Пролог

Стебель дикой овсяницы был сочным и горьковатым на вкус. На пальцах оставался зелёный сок. Эрен лениво вёл им по резному краю старой мраморной скамьи, слушая, как ворсинки травы едва слышно шуршат о камень. Вокруг шумел весенний сад поместья. От земли пахло прогретым дёрном, набухшими почками и лёгкой сладостью цветущей алычи. Солнечные зайчики дрожали на его коротких штанах, когда ветер шевелил ветви над головой. 

Движение внизу заставило его замереть. На плоском валуне у корней старого дуба сидела серая кошка. Эрен разжал пальцы; стебель, покачавшись, упал на сухие прошлогодние листья.

Кошка была местной, одной из тех худых, приземистых побирушек, что вечно сновали между конюшнями и кухней. Она сидела спиной к мальчику и сосредоточенно водила мокрой лапой за ухом, забавно зажмуриваясь от удовольствия. Эрен ступал мягко, стараясь, чтобы подошвы туфель не хрустели по гравию. Он опустился на корточки рядом. Кошка перестала умываться, замерла, но убегать не стала: здешние животные привыкли к людям, хоть и держались настороженно. Эрен протянул руку и взял её за загривок. Сжимая шкурку уверенно, но не до писка, как делали конюхи, когда переносили котят. Кошка напряглась, поджала лапы. Свободным указательным пальцем он коротко щёлкнул её по мягкому кончику уха, заставив то нервно дёрнуться, а затем потянул за клочок серой шерсти на боку, проверяя, насколько легко он поддаётся. Животное глухо зарычало, прижав уши.

— Ей не нравится, Эрен.

Мамин голос прозвучал мягко, со стороны аллеи. От неё пахло лавандовой водой и свежей выпечкой. Она подошла неслышно, шурша длинной юбкой из светлого льна, и опустилась на край той самой мраморной скамьи. В её руках была открытая книга, но смотрела она на пальцы сына.

Эрен не отпустил серый загривок, лишь повернул голову.

— Все так делают, — шёпотом ответил он, глядя в её тёплые карие глаза. — Кухонные мальчишки всегда их так ловят. И конюхи тоже. Говорят, это просто кошка.

Мама чуть наклонила голову, и тёмная прядь выбилась из её причёски, засияв на солнце.

— А как думаешь ты? — спросила она. — То, что они делают... это правильно?

Эрен промолчал. Он перевёл взгляд на кошку. Та замерла, тяжело и часто дыша, её узкие зрачки расширились, отражая весеннее небо. Пальцы мальчика чуть ослабили хватку на загривке. Внутри шевельнулось странное, неловкое чувство.

Мама закрыла книгу, удерживая палец между страниц.

— Если вокруг все делают кому-то больно, Эрен... Это значит лишь то, что им так проще. Но это не делает их правыми. Если мир вокруг кажется колючим, кто-то должен быть первым, кто покажет этому маленькому существу: люди бывают другими. Не все приходят, чтобы ударить или обидеть. 

Она поднялась, ладонью слегка коснулась плеча сына, оставляя на ткани ощущение тепла, и медленно пошла обратно к дому по усыпанной лепестками дорожке.

Эрен остался сидеть на корточках. Кошка шевельнула хвостом, кончик которого нервно стукнул по камню. Мальчик медленно разжал пальцы, выпуская серую шкурку. Секунду он колебался, смотря на свои руки, испачканные соком дикой овсяницы. Затем снова протянул руку ладонью вверх, давая себя понюхать.

Кошка повела носом. Тогда Эрен осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, провёл за её ухом, там, где шерсть была самой мягкой и тёплой. Животное замерло, привыкая к новому ощущению, а затем едва заметно подалось навстречу его ладони.