан. Как много ты для меня значишь...     Он прижал её руку к своей щеке и закрыл глаза, чувствуя её тепло — такое слабое, такое драгоценное. Которое держало его все эти дни.     На четвертый день случилось чудо — она открыла глаза и смотрела на него целую минуту, прежде чем снова провалиться в сон. В этот раз она улыбнулась ему, настоящей улыбкой, и Драко почувствовал, как его сердце разрывается от счастья.— Она поправляется, — сказала мадам Помфри, проверяя её зрачки. — Медленно, но верно. Она слышит всё, что ты говоришь. Продолжай. Это помогает.     На пятый день, когда утреннее солнце начало пробиваться сквозь тучи, Элизабет открыла глаза и не закрыла их.      Она посмотрела на Драко с его спутанными волосами и тёмными кругами под глазами, который сидел на стуле рядом с её койкой, и улыбнулась.— Ты выглядишь неприемлемо, — прошептала она.     Драко проснулся мгновенно, как будто его ударили током. Он уставился на неё широко открытыми глазами, не веря в то, что видит.— Хартс? — его голос сорвался на шёпот. — Ты... ты проснулась?— Я слышала тебя, — сказала она, и её голос был слабым, но ясным, четким. — Всё это время. Про дожди, про Поттера и Чанг, про последний матч и красную карточку... И про то, что любишь меня, тоже слышала. Довольно отчетливо.      Юноша почувствовал, как кровь приливает к его щекам. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.— Я... Я искренне привязана к тебе, — сказала она, глядя на него тёмно-карими глазами, в которых больше не было мертвой пустоты. — Ты нравишься мне с тех пор, как принёс мне на урок зельеварения тот жуткий кактус, потому что знал, что я люблю растения. Ты думал, я не заметила, что ты выкрал его из оранжереи Стебль?     Драко не выдержал. Он наклонился и осторожно поцеловал её в лоб, в щёку, в губы — везде, где мог дотянуться — как можно более осторожно, потому что боялся причинить ей боль. Она ответила на последний поцелуй слабым прикосновением губ, и Драко почувствовал, как его сердце, наконец, начинает биться в нормальном ритме.— Я люблю тебя, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Я люблю тебя, Элизабет Хартс. Я любил тебя всю свою жизнь. И буду любить до самого ее конца.      Она улыбнулась ему той солнечной улыбкой, которую он любил больше всего на свете.— Тогда расчешись, — сказала она. — Ты выглядишь как птенец, выпавший из гнезда.     Драко засмеялся, и его смех разнёсся по лазарету, нарушая тишину, которая царила здесь пять долгих дней.    Она была жива. Она была с ним. И это было всё, что имело значение.    В дверях стоял Снейп, глядя на эту сцену с выражением, которое невозможно было прочитать. Но в глубине его чёрных глаз зажглась искра — не надежды, нет, что-то большее. Что-то похожее на покой.   Он развернулся и вышел в коридор, оставляя их наедине. В конце концов, у него было зелье, которое нужно было сварить. И мысли о прошлом, которым нельзя было дать захватить разум.

     Мадам Помфри влетела в лазарет через несколько секунд после того, как услышала смех Драко. Она остановилась на пороге, глядя на сцену, которая разворачивалась перед ней: Драко Малфой, сияющий, заплаканный, счастливый, склонился над койкой, где лежала Элизабет, и держал её руку в своих ладонях, словно боялся, что она исчезнет, если он разожмёт пальцы. Староста смотрела на него — и в её глазах, тёмно-карих, глубоких, больше не было той ледяной пустоты, которая так напугала целительницу пять дней назад. В них была усталость, была боль, но была и жизнь. Жизнь, которая пробивалась сквозь тучи страданий, как первый солнечный луч после долгой бури.— Ну-ка, ну-ка, — Помфри подошла к койке и мягко, но настойчиво отодвинула Драко в сторону, чтобы получить доступ к пациентке. — Дайте-ка я на неё посмотрю.     Малфой неохотно отступил на шаг, но не убрал руку — он продолжал сжимать пальцы Элизабет, и та, к его величайшей радости, отвечала на его пожатие с такой силой, на какую только была способна в своём состоянии. Это было слабо, почти незаметно, но он чувствовал это — и это было лучше любого зелья, любого заклинания, любого лекарства в мире.      Помфри склонилась над Элизабет, проверяя её зрачки, пульс, дыхание. Она ощупывала её рёбра, ключицу, позвонки, и на её лице постепенно появлялось выражение, которое можно было назвать сдержанным оптимизмом.— Ну что ж, — сказала она наконец, выпрямляясь и поправляя очки на носу, — скажу честно: вы — чудо, мисс Хартс. То, что вы выжили после такого — я не знаю, как это назвать иначе. Ваши лёгкие работают нормально, пульс стабилизировался, зрачки реагируют на свет. Повреждения позвоночника, к счастью, оказались не такими серьёзными, как я опасалась. Да, нервные окончания повреждены, но они восстановятся. Со временем.— Она будет ходить? — перебил Драко, и голос его сорвался. — Она сможет нормально двигаться?    Помфри посмотрела на него с едва заметной улыбкой.— Она будет ходить, мистер Малфой. Ей потребуется несколько недель восстановления и много физиотерапии, но она будет ходить. И колдовать. И даже в квиддич играть, если будет усердно заниматься. Но — предупреждаю сразу — на её теле останутся шрамы. Многие из них. На спине, на руках, шее — спасти экстренно мы смогли только самые свежие, они были на лице. Ничто не сможет убрать то, что осталось, полностью, потому что раны были нанесены тёмной магией и инструментами, пропитанными тёмной силой. Она будет носить их всю жизнь.      Драко сглотнул. Он посмотрел на лицо Элизабет, на бинты, которые скрывали её правую щёку, на гипс, на повязки, и почувствовал, как внутри него закипает новая волна ярости — ярости к тем, кто это сделал. К Беллатрисе, к Люциусу, ко всем остальным. Ярости к самому себе — за то, что он не был рядом.      Но потом он посмотрел в глаза Элизабет — в эти тёмные, глубокие, мудрые глаза, которые смотрели на него с таким теплом, что у него перехватывало дыхание, — и ярость утихла. Она уступила место чему-то другому. Чему-то, что было сильнее гнева, сильнее страха, сильнее всего, что он когда-либо чувствовал.     Любви.— Шрамы не имеют значения, — сказал он тихо, глядя прямо на неё. — Ты для меня прекрасна. Была, есть и будешь. Каждая твоя царапина, каждый шрам — это часть тебя.     Элизабет слабо улыбнулась, и на её разбитых губах появилась та самая улыбка, которую он так обожал — солнечная, тёплая, такая настоящая, что у него перехватывало дыхание.— Драко, — прошептала она, — ты говоришь такие вещи, что я начинаю думать, что ты пьян. — Считай, что выпил зелье правды, — ответил он с улыбкой, которая была похожа на смех.      Она засмеялась — тихо, слабо, но искренне, и в этом смехе было столько жизни, что Драко показалось, будто он слышит колокольчики, которые звонят где-то далеко-далеко, за пределами Хогвартса, за пределами войны, за пределами всех страхов и боли.— Мадам Помфри, — сказала Элизабет, поворачивая голову к целительнице, — я могу увидеть профессора Снейпа? Я очень хочу его видеть.     Помфри кивнула и повернулась к двери.— Я позову его. Но только на несколько минут, — предупредила она. — Ей нужен покой. Имейте это в виду. Оба!     Она вышла из лазарета, и Драко остался один с Элизабет. Он сел на край её койки — осторожно, чтобы не потревожить её, — и крепче взял её руку в свои ладони.— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и голос его дрожал.— Как будто меня переехал фургон, запряжённый гиппогрифами, — ответила она, и в её голосе слышались слабые нотки сарказма, которые так напоминали ту прежнюю Элизабет, которую он знал и любил.— Ты жива, — повторил он, сжимая её руку. — Ты жива, и я никогда не позволю никому причинить тебе боль снова. Никогда.     Она посмотрела на него с выражением, которое он не мог расшифровать.— Драко, — сказала она тихо, — они убьют тебя, если узнают, где ты. Они ищут тебя. Я знаю, что они ищут тебя. Ты сбежал, и для них это предательство. Они придут за тобой. Я... Я трансгрессировала при первой же возможности только ради того, чтобы предупредить тебя, но не успела... — Пусть приходят, — ответил он, и в его голосе была такая твёрдость, что Элизабет удивлённо приподняла бровь. — Я больше не боюсь их. Я боюсь только одного — потерять тебя. И пока ты жива, у меня есть ради чего жить и ради чего бороться.     Она смотрела на него бесконечно долго, и в её глазах постепенно появлялось выражение, которое Драко видел только несколько раз за все годы их знакомства. Тепло. Благодарность. И что-то ещё, что-то глубокое и сильное, что он не мог назвать словами.— Я тоже боюсь потерять тебя, — сказала она наконец. — Когда они взяли меня, я думала только о том, что я никогда не скажу тебе правду. Что я умру, так и не признавшись тебе, как много ты значишь для меня.— И что это за правда? — спросил Драко, хотя уже знал ответ.    Элизабет улыбнулась, и в её улыбке было столько любви, что Драко показалось, будто он видит солнце.— Я люблю тебя, Малфой. Я всегда любила тебя. С того самого момента, как ты врезался в меня на лестнице на втором курсе и рассыпал все мои книги.     Драко засмеялся — громко, радостно, от всей души.— Я специально это сделал, — сказал он, и его глаза блестели. — Я хотел познакомиться с тобой. Я не знал, как это сделать, и решил, что лучший способ — сбить тебя с ног и помочь собрать книги.— Ты был идиотом, — сказала она, улыбаясь. — Я был влюблённым идиотом, — поправил он. — И до сих пор им остаюсь.   Она хотела что-то сказать, но в этот момент дверь лазарета открылась, и в неё вошёл Северус Снейп.     Он выглядел так, будто не спал несколько сотен суток — под глазами залегли тёмные круги, щёки ввалились, мантия была мятая и не первой свежести. Но когда он увидел Элизабет — живую, улыбающуюся, смотрящую на него открытым взглядом — его лицо преобразилось. С него спала маска ледяного безразличия, и на мгновение Драко увидел настоящего Северуса Снейпа — человека, который любил свою племянницу сильнее, чем кого-либо на свете.— Элизабет, — сказал Снейп, и голос его дрогнул. — Ты проснулась.— Проф... Дядя, — ответила она, протягивая к нему свободную руку.    Снейп подошёл к койке и остановился, глядя на неё сверху вниз. Его рука — длинная, бледная, с тонкими пальцами — медленно поднялась и коснулась её щеки поверх бинтов. Он был осторожен, как будто боялся, что она исчезнет, если надавит слишком сильно.— Я думал, что потерял тебя, — сказал он, и в его голосе слышалась такая боль, что Драко отвёл взгляд.— Я здесь, — прошептала она, накрывая его руку своей. — Я не сдалась. Ты забыл, что не научил меня такому?— Ты всегда была сильной, — сказал Снейп, и его голос снова стал сухим, но в нём слышалась странная, непривычная мягкость. — Сильнее, чем я. Сильнее, чем любой из нас.    Они стояли так — дядя и племянница, две половинки одной семьи, которая потеряла так много и так мало нашла. И Драко чувствовал, что он лишний в этом мгновении, что это не его момент, не его разговор, не его эмоции. Он тихо поднялся со стула и отошёл к окну, давая им пространство.    За окном, наконец, начал падать снег. Крупные, пушистые хлопья кружились в воздухе, медленно опускаясь на заснеженные луга Хогвартса, и Драко смотрел на это белое безмолвие и чувствовал, как внутри него успокаивается буря, которая бушевала там последние пять дней.     Она жива. Она проснулась. И даже любит его. Всё остальное — просто детали.

    Снейп ушёл через полчаса, оставив Драко и Элизабет наедине. Он пообещал вернуться вечером — с зельями, с новостями, с чем-то ещё, что Драко не расслышал, потому что в этот момент смотрел на Элизабет и не мог оторвать от неё взгляд.     Когда дверь за Снейпом закрылась, Драко снова подошёл к койке и сел на стул рядом с ней.— Ты знаешь, — сказала она тихо, — я боюсь засыпать.— Почему? — спросил он, и его сердце сжалось.— Потому что мне снятся кошмары, — ответила она, и в её голосе слышался страх, который она пыталась скрыть. — Мне снится, что я снова там. В подвале. Что они снова приходят ко мне. Что я кричу, а никто не слышит. Я... Я, кажется, звала тебя под конец. И сделала все еще хуже...      Драко сжал её руку сильнее.— Я буду здесь, — сказал он. — Я буду сидеть рядом с тобой. Если тебе приснится кошмар, я разбужу тебя. Я не дам тебе быть одной.     Она посмотрела на него с благодарностью.— Ты серьёзно? Ты будешь сидеть здесь всю ночь?— Я делал это с первых минут. Я буду сидеть здесь всю жизнь, — ответил он. — Всю жизнь, Элизабет, если это потребуется. Я не оставлю тебя. Никогда.     Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что Драко почувствовал, как его сердце тает.— Тогда расскажи мне что-нибудь, — сказала она, устраиваясь на подушке удобнее. — Расскажи мне о том, что случилось в школе, пока меня не было. Расскажи мне о глупостях, которые натворили студенты, о том, как Поттер снова спас мир, о том, как ты скучал по мне.     Драко усмехнулся и начал рассказывать.     Он рассказывал о том, как Гарри и Рон устроили драку на зельях, опрокинув котёл Снейпа, и как профессор заставил их отмывать полы в подземельях до полуночи. Он рассказывал о том, как МакГонагалл поймала группу третьекурсников, которые пытались пробраться в Запретный лес, и как она посадила их писать сочинение о правилах поведения в Хогвартсе. Он рассказывал о том, как Блейз Забини влюбился в девушку из Пуффендуя, и как он весь месяц ходил с дурацкой улыбкой, пока она наконец не согласилась пойти с ним на свидание.       Он рассказывал о том, как скучал по ней. О том, как каждое утро, проходя мимо её комнаты, он останавливался на секунду, ожидая, что дверь откроется и она выйдет, улыбаясь и поправляя свои чёрные волосы. О том, как он искал её взглядом в Большом зале, хотя знал, что её там нет. О том, как он ненавидел свою комнату, потому что там не было её запаха — запаха зимнего воздуха и старой бумаги, который преследовал его повсюду.     Она слушала его с закрытыми глазами, и на её лице блуждала лёгкая улыбка. Её дыхание становилось всё более ровным, всё более глубоким, и Драко понял, что она засыпает — на этот раз спокойным, глубоким сном, без кошмаров, без страха, без боли.— Спокойной ночи, Хартс, — прошептал он, наклоняясь и целуя её в лоб, — обещаю, я буду рядом. Пока ты дышишь, я буду рядом.      И она ответила ему — шёпотом, который был похож на сон:— Спасибо, Драко.     Он сидел рядом с ней, держа её руку в своих ладонях, и смотрел, как за окном падает снег, кружась в холодном зимнем воздухе.     Война ещё не закончилась. Пожиратели смерти всё ещё были рядом. Будущее было туманным и страшным, и никто не знал, что принесёт завтрашний день.     Но в этот момент — в этот тихий, спокойный момент, когда она спала, а он держал её за руку — Драко Малфой был счастлив.    И этого было достаточно.