Trick or Treat, Freak

Утро наступило не мягко. Оно ворвалось, как грёбаный медведь в палатку.

Кэсси проснулась с криком, но не от кошмара, а потому что просто попыталась повернуть башку на подушке. Лицо прострелило так, что искры из глаз. Сознание вернулось в виде одного-единственного, пиздецового ощущения: пульсации.

Этот ритм был глубоким, тошнотворным, синхронизированным с сердцем — долбаная перкуссия чистой агонии, засевшая в левой скуле. Она лежала не шевелясь в сером предрассветном свете, оценивая ущерб сквозь фильтр боли. Левый глаз почти не открывался, веко распухло и онемело. Кожа на виске и скуле горела, стянутая, как барабан.

Воспоминания нахлынули не картинками, а ощущениями: хруст удара, кухня, которая сделала кульбит, рык Билли, привкус меди, когда зубы пропороли щеку изнутри. Она медленно вдохнула через нос. Тактический вдох. Перед тем как снова выйти на ринг.

В доме было тихо, но той тишиной, когда все затаили дыхание. Тишина, похожая на яичную скорлупу. За стеной слышался слабый, ровный храп Нила. Волна холодной, кристально чистой ненависти захлестнула её с головой — настолько острая, что на секунду перекрыла физическую боль. Он спал. Дрых себе спокойно, мразь.

Она откинула тонкое одеяло и спустила ноги с кровати. Каждое движение — просчитанное, чтобы лишний раз не дергать рожу. Подошла к маленькому зеркалу над комодом. Пол под ногами ледяной, сука.

В тусклом свете синяк выглядел как грёбаный шедевр насилия. Галактика из фиолетового и тёмно-синего расползлась под кожей, с эпицентром — почти чёрным пятном там, где заехало кольцо. Отёк заплыл на глаз, превратив его в пародию на ухмылку какого-то урода. По краям уже проступала желтизна — начало заживления. Само по себе оскорбление. Её заклеймили.

Первым делом — душ. Горячая вода шокировала, потом отпустила, заполнив ванную паром. Она не совала лицо под струю, просто давала теплу расслабить забитые, перепуганные узлы в плечах и шее. Тёрла остальное тело до красноты, будто пыталась смыть само ощущение его занесённой руки. Пар заставлял синяк ныть с новой, тупой настойчивостью.

Вернувшись в комнату, она собрала арсенал. Одеваться — всё равно что надевать броню. Мешковатые чёрные джинсы с дырами на коленях. Чистая чёрная майка. Джинсовка — базовая броня. Провела пальцем по старому, нарисованному от руки символу анархии на рукаве. Напоминание о бунте, которое сегодня утром казалось просто смешным. Сегодня это была просто тряпка.

Потом — макияж. Это не для красоты. Это маскировка на поле боя. Она наклонилась к зеркалу, здоровый глаз прищурился в концентрированном бешенстве. Отёк или цвет скрыть было нереально. Но можно было послать их всех нахуй.

Рука не дрогнула, когда она наносила тушь, превращая ресницы в чёрные шипы. Накрасила оба глаза — и здоровый, и подбитый — чтобы были одинаковыми. Взяла коричневый карандаш и чётко обвела губы, придав им резкие контуры. Тональником синяк замазывать не пыталась. Наоборот — оставила его открытым, чтобы он контрастировал с точными тёмными линиями.

Она выглядела как статуя, которую побило градом. Красивая в своём разрушении и абсолютно хреновая.

С механической эффективностью собрала школьную сумку. Потом повернулась к футляру с гитарой. Провела пальцами по бархату, отщёлкнула замки. Внутри тускло блестела матовая чёрная поверхность электрогитары. Она просто смотрела на неё. Это была та часть, до которой Нил не мог дотянуться. Которую не мог сломать гнев Билли. Которую Макс не понимала. Это была её часть. Она закрыла футляр, защёлкнула замки. Щелчок прозвучал как приговор и как решение одновременно.

В доме началось шевеление. Сьюзен на кухне, нервно гремит посудой. Тяжёлые шаги Билли наверху — тяжелее и злее обычного.

Она спустилась по лестнице, каждый шаг — как объявление о себе. Зашла на кухню. Сьюзан, стоявшая у плиты, обернулась — и прижала руку ко рту, в глазах мгновенно вскочили виноватые слёзы. «О, Кэсси, милая...»

Кэсси проигнорировала её, прошла к стойке. Налила стакан апельсинового сока, выпила стоя, спиной к комнате.

Зашёл Билли. Воздух будто сгустился. Он был как молния на привязи, в своей броне: узкие джинсы, безрукавка, косуха в руках. Глаза красные, с тенью, мгновенно вцепились в неё. Скользнули по лицу, заметили синяк и вызывающий макияж. Жила на челюсти дёрнулась. В глазах полыхало, но под этим пламенем на секунду мелькнуло кое-что похуже — сокрушительный, парализующий стыд. Он не смог её защитить. Единственное, для чего он был создан.

Он ничего не сказал. А надо было? Всё его тело орало: «Прости, я мудак, я всем должен рыло порвать».

Макс проскользнула в комнату, как тень. Глянула на лицо Кэсси, глаза чуть расширились, но потом она нацепила свою обычную пустоту. Не ахнула. Просто взяла коробку с хлопьями и села как можно дальше от всех.

Последним вошёл Нил. Атмосфера замёрзла нахуй. Он избегал смотреть на Кэсси прямо, взгляд скользил по ней, как по неудобному шкафу. Сел во главе стола, прочистил горло. «Сегодня у нас будет отличный день», — объявил он всем за столом. Слова прозвучали так пусто и дико, что хотелось рассмеяться ему в лицо.

Кэсси поставила пустой стакан в раковину, с грохотом. Повернулась, закинула на плечо сумку, взяла гитару. Ни на кого не смотрела.

«Я в школу», — сказала ровно, разрезав ядовитую тишину. Это был не вопрос. Это был факт.

Она вышла за дверь в прохладный утренний воздух, оставив за спиной тишину, похожую на битое стекло. Синяк пульсировал в такт сердцу. Гитара приятно оттягивала руку.

Она не стала ждать Камаро. Просто пошла. Одинокая тёмная фигура по спящему пригороду, портрет разрухи и упрямства, топающая в единственное место, где, может быть, найдётся частота, на которую можно настроиться. Звонок ещё не прозвенел, но бой уже начался.

Прогулка была тихой пыткой. Каждый шаг отдавался тупой болью в лице, ритмичным напоминанием о прошлой ночи. Вес гитары — единственное, что было реальным, якорем в этом тошнотворном водовороте стыда и злости, который бурлил в кишках. Далеко она не ушла.

Знакомый, хищный рык Камаро подкрался сзади и притормозил рядом. Пассажирское стекло поползло вниз. Билли не смотрел на неё. Костяшки на руле белые, взгляд впился в дорогу. Тишина в машине давила так, что, казалось, сейчас стекла треснут.

Без слов она остановилась. Без слов открыла дверь. В салоне было тихо, как в могиле, и воняло призраками вчерашних криков. Макс уже сидела, сгорбившись на заднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу. Даже не обернулась.

Кэсси скользнула внутрь, зажав гитару между колен с той же ритуальной осторожностью, что и вчера. Закрыла дверь — и мир снаружи превратился в приглушённую, пролетающую мимо хреновину. Билли не спросил, почему она ушла. Она не стала объяснять. Он просто втопил газ, и ускорение вжало их в сиденья. Магнитофон молчал. Только гул движка и наше сбитое, поверхностное дыхание.

Он гнал быстрее, чем надо, входил в повороты с контролируемой агрессией — это был его язык. Он говорил: «Я ещё здесь. Я ещё опасен. Моей злости есть куда деваться». Кэсси смотрела на его профиль — сжатые челюсти, бешеный тик на щеке, глаза — как грозовые тучи. Тот стыд, что она видела утром, был похоронен под слоями свежей, рвущейся наружу ярости. Он был бомбой с часовым механизмом, а она сидела рядом, и как соучастница, и как потенциальная жертва.

До школы долетели за секунду. Билли влетел на ту же пожарную полосу с последним, вызывающим визгом тормозов. Двигатель урчал на холостых, нетерпеливо и зло.

Кэсси первой разорвала эту грёбаную тишину. Открыла дверь — и утренний воздух ударил в лицо, как выдох после гипербарической камеры. Макс вылетела следом, будто спасалась бегством. Ни одна не оглянулась на машину Билли, которая так и осталась стоять посреди всего этого, как молчаливый синий страж бешенства, припаркованный нахально, как вызов всему миру.

Школьный коридор был сенсорным шоком после напряжённой тишины в тачке. Хлопали шкафчики, орали истеричные школьники, в воздухе мешалась вонь дешёвых духов и промышленной химии. Кэсси продиралась сквозь это всё, как аквалангист в мутной воде, а её побитая рожа собирала взгляды, шёпот и внезапные неловкие паузы, когда она проходила мимо.

В дальнем конце коридора она увидела эту четвёрку. Яркие пятна на фоне бежевых шкафчиков. Костюмы охотников за привидениями. Протонные ранцы из картона и деталей от пылесоса, комбинезоны слегка великоваты. Дастин, кучерявый, тот, что с барабанами, размахивал руками, его ловушка для призраков (переделанный ланч-бокс) болталась на поясе. Застенчивый пацан со стрижкой под горшок — Уилл, кажется — стоял чуть поодаль, чувствуя себя не в своей тарелке в этой форме, с глазами по пять копеек и каким-то испуганным лицом.

Из горла Кэсси вырвался резкий, непроизвольный звук. Не смех. Резкий, ломкий выдох чистого, незамутнённого презрения. Ну конечно. Сегодня же Хэллоуин. День, когда можно играть в страх, наряжаться в стерильные версии призраков и монстров. У них костюмы есть. У них протонные ранцы есть.

Они ни хера не знали. Ничего о холодном, тошнотворном страхе в желудке, когда машина слишком медленно заезжает во двор. Ничего о монстре, которому не нужен костюм, потому что он носит лицо отца и сидит во главе обеденного стола. Ничего о призраках, которые не имеют никакого отношения к эктоплазме, а просто являются призраками другой жизни, которой у тебя никогда не будет. Их травма — это игра, кино, коллективная фантазия.

Её мозг, вечно холодный и аналитичный, каталогизировал их мягкость. Беззаботный энтузиазм Дастина. Высокий (Лукас, потом выяснилось) с охранительной гордостью на лице. Тот, с вечно взлохмаченными волосами (Майк), пытающийся строить из себя лидера. И Уилл, пацан под горшок, который сейчас поймал её взгляд. Его глаза, и так большие, как у лани, переместились с её накрашенного здорового глаза на этот пиздец, распустившийся на другой половине лица. Выражение сменилось с тревоги на что-то вроде удивлённого, глубокого узнавания. Он не отвернулся от жалости или страха. Он просто... увидел. И, увидев, он, кажется, почувствовал стыд, но не за неё, а за свой собственный костюм, за весь этот цирк.

Это её взбесило. Не нужно мне его ёбаное понимание. Мне нужно, чтобы он забыл, что меня вообще видел. Забвение ненавидеть легче.

Она фыркнула — тихо, презрительно, этот звук потонул в шуме коридора — и резко развернулась к своему шкафчику. Металлическая дверца холодная. Набирая код, она спиной чувствовала, как энергетика «охотников» сдувается, её презрение работает как тёмная материя, ломающая их игру.

Макс уже была у своего шкафчика рядом, изображая напускную крутизну. «Лузеры», — буркнула Макс под нос, кивая в сторону компании. Попытка солидарности, предложение на их общем саркастическом языке.

«Они просто играют», — ответила Кэсси ровно. «Так и надо, когда настоящие призраки не пытаются выломать твою дверь». Сказала, даже не глядя на Макс, и с силой захлопнула шкафчик. Какой-то первогодка рядом аж подпрыгнул.

Английский был другим видом убежища. Тут хаос был структурирован. Тут боль можно было перевести в метр и метафору. Миссис Перкинс, женщина с добрыми глазами и слабым запахом лаванды, написала на доске одно слово: ЭЛЕГИЯ.

Кэсси с Макс заняли свои места сзади. Охотники за привидениями — теперь просто четверо пацанов в слегка помятой цивильной одежде, реквизит, видимо, сдали — сидели плотной группой впереди. Дастин разок оглянулся, с любопытством, но Майк ткнул его локтем.

«Сегодня мы поговорим о поэзии утраты», — начала миссис Перкинс своим успокаивающим голосом. «Элегия — это плач, формальная скорбь о ком-то или чём-то ушедшем. Но это не просто печаль. Это структурированная печаль. Скорбь, облечённая в ритм, облечённая в образы».

Ручка Кэсси уже чертила на полях тетради. Не заметки — слова. Обрывки. Синяк — это элегия по неповреждённой коже. Рёв мотора — элегия по тишине. Его смех до того, как Нил вернулся домой — окаменелость звука.

Она жила в элегиях. Все их демки в STATIC — сплошные элегии. По Калифорнии. По матери, которую она почти не помнила. По той версии Билли, которую его же гнев потихоньку убивал. Она писала тексты, чтобы придать форму бесформенной пустоте внутри, превратить крик в песню с тональностью, пусть даже диссонансной.

Миссис Перкинс читала Одена. «Остановите все часы, отключите телефон...»

У Кэсси внутри всё сжалось. Грандиозные приказы скорби. Она вспомнила, как хлопнула дверца машины, вспомнила тихую поездку. Часы она не останавливала. Её часы, наоборот, ускорились, каждый тик — как пульс в разбитой роже.

Потом учительница вывела на доску другое стихотворение. «Это более современный, менее формальный взгляд на утрату», — сказала она. «Разбитый дом» Джеймса Меррилла.

Кэсси затаила дыхание. Ручка замерла. Одно название — как удар под дых. Она читала строки, пока миссис Перкинс читала вслух.

«Переходя улицу, я увидел родителей с ребёнком / У их окна, сияющего, словно плод, / В мягком золотом вечернем свете...»

Картинка мирная, красивая. Идеальная, позолоченная семья. В голове Кэсси мгновенно всплыл антипод: обеденный стол Харгроувов, не сияющий золотом, а тусклый под кухонной лампой, воздух, пропитанный ядом, гниющие фрукты в вазе. Поэт смотрит на идеальный дом со стороны, и Кэсси почувствовала дикое родство. Она всегда была снаружи этой идеи, этого обещания. Она жила в разбитом доме. Она была одной из его трещин.

«Я, разыгрывавший роль наследника, / Знал, каково это — иметь и не иметь».

Слова на доске поплыли. Иметь и не иметь. Парадокс Харгроувов. У них есть дом, машина, еда. У них нет ни хера. Ни безопасности. Ни покоя. Ни любви, которая бы не ранила. Билли играл роль наследника токсичного королевства Нила, и это наследство его убивало.

За глазами начало давить, горячо и неотвязно. Не слёзы — она бы их не допустила — а глубочайшее, абсолютное одиночество, которое грозило разорвать её на части. Здесь, в этой безликой классной комнате, стихотворение какого-то незнакомца с пугающей точностью нанесло на карту координаты её души. Это было признание, более интимное, чем любой взгляд.

Она почувствовала ещё один взгляд. Не учительский. С передней парты. Уилл Байерс слегка повернулся на месте. Он смотрел не на её синяк. Он смотрел на неё, на то, как она, застыв, вцепилась глазами в стихотворение на доске. В его лице не было ни насмешки, ни жалости. Это был взгляд человека, который тоже прочитал карту жуткого места и узнал этот пейзаж. В этот момент он был не пацаном в костюме охотника за привидениями. Он был человеком, который понимал: некоторые дома населены призраками не духов, а живых людей, и это в тысячу раз хуже.

Один из его друзей, Лукас, шепнул что-то, дёрнул за рукав. Уилл отвернулся, связь прервалась.

Но эхо осталось. Кэсси посмотрела в тетрадь. Её обрывочные элегии теперь казались детским лепетом. Она зачеркнула написанное. На пустом месте под ним рука, повинуясь новому, сырому импульсу, вывела:

Разбитый дом скрипит не призраками,Он гудит живым током ярости,Немым свечением телика на ненавистной роже.Элегия — это хлопок дверцы машины —Не конец, а временная передышкаВ бесконечной войне.

Это было ещё не стихотворение. Это был оголённый нерв, перенесённый на бумагу. Сброс давления, облечённый в слова.

Прозвенел звонок — грубо, как порез. Обаяние стихотворения рассеялось. Коридорный шум снова заполнил комнату. Кэсси закрыла тетрадь, пряча новые слова. Когда она встала, собирая вещи, Уилл Байерс снова оглянулся. Их глаза встретились на долю секунды — девушка с синяком, который был живой элегией, и парень, который смотрел на неё и видел не чокнутую или угрозу, а попутчика по нанесению на карту разбитых пространств.

На этот раз она не фыркнула. Она едва заметно, устало кивнула — не приветствие, а признание — и отвернулась, снова натягивая броню сарказма и одиночества. Призрак стихотворения и призрак его понимания поплёлись за ней в коридор, два новых, тихих призрака в жизни, и без того переполненной ими. Настоящий Хэллоуин, поняла она, не в костюмах. Он во всём невидимом, что идёт с тобой рядом средь бела дня. А она тащила на себе больше, чем положено.

Поток между уроками — река тел, а Кэсси — камень в течении, позволила нести себя. Встреча на английском, призрак того стихотворения и встревоженное узнавание Уилла Байерса оставили зазубрину. Кэсси чувствовала, что слой брони содран, но не силой, а пониманием. Ненавидела это. Противостоять легче, когда сталкиваешься с прямым отказом. Сочувствие, или его более тихая родственница — узнавание, — это ловушка.

Музыкальный класс был в подвале, сыром помещении из шлакоблоков, пропахшем старым деревом, полиролью для латуни и сладковатым запахом забытых нот. Другой мир, не чета хаотичной репетиционной. Тут учили теорию, историю, анализ. Кэсси села сзади, рядом с пианино с обломанными жёлтыми клавишами. Макс села на несколько рядов впереди, отстраняясь.

Учитель, мистер Хаггерти, мужик, похожий фигурой на виолончель, с таким же резонирующим, слегка напыщенным голосом, поправил очки перепачканными чернилами пальцами. «Сегодня мы продолжим изучение основ западной музыкальной теории — фундамента, на котором строится любое истинное музыкальное выражение».

Здоровый глаз Кэсси сузился. Слово «истинное» заставило зубы сжаться. Это граница, стена. Она вспомнила резкий, выразительный шум, который вырывала из гитары, песни STATIC, не подчинявшиеся никаким правилам, кроме логики её собственного пульса. Это разве не истина?

Мистер Хаггерти начертил на доске нотный стан. «Мы говорим о «квинтовом круге» как о законе природы. Прекрасная математическая симметрия. Он показывает нам путь гармонического разрешения. Путь домой». Он начал помечать тональности. До мажор, соль мажор, ре мажор... «Эта прогрессия, — объявил он торжественно, — это звук порядка. Звук утешения. Это звук вежливого ответа на вопрос».

Потом стёр часть записи. «Однако композиторы-романтики в своей... страсти», — он произнёс это слово с лёгким отвращением, — «иногда сбивались с пути. Они использовали диссонанс. Задерживали разрешение. Исследовали», — пауза для драматизма, — «неприятное».

На проектор вывели слайд. Страница нот, сложная, плотная. «Возьмите этот поздний квартет Бетховена. Здесь он использует аккорд, настолько диссонантный для своего времени, что многие современники считали его ошибкой. Ошибкой вкуса. Разрывом в самой ткани музыки». Хаггерти улыбнулся тонкой, понимающей улыбкой. «Но мы, с нашим современным слухом, понимаем, что он просто расширял границы правил. Он всегда, всегда возвращался к ним. Разрешал их. Потому что даже гений должен признавать фундаментальный закон: диссонанс существует только для того, чтобы сделать разрешение слаще. Он служит консонансу. Временная тьма, чтобы свет казался ярче».

Он сказал это с абсолютной педагогической уверенностью. Сноска в уроке по истории музыки, брошенная фраза для иллюстрации тезиса о новаторстве Бетховена.

Для Кэсси это была ложь. Глубокая, оскорбительная ложь, которая отражала саму ложь её жизни. Что тьма — лишь прелюдия к свету. Что боль — лишь подготовка к утешению. Что визжащая дисгармония в её доме, в её брате, в её собственной душе — лишь задержка на пути к какому-то грёбаному мирному разрешению.

Рука сжалась в кулак на столе, ногти впились в ладонь. Пульсация в лице, казалось, синхронизировалась с более горячей, яркой пульсацией в груди. Она видела занесённую руку Нила не как момент тьмы перед светом, а как постоянное изменение в атмосфере. Она видела ярость Билли не как бурю, которая пройдёт, а как климат. Идея, что диссонанс — «слуга» консонанса, что он существует только для того, чтобы «нормальный» звук казался лучше, — это философия привилегированных, неповреждённых, мягкотелых.

Мистер Хаггерти продолжал. «Итак, хотя мы ценим колорит, который привносит диссонанс, мы должны помнить о его месте. Это приправа, а не основное блюдо».

Слова вылетели, прежде чем мозг включил фильтр. Тихо, но в пыльном воздухе лектория прозвучало как лезвие.

«Это пиздёж».

В комнате наступила тишина. Тихий гул вентилятора проектора вдруг стал оглушительным. Двадцать голов повернулось к помятой девчонке с задней парты. Мистер Хаггерти моргнул, посмотрел поверх очков. «Простите, мисс...?»

«Харгроув, — сказала она, не вставая, но повысив голос, подстёгнутая потоком сдерживаемой, херовой тучи ярости. — И то, что вы только что сказали, — полная хуйня».

По комнате прокатился коллективный вздох. Макс ещё ниже вжалась в стул, будто пытаясь слиться с полом.

Лицо мистера Хаггерти пошло красными пятнами. «Мисс, ваш язык...»

«Вы говорите об этом как о каком-то трюке, — перебила Кэсси, слова рвались наружу резко и горячо. — Будто диссонанс — это маленький гремлин, которого выпускают из коробки, чтобы попугать людей, а потом погладить по головке и вручить приятный тёплый аккорд. Да ни хера подобного». Она встала. Не высокая, но вся напряжённая, как струна. «Для некоторых из нас диссонанс — это дом. Нераэрешённая нота — это не вопрос, ждущий ответа. Это ответ. Единственно верный».

«Вы упрощаете сложный теоретический...» — попытался вставить Хаггерти, но она уже неслась, как открытый шлюз.

«Бетховен не «расширял правила» для развлечения! — выпалила она. — Он глох! Мир превращался для него в немой, искажённый ад! Этот аккорд не был «ошибкой вкуса»! Это был крик! Чистый, музыкальный крик боли и изоляции, который не мог сдержать никакой долбаный «квинтовый круг»!» Голос дрожал, но не от страха, а от той горячей, отчаянной убеждённости. Она говорила уже не только о музыке. Она говорила о визге фидбэка в голове, о диссонансной симфонии криков. «Называть это «слугой» консонанса — это всё равно что... что сказать, будто шрам — это просто украшение на здоровой коже. Да ни хуя! Это застывшая правда о ране. Диссонанс — это правда. А всё остальное — просто... вежливая ложь».

В комнате стояла мёртвая тишина. Никто не дышал. Мистер Хаггерти был в ярости, его виолончельное тело аж вибрировало от возмущения. «Вы намеренно грубите и ведёте себя вызывающе! Это класс, а не... кафе, где можно изливать душу!»

«Может, в классах надо больше душу изливать и меньше врать! — огрызнулась она, теряя последние остатки контроля. — Меньше этой вашей вежливой хуйни!»

«К директору. НЕМЕДЛЕННО». Слова прозвучали окончательно, ледяным тоном. «Мы не оскорбляем учителей. Мы не выставляем напоказ подростковые переживания вместо знаний».

Кэсси не шелохнулась. Жар вспышки уже схлынул, оставив в желудке твёрдый холодный узел. Опять. Осталась верна не тому, чему надо было — болезненной правде, святости крика над ложью разрешения. Схватила сумку, движение отдалось резкой болью в лице.

Когда она шла по проходу, все глаза были на ней. Кто-то в шоке, кто-то рад, что хоть какое-то развлечение. Дастин с первого ряда проводил её взглядом, приоткрыв рот. Он видел яростные слёзы, которые она еле сдерживала, вызывающий изгиб плеч, уродливую, прекрасную правду её синяка. Наклонился к Уиллу и прошептал, смесь благоговения и ужаса.

«Она...»

Рядом с ним Уилл Байерс, который провёл год в месте чистой, невообразимой диссонансности, который понимал, что некоторые раны не заживают шрамами, а остаются открытыми, шепчущими ртами, закончил мысль. Голос тихий, уверенный.

«Огонь».

Это слово вышло за ней в дверь. Огонь.

Путь до кабинета директора был долгим, эхо шагов гулко разносилось по коридору. Адреналин схлынул, оставив пустоту и дрожь. Она не плакала, когда Нил ударил. Сейчас хотелось плакать, но не из-за наказания, а из-за той жуткой, одинокой правды собственных слов. Диссонанс — её дом. Нераэрешённая нота — её жизнь. И в мире, который ценит только сладкий разрешённый аккорд, она всегда будет ошибкой вкуса, разрывом в ткани.

Открыла дверь приёмной. Секретарша подняла глаза, глянула на её лицо, на её вызывающий вид, вздохнула и достала розовую карточку. «Присядь, милая. Мистер Коулман скоро тебя примет».

Кэсси села на жёсткую деревянную скамью, поставив гитару к ногам. Уставилась на фотографию школьного талисмана в рамке — весёлого мультяшного ястреба. Подумала о Бетховене, глухом и яростном, выплёскивающем на бумагу аккорды, которые звучали как рушащийся мир. Подумала о Билли, с его руками на руле, дрожащими от ярости, которой нет выхода. Подумала о четырёх пацанах в костюмах охотников за привидениями, играющих в страх.

Она — настоящий призрак. Нераэрешённая. Диссонансная. Бродит по коридорам школы, в которой нет места для её музыки. И пока она сидела там, ожидая приговора, сильнее стыда и страха было холодное, ясное чувство правоты. Самый красивый аккорд в мире — ложь. Крик — правда. И она будет носить свои синяки, своё наказание и своё бешеное, огненное сердце как доказательство.

Деревянная скамейка перед кабинетом директора Коулмана была суровым и неумолимым судилищем. Кэсси сидела прямо, не касаясь спиной стены, сложив руки на коленях. Гитара у ног — молчаливый сообщник. Пульсирующая боль в лице превратилась в глубокую, постоянную ломоту, сердцебиение стыда и вызова. Каждый тик больших настенных часов, казалось, выстукивал слово: «Смутьянка». «Чужачка». «Чокнутая».

Секретарша, миссис Грин, бросила один взгляд на синяк, и в её глазах мелькнула сложная гамма — жалость, потом профессиональная отстранённость, потом зарождающееся, неприятное подозрение. Она не спросила. Вместо этого выдала дежурную сочувственную улыбку, не достающую до глаз, и сказала: «Он скоро примет тебя, дорогая», прежде чем вернуться к печатанию — резкому стук-стук-стук, азбуке Морзе нормальности, которую Кэсси не могла расшифровать.

Дверь внутреннего кабинета открылась с мягким шипением. На пороге стоял директор Коулман, мужчина, словно вырезанный из бежевого кардигана и лёгкой озабоченности. Лицо для ежегодника и безобидных объявлений — безобидное, очки увеличивали глаза, которые, казалось, всегда слегка разочарованы.

«Кассандра? Входи».

Она вздрогнула от полного имени, но поднялась, подхватив гитару. Перешагнуть порог — всё равно что попасть в другое измерение. Ковёр приглушённо-серый, пахнет лимонной полиролью и застоявшимся кофе. На стене дипломы, удостоверяющие авторитет. В рамке — улыбающийся Коулман с группкой идеальных, румяных учеников. На той фотографии нет синяков.

«Присаживайся», — указал он на стул, обитый шершавой синей тканью, напротив своего большого аккуратного стола. Устроился в кожаном кресле с высокой спинкой, сложил пальцы домиком. Посмотрел на неё, и его взгляд повторил танец секретарши: перешёл на глаза, затем, почти виновато, скользнул по яркому пятну на щеке. Прочистил горло. «Мистер Хаггерти сообщил мне об... инциденте на уроке музыки».

Кэсси промолчала. Аккуратно поставила гитару рядом со стулом, обозначая территорию.

«Он говорит, ты срывала урок. Использовала ненормативную лексику. Устроила... тираду о Бетховене». Он произнёс имя композитора с лёгким, недоумённым ударением, будто она бредила о пришельцах. «Твоя первая неделя, Кассандра. Мы даём новым ученикам время на адаптацию, но это серьёзно».

«Меня зовут Кэсси», — вылетело автоматически, как щит.

«Кэсси, — поправился он, делая пометку в блокноте. — Не хочешь изложить свою версию?»

А что говорить? Что мировоззрение его учителя музыки — уютная ложь? Что класс — саркофаг, где прекрасные, болезненные истины забальзамированы как «теория»? Что слово «пиздёж» было единственно точным ответом на философию, которая просит раненых быть благодарными за шрамы, потому что они делают неповреждённую кожу приятнее на ощупь?

«Он сказал, что диссонанс — слуга консонанса, — начала Кэсси, голос тихий, но чёткий в тихой комнате. — Что он существует только для того, чтобы разрешение было слаще. Что это просто... приправа».

Директор Коулман моргнул. «И ты не согласна?»

«Это не несогласие. Это другая реальность». Она почувствовала, как жар снова поднимается, но теперь холодный, сконцентрированный. «Он преподавал это как математическое уравнение. А это не так. Это... чувство. Для некоторых людей неразрешённая нота — не вопрос. Это единственный ответ, который они получают. Называть её «слугой» — всё равно что сказать утопающему, что вода нужна только для того, чтобы воздух был вкуснее». Она перефразировала свою тираду, сгладила углы, но суть осталась та же, острая и правдивая.

Директор Коулман слушал, его лицо было шедевром терпеливого непонимания. Он из тех, кто улаживает споры родителей с учителями, следит за дресс-кодом, верит в процесс. На языке экзистенциальных музыкальных метафор он не говорил. «Кэсси, — сказал он, придав голосу отработанный, доброжелательный тон. — В классе, конечно, можно дискутировать. Но есть способы выразить несогласие, не прибегая к оскорблениям и срыву урока. У мистера Хаггерти степень магистра музыковедения. Он эксперт».

«Эксперты могут ошибаться в интерпретации, — парировала она, сверкнув глазами. — Можно знать все ноты и всё равно не слышать музыку».

Он вздохнул, долгим, усталым вздохом, который, казалось, высосал из комнаты весь кислород. Снова глянул на её синяк. Слон в комнате больше не молчал — он затрубил. Коулман, видимо, принял решение, переключившись с инцидента на что-то более широкое, мягкое и опасное.

«У тебя довольно сильный синяк, — сказал он, понизив голос до участливого тона. Это прозвучало как ловушка.

Кэсси напряглась. «Я на дверь налетела».

Клише повисло в воздухе, прозрачное и жалкое. Маленький, печальный флаг капитуляции.

«Знаешь, — продолжил Коулман, наклоняясь вперёд и кладя локти на стол, — у нас здесь есть ресурсы. Если дома дела обстоят... сложно. Если есть что-то, о чём ты хотела бы поговорить. Школьный психолог, миссис Финч, с ней очень легко».

Каждый мускул в теле Кэсси превратился в камень. Лоялистка внутри заорала: тревога! Это предательство. Это внешний мир пытается пробить крепость, сделать из войны патологию, превратить ярость Нила, гнев Билли и её собственную стойкость в «случай». Пойти к психологу — значит перевести её мир на их язык, и в этом переводе Билли станет монстром, Нил — преступником, а она — жертвой. Это лишит её лояльность контекста, необходимости. Сделает её предательницей.

«Не о чем говорить, — отрезала она жёстко. — У меня был конфликт на музыке. И всё».

«Конфликт, который привёл к синяку на лице? — мягко настаивал он, глядя на неё добрыми, но абсолютно непробиваемыми глазами. — Кэсси, иногда, когда молодые люди расстраиваются из-за одного, это проявляется в другом. Та вспышка в классе... может, это был крик о помощи».

Чистая, раскалённая ярость заполнила вены. Крик о помощи? Её тирада о Бетховене была не криком, это было объявление войны миру красивой лжи. Синяк — не сигнал, а боевое знамя. Он всё сводит к патологии, к симптому. Пытается разрешить её диссонанс, втиснуть в утешительную, консонансную историю о проблемном подростке.

«Нет, — прошипела она, теряя самообладание. — Это не «крик о помощи». Это я сказала вашему учителю музыки, что он преподаёт сказки. Синяк от двери. Я выражалась нецензурно. Накажите меня и отпустите».

Директор Коулман изучал её, его доброжелательная маска слегка затвердела по краям. Он видел не испуганную девочку, а вызывающую, непокорную. Стену. А он человек, который верит, что стены надо обходить, обычно через родителей.

«Боюсь, всё не так просто, — сказал он, откидываясь в кресле. — Учитывая серьёзность высказываний и нарушение дисциплины, а также... другие факторы, — взгляд на синяк был красноречив, — я думаю, лучше пригласить на беседу родителей. Семейный разговор часто помогает понять причины такого поведения».

Ледяная вода заменила кровь в жилах Кэсси. Нет. Это слово беззвучно закричало внутри. Только не он. Только не Нил.

«Не надо, — сказала она, и голос вдруг стал тихим. — Пожалуйста».

«Это стандартная процедура, Кэсси». Он уже тянулся к тяжёлому чёрному телефону с дисковым номеронабирателем. «Какой номер лучше, чтобы позвонить твоему отцу?»

Комната начала наклоняться. Дипломы на стене поплыли. Вот оно, настоящее наказание, хуже любой отсидки. Это как привязать себя к столбу и протянуть палачу спичку. Она назвала номер монотонно, каждая цифра слетала с губ, как камень в пропасть.

Директор Коулман набрал. Медленный, механический шуршащий щелчок диска — звук приближающейся гибели. Ждал, прижав трубку к уху, и смотрел на неё с сочувствием и непоколебимостью.

«Мистер Харгроув? Это директор Коулман, школа Хоукинс... Да, сэр. Боюсь, что так. У нас инцидент с Кассандрой... Да, с Кэсси. Похоже, она довольно агрессивно высказывалась в классе... Нет-нет, не с другим учеником. Разногласие с учителем музыки по... ну, по теории классической музыки, как ни странно».

Кэсси смотрела на его лицо, видела, как он слушает далёкий металлический голос на том конце. Могла представить тон Нила — холодную, сдержанную ярость, унижение, мгновенный просчёт, как это на нём отразится.

«Понимаю... Да, конечно... Ну, поэтому я и звоню. Учитывая характер вспышки и... ну, у нас есть некоторые опасения. Похоже, есть... видимая травма. Синяк на лице, который она объясняет падением на дверь, но...» Он замолчал, слушая. Выражение его лица изменилось. Мягкая озабоченность сменилась чем-то более нейтральным, успокоительным. «О. Я... понимаю. Несчастный случай во время возни с братом. На выходных».

Сердце Кэсси остановилось. Возня. Нил уже придумал историю, превратив правду в безобидную, приемлемую картинку. Мальчишки есть мальчишки. Брат с сестрой балуются. Он затирал свои следы и заодно стирал её правду. Синяк больше не свидетельство её вызова или его жестокости — это обычный несчастный случай. Ложь, гораздо более правдоподобная, чем её реальность.

«Да, конечно, это всё объясняет, — сказал директор Коулман, и в голосе его послышалось облегчение. Он свободен от ответственности. Грязная, тревожная реальность прибрана. — Ну, это определённо объясняет ситуацию. Может, повышенный эмоциональный фон... Совершенно верно. Мы тут разберёмся. Наказание за ненормативную лексику и нарушение порядка. Да, я прослежу, чтобы она поняла... Спасибо, что уделили время, мистер Харгроув. До свидания».

Он повесил трубку. Звук, похожий на стук захлопнувшейся двери камеры. Посмотрел на Кэсси, и в его взгляде больше не было беспокойства. Он смотрел на человека, который дал ему лёгкий выход, и он им воспользовался. Синяк — просто синяк, реквизит в истории о братско-сестринской возне. Её вспышка в классе — просто «повышенные эмоции» из-за выходного инцидента.

«Что ж, — сказал он, вытаскивая розовую карточку и начиная её заполнять. — Твой отец объяснил мне про... инцидент. Должно быть, это было страшно. Понятно, что ты могла быть немного на взводе». Пододвинул карточку через стол. «Неделя отсидки после уроков, начиная с сегодняшнего. За неуважение и ненормативную лексику. Надеюсь, на этом всё и закончится. Ты поймёшь, Кэсси, что здесь всё идёт гораздо глаже, когда мы... гармонично разрешаем наши разногласия».

Слово было окончательной, изощрённой жестокостью. Гармонично.

Кэсси взяла карточку. Бумага казалась пеплом. Встала, взяла гитару. Правда — настоящая, кричащая, диссонансная правда о пощёчине, о её ярости, о глухом крике Бетховена — была аккуратно преобразована в консонансную, приемлемую ложь. Возня. Несчастный случай. На взводе.

«Да, сэр», — прошептала она, и слова имели привкус поражения.

Вышла из кабинета, мимо теперь избегающего взгляда миссис Грин, в пустой коридор. Звонок на следующий урок ещё не прозвенел. Она одна. Карточка смялась в кулаке. Директор предпочёл красивую ложь уродливой правде. И этим преподал ей самый важный урок, который мог дать Хоукинс: никто не слышит крика. Все просто ждут разрешения, каким бы ложным оно ни было. Она — диссонансный аккорд в мире, который всегда, всегда пытается заставить её вернуться в тональность до мажор. И борьба за то, чтобы остаться в своей тональности, в своей правде, ещё никогда не казалась такой одинокой и выматывающей.

Отсидка проходила в сто седьмой, кабинете истории, воздух в котором давно пропитался пылью и забытыми амбициями. Стены увешаны картами уже несуществующих империй — Кэсси сочла это уместным. Сидела за партой в центре, как остров в море пустых столов. Мистер Хаггерти, по иронии, был дежурным учителем. Сидел впереди, ставил оценки резкими, мстительными росчерками красной ручки, отказываясь признавать её существование. Наказание — час молчания и неподвижности.

Для Кэсси это было извращённым убежищем. Тут молчание обязательно, но не угнетает. Неподвижность — правило, а не проявление слабости. Можно уйти в пещеру своего мозга, где унижения дня прокручиваются в бесконечном, визжащем цикле: покровительственный тон директора, та лёгкость, с которой приняли ложь Нила, жуткое стирание её правды в «возню». Синяк на лице теперь казался клеймом, которое все решили неправильно истолковать.

Она уставилась на карту Римской империи перед собой. Огромное красное пятно, выцветшее до розового. Тоже рухнули, подумалось ей, и не в первый раз. Все эти правила, все легионы, весь порядок... всё развалилось. В диссонанс. Мысль утешала.

Час тянулся, отмеченный только медленным ползком дневных теней по полу да шуршанием бумаг мистера Хаггерти. Когда прозвенел последний звонок, знаменуя конец учебного дня, он наконец поднял глаза.

«Можете идти, мисс Харгроув. Будем надеяться, урок хорошего тона запомнится».

Она ничего не сказала. Собрала сумку, гитару. Коридоры, обычно гудящие от катарсиса последнего звонка, сейчас были тише — бегают отстающие да члены клубов. Она прошла между ними, как призрак, с карточкой отсидки, смятой в кармане куртки. Толкнула тяжёлые входные двери — в лицо ударил осенний воздух, свежий, пахнущий прелыми листьями и слабым дымком костра. Свобода. Свобода для чего? Камаро ещё нет. У Билли пробы в баскетбольную команду, буркнул утром. У неё время, которое тратить некуда.

Нашла пятачок жидкого солнца на невысокой кирпичной ограде перед школой. Села, поставив гитару рядом, как верного пса, закурила сигарету, стибренную из пачки Билли. Первая затяжка — жгучее утешение, ритуал взрослости и неподчинения. Выдохнула дым, глядя, как он тает в свете угасающего дня. Ну вот. Новая волнующая жизнь в Хоукинсе. Битое лицо, карточка отсидки и никотиновый кайф на холодной стене.

Увидела их краем здорового глаза. Две фигуры, нерешительно пересекающие лужайку. Охотники за привидениями. Без костюмов. Кучерявого, Дастина, нет. Тот, лидер, Майк, и тихий, Уилл. Тот, кто смотрел на неё на английском.

Новая волна защитного раздражения накрыла с головой. Она затянулась ещё раз, глядя прямо перед собой, желая, чтобы они прошли мимо.

Не прошли. Остановились в паре метров, на почтительном, но неловком расстоянии. Она чувствовала их мандраж.

«Эй...» — начал Майк. Пытался изобразить непринуждённость, выходило криво. «Я Майк. А это...»

«Уилл», — тихо сказал тот. Его взгляд снова не задержался на сигарете, не на её жёсткой позе, а на синяке, а потом быстро перескочил на глаза, будто проверяя, на месте ли она.

Кэсси наконец медленно повернула голову, выпуская дым сквозь губы. Лицо — пустая стена. «Ты ж новенькая, да?» — быстро вставил Майк, заполняя тишину.

«И чё?» — слово прозвучало плоско, отрезая.

«Ну... мы подумали... что тебе, наверное, не с кем пойти за конфетами». Это сказал Уилл, не Майк. Голос мягче, но наблюдение от этого не менее жестокое.

Утверждение было настолько абсурдно правдивым, что почти смешным. Кэсси издала короткий, беззвучный смешок. «У меня вообще друзей нет. И чё?» Последнее слово — с вызовом. Говорите, что надо, или валите.

«Ну... мы хотели тебя пригласить», — выпалил Майк, будто срывая пластырь.

Приглашение повисло в воздухе, нереальнее всего, что случилось за день. Кэсси смотрела на них, мозг пытался переварить. Эти два пацана, воплощение мягкой школьной нормальности, просят её, Кэсси Харгроув — ходячую грозу в джинсовке, с рожей, раскрашенной цветами насилия, и карточкой отсидки в кармане — пойти с ними за конфетами.

«Меня. За конфетами». Произнесла медленно, пропитывая каждое слово сарказмом. «Вы за кого меня принимаете? За ребёнка, которого можно нарядить?» Сама мысль была чужда. Нарядиться? Она и так в постоянном костюме. Мысль надеть фальшивую пластиковую маску поверх своей настоящей казалась оскорблением космического масштаба.

«Не, просто... там козлов много, и...» — начал Уилл, засунув руки в карманы. Теперь он смотрел в землю.

«А если я сама одна из козлов?» — перебила Кэсси, голос стал низким, опасным. Наклонилась чуть вперёд. «Что, если я та, от кого вам надо бежать?» Оставила вопрос висеть, наблюдая. Майк переступил с ноги на ногу. Уилл же поднял глаза.

«Ты не такая», — сказал Уилл тихо, с уверенностью, от которой некуда деться. Взгляд снова остановился на её синяке, но на этот раз в нём не было сострадания. Это было узнавание. Он видел не жертву, а попутчика, пережившего другую версию «Изнанки». Дом, в котором живут призраки.

Эта узнаваемость ударила больнее всего. Содрала броню. Паника, горячая и острая, пронзила насквозь. «Я упала», — вырвалась ложь, автоматическая, хрупкая.

«Под руку. Ага», — ляпнул Майк с тупой подростковой неловкостью и сразу же пожалел.

Кэсси мгновенно вскочила, бросила сигарету, раздавила ботинком. Движение резкое. Подошла к Майку вплотную, лицо — маска ледяного бешенства. Синяк горел синим в угасающем свете. «Эй! — рявкнула она, как хлыстом. — Завали свой поганый рот. Ты ни хера не знаешь». Её трясло, но не от страха — от ярости, что её увидели, что её тщательно выстроенную крепость из лжи и сарказма так легко пробила тихая проницательность пацана под горшок.

Майк отступил на шаг, подняв руки в примирительном жесте. Уилл не шелохнулся. Стоял на месте, маленький, но твёрдый.

«Поэтому мы тебя и зовём», — сказал Уилл, голос по-прежнему мягкий, но твёрдый. Это было самое глубокое, что кто-либо говорил ей за всю неделю. Поэтому. Несмотря на синяк. Не потому что жалко. А поэтому. Потому что они увидели правду под ложью про «возню», настоящего монстра за вежливой выдумкой, и они, по-своему наивно, предлагали ей протонный ранец. Ночь, когда монстры — выдумка, и ты сражаешься с ними с друзьями.

Кэсси уставилась на него, и борьба вытекла из неё так же внезапно, как и началась. Осталась пустота, обнажённость и жуткая, дикая усталость. Она закатила глаза — последняя слабая попытка защиты — и выдохнула так, будто воздух выходил из подошв её стоптанных кед. Вздох сдачи. Не перед ними, а перед чистым, выматывающим усилием держать оборону.

«Встречаемся на Мэйпл-стрит в семь», — сказал Майк, ухватившись за момент, голос обрёл нервную уверенность.

Кэсси снова закатила глаза — последний автоматический рефлекс. Вскинула на плечо сумку, взяла гитару. Развернулась и пошла прочь. Не обратно в школу. Просто пошла.

«Ровно в семь!» — крикнул Майк вдогонку, полный надежды толчок в уходящую спину.

Она не обернулась. Не ответила. Только хруст её шагов по сухим листьям.

Но пока она шла, образ не отпускал: лицо Уилла Байерса, не испуганное ею, но понимающее в ней что-то. И приглашение, каким бы абсурдным оно ни было, не казалось жалостью. Оно казалось спасательным кругом, брошенным с одного тонущего корабля на другой. Они знали про козлов. Знали про настоящий страх за пластиковыми масками. Они предлагали ей место в своей компании не из милости, а как потенциальному союзнику.

Призрак мысли, хрупкий и незнакомый, шепнул в голове: «А что, если на одну ночь монстры будут снаружи, а ты внутри круга?»

Она мотнула головой, отгоняя. Глупая мысль. Детская. Она — до-диез (До-диез (C#, C-sharp) —музыкальная нота, получаемая повышением ноты «до» на полутон. Кличку "Си-Шарп" Кэсси получила от Билли, когда впервые взяла в руки гитару), диссонансный аккорд, ходячее падение давления. Она не ходит по домам за конфетами.

Но когда она свернула за угол и сладковатый запах чьего-то камина смешался с осенним воздухом, образ места встречи не стёрся. Мэйпл-стрит. Семь. Слова эхом отдавались в тихом, одиноком пространстве её головы, странном, новом и навязчиво нежном шуме.

Путь от школьной стены до Камаро, стоящего на обочине, казался длиной в сто миль. Каждый шаг отягощало эхо приглашения — «Мэйпл-стрит, семь» — долбаная мелодия, крутившаяся в башке. Она запихнула её поглубже, туда, где хоронила всё нежное и опасное.

Машина — как зверь, задыхающийся на обочине. Билли за рулём, но не развалился, не спокоен. Как заряженный провод, пальцы барабанят по рулю в бешеном, беззвучном ритме. Низкий рык мотора — не холостой ход, а сдерживаемое рычание. Макс уже безмолвной статуей на заднем сиденье, лбом в стекло — портрет упреждающего бегства. Видимо, её послали, и это ей дорого обошлось.

Кэсси рванула дверь пассажира, металл скрипнул. В салоне воняло тревожным потом, застарелым дымом и вишнёвым освежителем, ведущим безнадёжный бой с атмосферой Харгроувов. Бросила сумку и гитару на пол, плюхнулась на сиденье, аж машина качнулась.

Билли не стал ждать, пока дверь закроется, заговорил низким, ядовитым голосом. «Какого хера происходит?» Он по-прежнему не смотрел на неё, взгляд впился в какую-то дальнюю, яростную точку за лобовухой. «Рыжая сказала, тебя оставили после уроков». Он сказал «Рыжая» как проклятие, низводя Макс до цвета, до проблемы.

Кэсси с силой захлопнула дверь, запечатывая их в герметичной капсуле. Откинула голову на сиденье, прохладный винил не охладил горящую кожу. «Просто с учителем поцапалась». Закатила глаза — отрепетированный жест, призванный изобразить такую глубокую скуку, чтобы он отстал. «Поцапалась» — хорошее слово. Неопределённое, пренебрежительное, намекающее на такую банальщину, что и обсуждать нечего.

Не сработало.

Билли резко, по-змеиному, повернул к ней голову. В сумрачном свете, сочащемся через пыльное лобовое, его глаза — чёрные озёра, полностью залитые зрачками, горящие подозрением, которое не имело ничего общего с отсидкой, а было про звонок Коулмана, про невысказанный вызов авторитету отца, про уязвимую, токсичную экосистему их дома, которую выставили напоказ. Синяк на её лице, его провал, казалось, пульсировал между ними.

«Просто поцапалась? — повторил он, голос срывался, терял хриплое хладнокровие, становился резким, ломким. — Директор звонит домой, Кэсси! Нил трубку берёт! А ты выходишь с этой хернёй про «возню» и карточкой? Что ты натворила?»

«Я сказала учителю, что он несёт хуйню! — огрызнулась она, чувствуя, как в груди поднимается жар, зеркальный его ярости. — Это не федеральное преступление, Билли! Обычная отсидка!»

«Не смей мне дерзить! — зарычал он, ударив ладонью по рулю. Клаксон жалобно блямкнул. — Думаешь, это игра? Думаешь, можно быть своей маленькой стрёмной, злобной версией себя, и это не будет иметь последствий? Это не Сан-Диего! Тут нет океана, который сожрёт шум! Тут все всё слышат!»

«И чё с того? — крикнула она в ответ, подаваясь к нему, её собственная ярость была желанным, знакомым огнём. Легче, чем сбивающая с толку тишина понимания Уилла Байерса. — И чё, если услышат? Может, им и надо! Может, их идеальному маленькому мирку не помешает немного шума!»

«Дело не в их мирке! — Голос Билли дрогнул, и под гневом проступил редкий, ужасающий звук чистого, неприкрытого страха. — Дело в нём! В том, чтобы не дать ему повод, Кэсси! Ты сама нарисовала мишень у себя на спине в том кабинете, и у меня тоже, и теперь он будет искать любую причину, чтобы...» Он осёкся, сжав челюсти, не в силах закончить фразу. Чтобы доказать свою правоту. Чтобы восстановить контроль. Чтобы что-то сломать.

«Я справлюсь с Нилом», — сказала Кэсси, но храбрость была тонкой, как бумага над пропастью.

«Не справишься! — заорал Билли, брызгая слюной. — Думаешь, справишься? — Он ткнул пальцем в её лицо. — Это ты справилась? Вот что бывает, когда дразнишь медведя, тупая ты сука!»

Слово повисло в воздухе, ядовитое и знакомое. Слово Нила. Билли никогда его не использовал. По отношению к ней. Удар был физическим, хуже пощёчины. Выбил воздух из лёгких. На секунду она просто смотрела на него, видя не своего защитника, а испуганное, злобное животное, загнанное в угол, кидающееся на единственное, что не может убить.

В машине наступила мёртвая тишина. Сзади Макс перестала дышать.

Билли увидел выражение её лица. Ярость в его глазах дрогнула, захлестнутая цунами мгновенного, мучительного сожаления. Но поздно. Слово сказано. Граница перейдена. Отказаться от него было бы слабостью, которую он не мог себе позволить. Поэтому он пошёл ва-банк. Рванул ключ зажигания, мотор взревел. «Просто заткнись. Заткнись, блядь, и поехали».

Врубил передачу, даже не глядя, рванул с места, шины визжат. Гнал так, будто дорога его лично оскорбила, входил в повороты так резко, что Кэсси вжимало в дверь. Он не смотрел на дорогу — смотрел прямо перед собой, взгляд сузился от ярости, которой нет безопасного выхода.

Кэсси вцепилась в ручку двери, мир снаружи размазался. Ссора выпотрошила её. Оскорбление лежало камнем в желудке. К глазам подкатили горячие, унизительные слёзы. Она не дала им упасть. Не дала.

И тут она их увидела. Впереди, на изгибе пригородной улицы. Три фигуры на великах. Майк, Дастин и Лукас. Ехали неторопливо, над чем-то ржали, контейнер Дастина болтался на раме. Уилла не было. Они были невинны. Они были те самые «козлы». Они были приглашением.

И Билли их тоже увидел.

Глаза, затуманенные яростью, сфокусировались. Он узнал фигуры, причёски, эту расслабленную дружескую тусовку — оскорбление его собственной изоляции. На губах заиграла жуткая, мрачная ухмылка.

Он не сбавил скорость. Он прибавил.

Камаро рванул вперёд, рёв мотора заглушил смех пацанов. Расстояние сокращалось с ужасающей скоростью.

«Билли, сбавь скорость!» Крик вырвался из горла Кэсси, чистый инстинкт.

Он глянул на неё, безумная ухмылка стала шире. «Что? Новые друзья? Переживаешь?» — крикнул он в ответ, голос пьяный от жуткой, неконтролируемой силы. Это был его язык. Доминирование. Страх. Решение проблемы двумя тоннами американской стали.

«Билли, это не смешно, тормози!» Голос Макс, высокий и пронзительный от ужаса, донёсся сзади. Она подалась вперёд, вцепившись в сиденья.

Пацаны услышали мотор. Майк обернулся. Его бледное лицо-овал застыло при виде синей ракеты, несущейся на них. Он закричал и резко вильнул. Дастин покачнулся, паникуя. Лукас замер на роковую секунду.

До них десять футов. Пять.

Кэсси не думала. Никакой лояльности, философии, диссонанса или решимости. Только чёткое, кричащее осознание неизбежной крови и переломанных костей на чистом асфальте Хоукинса.

«БЛЯДЬ!»

Она заорала это не Билли. Она заорала это вселенной. И, собрав все силы, бросилась через консоль и рванула руль влево.

Камаро резко вильнул, шины заверещали в симфонии протеста. Влетел на встречную обочину, снёс почтовый ящик с отвратительным хрустом алюминия и дерева и вылетел обратно на дорогу, пролетев в сантиметрах от группы пацанов. Поток воздуха, размытые ужасом лица, грохот падающего велика.

Потом они проехали.

Билли боролся с рулём, выравнивая машину, и его безумный смех заполнил салон. Высокий, неконтролируемый звук, сброс всего давления — Нила, директора, собственного бессилия. «Ну чё, близко было, а?! — заорал он, хлопнув по торпеде. — Видел их рожи?!» Тяжело дышал, возбуждённый, живой в самом поганом смысле.

Кэсси откинулась на сиденье, руки тряслись. Каждый удар сердца отдавался в разбитом лице, как бешеное барабанное соло на адреналине и шоке. Она только что спасла их. Она только что предала Билли. В его мире её поступок — крайняя нелояльность. Она выбрала безопасность посторонних вместо ярости брата.

Она не смотрела на него. Смотрела прямо перед собой, взгляд расплывался. Во рту снова металлический привкус. Прикусила язык.

На заднем сиденье Макс молчала, бледная, как мел. Медленно повернулась, посмотрела в заднее стекло. Пацаны маленькие, удаляющиеся фигурки. Майк и Лукас помогают подняться очумевшему Дастину. Один велик лежит, колесо крутится посреди дороги. Они смотрят вслед уезжающему Камаро, их хэллоуиновский кайф убит нахрен.

Макс перевела взгляд с пацанов на неподвижный, молчаливый профиль сводной сестры на переднем. Челюсть Кэсси сжата так, что, кажется, треснет. Костяшки на коленях побелели. Она свернула с дороги. Она сделала свой выбор.

Камаро продолжил путь домой, смех застрял в горле Билли, сменившись кипящей, опасной тишиной. Ссора кончилась, но война только что обрела новый, жуткий фронт. А Кэсси, оказавшаяся на ничейной земле между ними, выдохнула медленно, дрожа. В выдохе не было облегчения — только холодная уверенность, что впереди бури похуже. В боковом зеркале отражение пацанов и их упавшего велика исчезло, оставив призрачный снимок жизни, к которой она прикоснулась и которую чуть не стёрла в отчаянной попытке совладать с катастрофической лояльностью к своим.

Рёв Камаро сменился тошнотворным урчанием, когда Билли зарулил на подъездную дорожку дома на Черри-лейн. Адреналин от почти аварии схлынул, оставив густое, кислое молчание, заполнившее салон, как ядовитый газ. Бешеная энергия Билли испарилась, сменившись мрачной, пульсирующей злобой. Кэсси чувствовала, как она исходит от него волнами, мешаясь с её собственным стыдом и остаточным ужасом, от которого пальцы всё ещё дрожали на коленях. Рывок руля — акт спасения — теперь казался гранатой, брошенной в самое сердце их негласного договора. Она выбрала безопасность чужих вместо святости его ярости.

Макс была призраком на заднем сиденье, свидетельницей всей этой уродливой сделки власти и предательства.

Дом ждал их, приземистый, тёмный силуэт на фоне сумерек. Он никогда не выглядел гостеприимным, но сегодня вечером, казалось, высасывал из неба последний свет. Когда заглушили мотор, на крыльце зажёгся свет. Нил стоял в дверях, освещённый сзади, фигура, загораживающая тепло, которого и не было. В руках без пива. Просто стоял. Ждал. Это было хуже.

«Выходи», — буркнул Билли, не глядя на неё. Единственное слово с тех пор, как его смех стих.

Вышли, как приговорённые. Макс метнулась вперёд, как мелкий зверёк в нору. Кэсси медленнее, таща тяжесть гитары и надвигающейся бури. Билли сзади, ботинки тяжело ступают по дорожке.

Нил не шевелился. Позволил им подойти, как король, допускающий подданных к трону. Когда Кэсси приблизилась, свет с крыльца выхватил его лицо. Не то красное, орущее лицо прошлой ночи. Более холодное. Более расчётливое. Глаза, пустые и оценивающие, сначала упёрлись в Билли, проверяя вызов, потом остановились на Кэсси. Задержались на синяке, но не с беспокойством, а с холодной оценкой, будто проверял качество своей работы.

«Заходите», — без интонации.

Дом проглотил их. Запах вчерашней пережаренной тушёнки всё ещё витал, жирным призраком. Сьюзан не видно — тактически отступила.

Нил развернулся в центре гостиной, ковёр с длинным ворсом заглушал шаги. Сфокусировался на Кэсси. «Звонил директор Коулман. Интересный разговор был».

Кэсси стояла неподвижно, гитара вертикальной линией солидарности рядом. Молчала. Кодекс лоялистки: никогда не давай им лишних аргументов. Молчание — стена.

«Отсидка, — объявил Нил, слово прозвучало как клинический диагноз неудачи. — Нарушение дисциплины. Нецензурная брань. В адрес учителя». Он шагнул ближе. Кэсси не дрогнула, но горло перехватило. «Не хочешь объяснить свою теорию насчёт Бетховена, Кассандра? Раз ты такая умная?»

Полное имя — как укол. Она смотрела чуть выше его плеча, на дешёвую картину с сараем. «Нет», — еле слышно.

«Нет, — повторил он, медленно кивая. — Конечно, нет. Потому что дело не в музыке, да? Дело в дисциплине. Вернее, в её отсутствии». Он начал расхаживать перед ней короткими, быстрыми шагами. «Приходишь в новую школу. Новый старт. И что ты делаешь? Устраиваешь спектакль. Привлекаешь негативное внимание. Даёшь людям повод говорить, задавать вопросы». Остановился, впился взглядом. «Позоришь эту семью».

Слово «семья» — самая жестокая шутка. Кэсси глянула на Билли. Тот стоял, скрестив руки, в арке на кухню, как статуя, напряжённо наблюдая. Не вмешивался. Пока. Это её наказание.

«Я не хотела», — солгала, слова — пепел во рту.

«Ты никогда не хочешь! — рявкнул Нил, на миг теряя контроль, обнажая свою истинную суть. — Ты и твой брат. Живёте на импульсах. На эмоциях. Это слабость. Это жалко. И это кончится сейчас». Он сделал последний, угрожающий шаг, нависая над ней. «Ты наказана. Две недели. Никакой группы. Никаких внешкольных занятий. Домой — уроки — в комнату. Думать о том, что такое уважение».

Приговор вынесен, каждое слово — замок на двери камеры. Никакой группы. Единственная связь, что у неё была — признание Эдди, святость репетиционной — разрушена. В груди поднялась паника, холодная и чистая. Не в группе дело, а в единственном кислороде.

«Сегодня Хэллоуин», — услышала она свой слабый, детский протест.

Нил вскинул брови, пародируя удивление. «О, правда? Ну, трагедия. Маленькой правонарушительнице конфет не достанется». Его сарказм — как скальпель. «Может, в следующем году, если научишься рот на замке держать и мнение при себе».

«Но...» — сорвалось, роковая ошибка.

«Никаких «но», — прошипел он, лицо в сантиметрах от её. Она почувствовала запах его одеколона, резкий, лекарственный. «Ты наказана. Сложно для понимания? Объяснить условия? Никаких друзей. Никакого телефона. Никуда, кроме школы. Сама напросилась, Кассандра. Это последствия твоих действий. Научишься дисциплине, даже если мне придётся вбить её тебе в кости».

Картинка была настолько яркой и конкретной, что перехватило дыхание. Она увидела это — ослепительная вспышка, запах горелого металла и плоти. Сглотнула с трудом, опустила глаза в пол. Тихая капитуляция, которой он требовал.

«Хорошо, — сказал он, и в голосе снова появилась та тишина, страшнее крика. — А теперь иди в свою комнату. Чтоб до утра я тебя не видел».

Кэсси развернулась, как робот на жёстких шарнирах. Не смотрела на Билли. Не могла. Пошла к лестнице, каждый шаг — усилие, поднялась в тень второго этажа. За спиной голос Нила, тише, обращённый к Билли: «А ты. Потом поговорим о твоей езде. И о твоём влиянии».

Дверь спальни — спасение. Закрыла за собой, не хлопнув, а мягким, решительным щелчком, отсекающим зону боевых действий. Прислонилась лбом к прохладному дереву, зажмурилась. И тут наконец потекли слёзы — горячие, беззвучные, яростные реки, прокладывающие путь через пыль на щеках, обжигающие потрескавшуюся кожу у глаза. Плакала о потерянном убежище в репетиционной, о бешеной скорости Билли, о слове «сука», повисшем в воздухе, о спокойной жестокости контроля Нила. Плакала о приглашении на Мэйпл-стрит, которое теперь казалось посланием из потерянного, недостижимого мира.

Сначала не услышала тихого стука. Когда он повторился, нерешительный, быстро вытерла лицо рукавом, размазав тушь, которую так тщательно наносила утром, в новые тёмные тени.

«Да», — хрипло, не оборачиваясь.

Дверь открылась. На пороге Макс. Переоделась в простую толстовку. Лицо бледное, глаза бегают от испорченного макияжа Кэсси к гитаре на полу.

«Что?» — спросила Кэсси, не вопрос, а барьер.

Макс прикусила губу, потом вошла и закрыла дверь. Не села. «Короче. Дастин и Лукас. Пацаны на великах».

Кэсси напряглась. «И чё?»

«Они... подошли ко мне потом. Когда ты ушла на отсидку». Голос Макс тихий, почти неслышный. Потом выдохнула. — Они меня тоже позвали. За конфетами. Сегодня».

Информация упала в тишину комнаты, как лист — мягко, но меняя всё. Кэсси медленно повернулась от двери, посмотрела на сводную сестру. Макс изучала пол, на щеках слабый, смущённый румянец.

Ну конечно. Уродливо и абсолютно логично. Приглашение было адресовано не только побитой, стрёмной новенькой. Оно было адресовано другой изгойке, переселке из Калифорнии, рыжей, которая одна катается на скейте. Они собирали изгоев. Создавали свою банду.

Кэсси издала странный, пустой смешок. Без юмора. «Ну, у тебя есть карта «выход из тюрьмы». А я под домашним арестом». Она неопределённо повела рукой на стены. «Поздравляю. Иди, развлекайся с... охотниками за привидениями».

Макс подняла глаза, голубые, злые. «Я не пойду».

«Почему? — бросила вызов Кэсси, старый защитный сарказм вернулся, как спасательный круг. — Боишься Нила? Он же тебе не отец».

«Я знаю, что не отец! — возразила Макс, повышая голос. — А ты думаешь, он не заметит, если я уйду? Думаешь, не отыграется на тебе? Или на Билли? Или на ней?» Она имела в виду Сьюзан. Хрупкая экосистема наказаний и возмездия. Макс тоже это понимала. По-своему тоже пыталась пройти по минному полю.

Кэсси уставилась на неё. Лояльность была не племенной, не рождалась из общей крови или крепости на двоих. Она была практичной, мрачной, рождалась из общего выживания. Макс оставалась, потому что уход сделал бы всем только хуже. Другая лояльность, но всё же лояльность.

Между ними повисла тишина, но впервые не враждебная. Заполненная взаимным мрачным пониманием. Они обе пленницы, по-разному, одного надзирателя.

«Их проблемы, — наконец сказала Кэсси, голос грубый. — Ты всё равно охотница хреновая. Инструкции не выполняешь».

На губах Макс мелькнула тень улыбки. «А ты бы всех мелких распугала».

«В этом и суть», — сказала Кэсси, но в голосе уже не было жёсткости.

Макс кивнула, потом повернулась уходить. Уже взявшись за ручку, остановилась. «Мэйпл-стрит, семь. Если что... Не знаю. Может, в окно вылезешь». Это было не настоящее предложение. Жест. Маленькое, тайное признание, что приглашение для них обеих было настоящим.

Потом ушла, оставив Кэсси одну в сгущающихся сумерках. Наказание давило физически. Синяк болел. Но глядя на темнеющее окно, на мир снаружи, где скоро дети в костюмах будут ржать под фонарями, она чувствовала себя чуть менее одинокой. Стена между ней и Макс всё ещё была, высокая и толстая. Но на секунду они обе стояли по одну её сторону, глядя на одного и того же холодного, общего врага. И в экономике дома Харгроувов это было дороже любых хэллоуинских конфет.

Мягкий щелчок двери Макс в конце коридора — как точка в предложении о поражении. Кэсси стояла посреди комнаты, и четыре стены, казалось, сжимались с каждым вздохом. Наказание давило физически. Слова Нила — никакой группы, никаких друзей, никаких выходов — звучали смертным приговором для того хрупкого «я», которое она пыталась построить в этом чужом городе. Снаружи сгущались индианские сумерки, превращаясь в настоящую хэллоуинскую ночь. Она могла представить: шуршание костюмов, хруст листьев, свечение тыкв-фонарей на крыльцах, далёкие, беззаботные крики «Кошелёк или жизнь!».

И Мэйпл-стрит. Семь.

Глупая, детская фантазия. Фантазия для детей, у которых отцы не бьют по лицу, у которых братья не называют суками и не пытаются задавить других пацанов тачкой. Фантазия для тех, кого не преследуют призраки.

И всё равно приглашение не выглядело как жалость. В тихих глазах Уилла Байерса оно выглядело как узнавание. Как тайное рукопожатие между теми, кто знает, что монстры существуют не только одну ночь в году. И Макс, по-своему жёстко, предложила извращённую форму солидарности, отказавшись идти.

Кэсси посмотрела на своё отражение в тёмном окне. На неё смотрел перепачканный, избитый призрак. «Кто ты?» — казалось, спрашивал призрак. «Пленница? Лоялистка? Испуганный ребёнок?»

Наблюдатель в ней, холодный стратег, начал расчёты. Нил внизу, утвердил власть, потягивает пивко, наслаждаясь чувством оправданного контроля. Сьюзен готовит тихий ужин. Билли... Билли — переменная. Раненая, яростная, непредсказуемая переменная.

Прежде чем страх успел превратиться в постоянное бездействие, она двинулась. Тенью скользнула из комнаты, по скрипучим половицам, зная, где не наступить. Коридор — туннель ужаса, а дверь Билли в конце — ворота в другую бурю.

Подняла кулак, костяшки зависли над деревом. Изнутри доносился глухой, яростный стук музыки — не та Metallica из машины, что-то мрачнее, жёстче. Срывают плакат со стены. Ящик задвигают. Комната — симфония сдерживаемого насилия.

Постучала тихо, звук потонул в шуме.

«ЧЕГО?». Рёв мгновенный, грубый, перекрывающий рык музыки. Голос, которым он говорит с Нилом, с миром.

Все инстинкты кричали бежать. Спрятаться в камере. Но призрак в окне удержал на месте. Она повернула ручку, медленно открыла дверь.

Комната Билли — зеркало хаоса. Шмотки по полу, разорванный плакат с тачкой. Он стоял у комода, без рубашки, мышцы спины напряжены, тяжело дышит, будто борется с призраком. В руке маленькая фотография в рамке, которую Кэсси хорошо знала — выцветшая, их матери, задолго до того, как свет в её глазах погас навсегда. Он не смотрел на неё. Просто держал, пальцы побелели.

Повернулся, лицо — грозовая туча, готовая метнуть молнию. «Я сказал...» Слова застряли в горле.

Он увидел её. Не просто присутствие, а полную, убийственную картину. Тушь, размазанную слезами, которые она думала скрыть, вызов в позе, противоречащий глубокой уязвимости в глазах. Синяк на лице, яркое свидетельство их общей западни, светился в тусклом свете лампы. Вся ярость стекла с его лица, сменившись внезапной, пронзительной усталостью. Маска, которую он носил для всех — презрительная усмешка, вызывающая походка — растворилась, оставив только её старшего брата, пацана, который учил её шнурки завязывать и врать соцработникам.

«Си-Шарп?» Прозвище было выдохом, капитуляцией. Извинением за слово в машине, за скорость, за весь этот долбаный день.

Кэсси закрыла за собой дверь, запирая их в их частном бункере. Музыка всё играла, низким, злобным рычанием, но теперь просто фон для громкой тишины между ними. Прислонилась к двери, маленькая фигура, съёженная в джинсовке.

«Билли». Голос не дрожал. Чёткий, прямой, в самую душу. «Мне нужна твоя помощь».

Он осторожно положил фотографию матери, будто стеклянную. Скрестил руки на груди — не вызов, а попытка удержать себя. «Какая помощь?» Подозрение боролось с укоренившимся, автоматическим желанием защитить.

Она глубоко вдохнула. Риск. Лояльность против правил. Их закон против закона Нила. «Мне надо выйти сегодня. На два часа. И нужно, чтобы ты меня прикрыл».

Билли уставился на неё, будто она заговорила на другом языке. Выдавил резкий, недоверчивый смешок. «Ты охренела? Он же тебя только что запер. Он ищет повод...» Он замолчал, взгляд скользнул по её синяку. «...ещё раз доказать свою правоту. Ты выйдешь за дверь, он узнает? Это будет не домашний арест, а похороны».

«Знаю, — сказала она, не отводя взгляда. — Поэтому ты и нужен. Ты один можешь. Скажешь, я в комнате, заболела, рано легла. Что ты приглядел. Можешь... можешь шуметь внизу. Отвлекать его».

«У меня планы, — слабо возразил Билли. Отвернулся к окну, где его ждала свобода — вечеринка, девчонки, возможность на пару часов забыться. — Тусовка будет. Я там должен быть».

«Знаю, — повторила Кэсси, смягчая голос. Она понимала его побег, его потребность сбросить яд. — И не просила бы, если б не... если б это не было важно».

«Что там важного? — спросил он, разворачиваясь, раздражение вспыхнуло. — Тусоваться с теми придурками, которых я чуть в асфальт не вкатал? После того, что они сделали?»

«Они ничего не сделали! — выпалила она резко и уверенно. — Это мы всё устроили. Наш бардак. Наша... наша погода. Они просто попали под раздачу. Они меня пригласили, Билли. Не из жалости. А потому что...» Она пыталась выразить тихую проницательность Уилла Байерса. «Потому что они это видят. И не боятся».

Это заставило его задуматься. Его гнев часто был реакцией на страх — страх перед Нилом, страх перед слабостью, страх быть увиденным по-настоящему. Идея, что кто-то может увидеть их повреждения и не отшатнуться, а предложить место за своим столом, была ему чужда.

Он изучал её лицо, реально изучал. Видел в нём отчаянную надежду, хрупкую вещь, которую она обычно прятала так глубоко, что даже он редко замечал. Увидел тень маленькой девочки, которая таскалась за ним хвостиком, веря, что он может всё исправить. Увидел художницу, которая пряталась в комнате, крича в гитару, потому что в реальном мире нет места для её криков. Увидел свою сестру. Свою Си-Шарп.

Плечи опустились. Боевой дух ушёл. Он не мог злиться, когда она так смотрела. Единственный взгляд, который мог пробить всю его защиту.

Провёл рукой по волосам, выдохнул длинно и устало, будто из самых пяток. «Господи, Кэсси. Ты нас обоих угробишь».

Но в голосе слышалась капитуляция. Лоялист победил. Их закон, закон бункера, был выше всего.

«Два часа, — сказал он тихо и смертельно серьёзно. Ткнул в неё пальцем, в глаза глядя, без вариантов. — Слышишь? Ровно два часа. Вернёшься в этот дом, в эту комнату, выглядеть будешь так, будто век спала, к девяти. Не в пять минут десятого. В девять. Опоздаешь, поймают — я за тебя не отвечаю. Скажу, думал, ты в комнате, а ты не послушалась. И что потом будет — на тебе. Поняла?»

Условия жёсткие, но это спасательный круг. Узкий, опасный мост над бездной. Кэсси почувствовала прилив чего-то настолько сильного, что перехватило дыхание — не просто облегчение, а любовь, до боли. В этот момент он не страшный старший брат, непредсказуемый и жестокий. Он сообщник, защитник, рискующий гневом той самой бури, которую сам олицетворяет, чтобы дать ей лучик света.

«Поняла», — прошептала она, голос сдавлен.

Сделка заключена. План, насколько он был, готов. Атмосфера в комнате сменилась. Гнев и страх ушли, оставив сырую, обнажённую нежность, которую они почти никогда не позволяли.

Не говоря ни слова, Кэсси пересекла пространство между ними. Не бросилась на шею — их язык не про лёгкие объятия. Но она обхватила его за талию, прижалась лицом к груди, спрятав ушибленную щёку в тепле его кожи. Он на секунду замер, удивлённый, потом обнял, одной рукой обхватив её затылок, пальцами зарываясь в спутанные тёмные волосы. Прижал крепко, будто мог впитать обратно, уберечь там.

«Я тебя люблю», — прошептала она в его футболку, слова приглушённые, но горячие.

Он не ответил. Никогда не отвечал. Такие слова слишком опасны, в их мире их слишком легко использовать как оружие. Но он сжал её сильнее и опустил подбородок ей на макушку. Его молчание было ответом. В риске, на который он шёл, в том, что он снова становился её щитом. В старом прозвище, Си-Шарп, в ноте прекрасного, неразрешённого напряжения, которое они разделяли.

Через мгновение она отстранилась. Глаза сухие, решительные. Он отпустил, взгляд снова закрылся, момент уязвимости запечатан.

«Два часа», — повторил он последний приказ.

Она кивнула, как солдат, получающий команду. Развернулась и бесшумно выскользнула за дверь, оставив его одного с громкой музыкой и фотографией их матери. Призрак в её окне получил ответ. Сегодня, на два драгоценных часа, она не пленница. Она девчонка, идущая на встречу с пацанами, которые тоже видели монстров. А её брат, её яростный, красивый, сломанный брат, будет стражем у ворот, сдерживая ад, чтобы она могла вкусить рай, или что-то похожее на него.

Вернувшись в комнату, она почувствовала, что тишина изменилась. Не гнетущая тишина отбывания наказания, а напряжённая, гудящая тишина перед прыжком. Договор с Билли — живой провод в груди, пугающий и будоражащий. И часы тикают. Ровно два часа.

В шесть она начала ритуал.

Не наряд. Перевод. Взять внутренний крик — про Нила, пощёчину, отсидку, резкий поворот руля, слово «сука», эту гребаную лояльность — и придать ему внешнюю, приемлемую форму. Форму, которая заставит жителей Хоукинса не тыкать пальцем и шептаться о «проблемной новенькой», а моргать, теряться и отводить взгляд, думая про арт-хаус и то, чего они не понимают.

Освободила место на полу. Из-под кровати вытащила маленький потрёпанный косметический кейс — не для туши и карандаша, повседневной брони, а для инструментов трансформации. Разложила, как хирург инструменты: баночка дешёвой белой грим-краски, палочка чёрного театрального карандаша, потрёпанная пуховка для пудры.

Одежда простейшая, из секондов, выбранная острым художественным взглядом. Сняла джинсовку и футболку AC/DC, надела чёрное трико с длинным рукавом, тонкое, чуть блестящее, из секонда. С чёрными же дырявыми джинсами, но теперь они выглядели иначе — не как уличная одежда, а как рваные чулки призрака из немого кино. Она создавала силуэт из удлинённых линий и резких теней.

Потом села перед зеркалом.

Сначала — холодная, восковая белая краска. Аккуратные, обдуманные мазки. Похороны. Покрыла каждый сантиметр лица, шеи, тыльной стороны рук. Синяк, злая пурпурная галактика правды, исчез под ровной бледностью нежити. Стирание, но не отрицание. Помещение правды в музей, под стекло. Белый — чистый лист, заглушённый крик.

Потом — глаза. Чёрной подводкой она не подводила глаза, она их заменяла. Закрасила веки, вытянув черноту наружу и вверх острыми угловатыми концами, как вершины тёмной, изрезанной горной гряды. Подвела снизу, создав глубокие, впалые глазницы. В этих пещерах её собственные бледно-голубые радужки казались парящими, далёкими, стеклянными. Она стала одним зрачком и тенью, взглядом, который проходит сквозь тебя, в какой-то внутренний кошмар.

Губы. Стёрла свой рот — рот, который отвечал, ругался, дрожал. На его месте рукой, твёрже, чем за весь день, нарисовала маленький, идеально вертикальный лук Купидона, крошечную, чёрную, печальную скобку. Рот, который не может кричать, только вздыхать. Рот, застывший в молчаливом, трагическом принятии приказа.

Наконец, карандашом подкрасила брови, превратив их в тонкие, высокие дуги вечного удивления или печали. Припудрила белую кожу прозрачной пудрой, убив любой блеск жизни, сделав матовой.

Откинулась на спинку стула.

Кассандра Харгроув исчезла.

На её месте стоял Чезаре-сомнамбула. Гипнотизируемый лунатик из «Кабинета доктора Калигари». Существо с чистой, манипулируемой волей. Сосуд чужого безумия. Живая картина немецкого экспрессионистского ужаса, где улицы извиваются, тени вооружены ножами, и ничто не прямо и не определено.

Идеально. Не костюм — манифест.

В доме тишина, густая, как одеяло. Снизу приглушённый звук телевизора — царство Нила. Низкий гул смеха — гротескная пародия на счастье. Билли тоже внизу, волк, напряжённо сидящий у двери, её дозорный. Острая, как игла, вспышка вины за риск, который она попросила его взять. Но фигура в зеркале требовала этого. Эта версия её должна была ходить, должна была двигаться среди обычных, игривых ужасов ночи, хотя бы для того, чтобы молча сказать: «Вы думаете, знаете монстров? Вы в них играете. Я с одним живу».

Встала, движения инстинктивно изменились. Чезаре не сутулится. Он не шагает. Он вытянут, слегка скован, как марионетка на невидимых нитях. Походила по комнате, шаги медленные, бесшумные, руки чуть отведены от тела, пальцы согнуты. Позволила взгляду стать пустым, не фокусируясь ни на чём, видя всё. Облегчение — позволить лицу быть неподвижным, позволить нарисованной маске нести все эмоции.

Посмотрела на гитару в углу. На миг мелькнула мысль взять, добавить к визуальному заявлению свой звуковой диссонанс. Но нет. Чезаре не кричит обратной связью. Он немое кино. Его ужас в тишине между кадрами.

Реквизита нет. Не нужен. Её тело — реквизит. Её существование здесь и сейчас — заявление.

Без десяти семь она стояла у двери спальни, слушая. Телевизор гудит. Голос Билли, необычно громкий, говорит что-то про двигатель Камаро, задаёт Нилу технический вопрос — намеренный отвлекающий манёвр. Сердце колотится о рёбра, как бешеное живое существо, запертое в белой оболочке костюма.

Вот он. Прыжок.

Приоткрыла дверь. В коридоре темно. Выскользнула, как белый призрак во мраке, спустилась по лестнице с жуткой, бесшумной грацией. Внизу мерцает голубой свет телевизора, освещая стену гостиной. Она не заглянула. Повернула, прошла призраком через кухню к задней двери.

Когда рука коснулась холодного металла ручки, снова голос Билли, заглушающий тихий звук: «...так я думаю, карбюратор просто накрылся окончательно, как считаешь?»

Повернула ручку, выскользнула в холодную хэллоуинскую ночь, тихо прикрыла дверь.

Воздух холодный на накрашенной коже. Мир залит оранжевым и золотым — тыквы на крыльцах, гирлянды мультяшных фонариков-призраков, запах дыма от костра и прелых листьев. Она стояла на заднем крыльце, чёрно-белый силуэт, резкий контраст с техниколорным миром.

И пошла. Не как Кэсси. Как Чезаре. Медленно, обдуманно, как сомнамбула. Держалась тени, где могла, двигалась бесшумно, тревожно целенаправленно. Группа мелких в пластиковых масках с родителями увидела, как она пересекает конец подъездной аллеи. Замолчали, забыв про мешки с конфетами. Не показывали пальцем, не смеялись. Смотрели, прижимаясь друг к другу. Родитель бросил долгий, беспокойный взгляд и поспешил увести детей.

Кэсси внутри оболочки почувствовала странное, сильное волнение. Не страх, который приводит к шёпоту и отсидкам. Страх, который приводит к благоговению. Контроль. Впервые за всю неделю она не объект воздействия. Она действует. Она — призрак.

Двигалась по Хоукинсу, как разрыв в праздничной ткани. Крики и смех других подростков как будто расступались вокруг, приглушённые её присутствием. Она была движущимся произведением искусства, ходячей элегией здравомыслия. Думала о Билли, держащем оборону в логове льва. Думала о Макс, выбравшей свою форму солидарности. Думала об Уилле Байерсе с его понимающими глазами.

В каком-то смысле делала это для них. Но в основном — для девушки под гримом. Которой нужно было всего на два часа надеть на себя другой вид боли — красивый, исторический и подвластный ей. Кэсси Харгроув наказана. Но Чезаре-сомнамбула свободен, как молчаливое, кричащее стихотворение в ночь Хэллоуина, движущееся к Мэйпл-стрит и неопределённому обещанию компании, которая, возможно, поймёт язык призраков.

Мэйпл-стрит пульсировала хэллоуинской жизнью, весёлой, хаотичной энергией, такой далёкой от тихого, напряжённого мира Черри-лейн. Бумажные скелеты плясали на ветру на перилах, пластиковая паутина, сверкая росой, тянулась по кустам. Воздух пропах горящими листьями и визгливым смехом детей, бегающих от двери к двери. Панорама нормального, разрешённого страха, ярких цветов и резиновых масок.

И там, под жёлтым светом фонаря, была компания.

Охотники за привидениями. Теперь в полном, серьёзном облачении. Протонный ранец Дастина, чудо картонной инженерии, гудел воображаемой мощью. Лукас с важным видом поправлял очки. Майк, как лидер, сверялся с картой. И там была Макс, неожиданное пополнение. Не охотница. Выбрала что-то одиночное, культовое: белую маску Майкла Майерса, чей безликий взгляд был как-то тревожнее любого монстра. В руке дешёвый пластиковый мясницкий нож, держала небрежно, будто не зная, что с ним делать. Стояла чуть поодаль, молчаливая, неподвижная фигура среди их оживлённого планирования.

Кэсси увидела их с конца квартала. Остановилась в глубокой тени меж двух домов, белое лицо — бледная луна в темноте. Личность Чезаре, такая сильная, пока скользила по пустым задворкам и переулкам, теперь столкнулась с первой настоящей аудиторией. Не незнакомцев пугать, а подходить к тем самым людям, которые видели её битой, злой и уязвимой. Сможет ли лунатик выйти на свет?

Наблюдала за ними. Их динамика лёгкая, язык подколок и шуток, которым она не владела. Макс на периферии, с ножом в руке. Кэсси почувствовала странный спазм в груди. Её пригласили, но видя их как единое целое, она чувствовала себя чужой, тёмной звездой, угрожающей их гравитации. Желание развернуться, раствориться в тени и вернуться в свою тюрьму было почти неодолимым. Так безопаснее. Для неё. Для Билли.

Но белая краска — только оболочка. А внутри всё ещё та девчонка, что спорила о криках Бетховена, что вывернула руль, спасая жизни, что выторговала два часа украденного времени. Не затем она столько шла, чтобы просто смотреть.

Чезаре не подходит прямо. Чезаре — существо с периферии, из зловещей долины между известным и неизвестным. Она выскользнула из тени, двигаясь не по тротуару, а по самому краю участков, держась в густой темноте под деревьями и за заборами. Чёрная фигура слилась с ночью, оставив только смертельно белую маску лица и рук, парящую, без тела, во мраке.

Движения нечеловечески плавные, как в замедленной съёмке, ни звука на влажной траве. Фигура из немого кино, попавшая не в тот век. Радостные крики других детей таяли в далёком звуковом сопровождении. Её мир сузился до пятна света вокруг четырёх пацанов и Макс.

Они спорили, какой маршрут эффективнее для сбора конфет. Дастин убеждал всех, что надо максимизировать количество добычи на квартал.

«Мы расходуем энергию свечения!» — настаивал он, постукивая по протонному ранцу.

Именно тогда Кэсси, в трёх метрах за ними, всё ещё скрытая тенью большого дуба, решила остановиться. Не пряталась. Просто стояла. Уперлась ногами в землю, опустила руки, чуть отведя их в стороны, и медленно, намеренно повернула голову, пока её нарисованный, пустой взгляд не упёрся в центр их компании.

Превратилась в статую. Ужасающе реалистичную статую лунатика, которого секунду назад здесь не было.

Лукас, оглянувшись на улицу, увидел первым. Фраза оборвалась. Моргнул, рука замерла на протонном пистолете. «Э-э, пацаны?»

«Что? Опять те, кто яйцами кидается?» — Майк не обернулся.

«Не... это...» — голос Лукаса упал до шёпота. «Не двигайтесь. Вообще не двигайтесь».

Тревога в его голосе заставила их замереть. Майк и Дастин обернулись. Макс в маске Майерса повернулась своим белым лицом.

Там, в полумраке, стояла фигура. Худое тело в чёрном. Лицо шокирующей белизны, глаза — чёрные ямы, крошечный печальный рот. Не двигалась. Не дышала. Просто смотрела с пустым, космическим безразличием, бесконечно более страшным, чем любой скрежещущий монстр.

На компанию опустилась коллективная ледяная тишина.

«Что... это?» — прошептал Дастин, научное любопытство боролось с первобытным ужасом.

«Человек», — сказал Майк, но без уверенности.

«Он не двигается, — прошептал Лукас. — Почему он не двигается?»

Уилл, молчавший до этого, просто смотрел. Он не видел костюм. Он видел позу человека, пытающегося стать невидимым, суровость человека, кричащего в цвете, который никто другой не видит. Его глаза, широко распахнутые за очками охотника, прослеживали линии нарисованного лица, проникая сквозь грим к жёсткой, раненой девчонке под ним.

Макс под маской почувствовала толчок. Узнала силуэт, вызывающую осанку даже в неподвижности. Чёрное трико, рваные джинсы. Кэсси. Но не она. Версия её сестры, лишённая сарказма и гнева, очищенная до чистой, неподдельной, жуткой сути. Гениально. И душераздирающе.

Противостояние длилось секунд пять, показавшихся часом. Кэсси внутри оболочки затаила дыхание. Момент истины. Засмеются? Забросают конфетами? Пошлют нахер?

Потом Чезаре двинулся.

Не прыжком. Медленно, обдуманно и абсолютно бесшумно повернул голову, переводя пустой взгляд с группы в целом на Дастина. Шея двигалась с жёсткой, механической точностью.

Дастин издал высокий, сдавленный писк и отшатнулся.

Воодушевлённая, Кэсси сделала один плавный шаг вперёд, полностью выходя в свет фонарей. Свет сделал белизну лица почти светящейся, а черноту глаз бездонной.

Это стало последней каплей.

Разразилась симфония криков, но не игривого хэллоуинского ужаса, а подлинного, глубинного шока.

«ОХРЕНЕТЬ!» — заорал Майк, шаря по карманам в поисках протонного пистолета, будто он настоящий.

«ОНО ПРИБЛИЖАЕТСЯ!» — крикнул Лукас, пятясь.

Дастин просто орал, непрерывный звук чистого ужаса.

Уилл не кричал. Он резко вдохнул, глаза прикованы к её глазам, и в этот момент между ними прошло молчаливое общение. Он слегка, почти незаметно кивнул. Я вижу тебя.

Макс под маской тоже не кричала. Наблюдала за паникой пацанов с отстранённым удовлетворением. Потом сделала неожиданное. Шагнула вперёд, вставая между приближающейся Кэсси и отступающими мальчишками. Не подняла пластиковый нож. Просто стояла, молчаливый страж в белой маске, лицом к лицу с чёрно-белым призраком, как в сцене из хоррора, где два разных вида киношного ужаса встречаются на улице Хоукинса.

Крики стихли, сменившись прерывистым дыханием. Охотники, поняв, что существо не нападает, а просто... наблюдает... медленно опустили реквизит.

Кэсси, сердце бешено колотится в груди, позволила случиться самому слабому и самому леденящему. Её маленький, нарисованный чёрным ротик в форме лука Купидона дёрнулся. Не улыбка. Даже близко. Крошечный, спастический тик, как сбой в немом фильме. Попытка выразить эмоцию лицом, которое забыло, как это делается.

В звенящей тишине после криков раздался её голос. Не сухой сарказм или дрожащая ярость Кэсси. Ровный, монотонный, лишённый эмоций, идеально подходящий сомнамбуле. Посмотрела на пластиковый нож в руке Макс, потом снова на маску Майерса.

«Ты не в том фильме ужасов», — сказала она, и слова упали в тишину, как камни в колодец.

И с этим заклинание сломалось. Фигура заговорила. Это была она. Кэсси.

Страх Дастина растаял, сменившись полным, ошарашенным восхищением. «Это... это было... самое крутое, что я в жизни видел», — прошептал он.

Майк выдохнул дрожащий смешок, напряжение спало. «Господи, Харгроув. Ты меня чуть инфаркт не довела».

Лукас только покачал головой, улыбка расползлась по лицу. «Ладно. Ты выиграла Хэллоуин. Валим по домам».

Уилл ничего не сказал. Просто смотрел на неё, взгляд мягкий, полный понимания, от которого Кэсси хотелось и обнять его, и убежать. Он видел в этом искусство и видел боль, которую оно выражало.

Наконец Макс подняла руку и сняла маску Майерса. Настоящее лицо раскраснелось, выражение нечитаемое — смесь раздражения, восхищения и беспокойства. «Ты как вообще выбралась?» — буркнула она.

Кэсси, всё ещё в позе Чезаре, перевела накрашенный взгляд на Макс. Внутренние часы, синхронизированные с часами Билли, громко тикали в голове. Ровно два часа.

«Пришла пешком», — сказала она, и монотонность сменилась её собственным голосом, грубым по краям. Она здесь. Сделала. Переступила порог, напугала их так, что это что-то значило, и была принята не вопреки своей тьме, а благодаря ей. В эти несколько украденных мгновений под хэллоуинской луной диссонансный аккорд обрёл временное, странное и прекрасное звучание.

Их компания двинулась по Мэйпл-стрит, странный и чудесный парад. Четверо охотников за привидениями, одинокий Майкл Майерс и призрак из немого кино. Островок странности в море более традиционных ведьм, супергероев и призраков. Кэсси, всё ещё двигаясь с намеренной плавностью Чезаре, чувствовала, как тугая спираль тревоги в груди начинает, если не разматываться, то хотя бы ослабляться. Крик, который она вызвала, был не насмешкой — это было признание. Язык, который они понимали.

Подошли к большому викторианскому дому, украшенному сложными декорациями — анимированные паутины, грот, скрипящий при срабатывании датчика, звуковая дорожка с воем ветра и жуткими стонами. Дом, где к Хэллоуину подходят серьёзно.

«Цель на двенадцать часов, — прошептал Дастин с тактическим восторгом. — Вероятность полноразмерных батончиков крайне высока».

Поднялись по крыльцу под какофонию скрипучего дерева. Майк позвонил. Дверь открыл улыбающийся мужик в относительно сдержанном вампирском плаще. Улыбка слегка померкла при виде собравшейся стрёмной компании.

«Кошелёк или жизнь!» — хором гаркнули пацаны. Макс глянула на него бесшумным, тревожным взглядом из-за маски. Кэсси просто повернулась к нему пустым взглядом, склонив голову с медленным, птичьим любопытством.

Глаза мужика расширились. «Ну... вы ребята... креативные», — пробормотал он, насыпав щедрую горсть конфет в каждую протянутую сумку. Когда они повернули уходить, крикнул Дастину вдогонку: «Мне нравится твой протонный ранец, сынок!»

На тротуаре Дастин исполнил небольшой танец победы, демонстрируя полноразмерный «Сникерс». «Ещё один полноразмерный! Серьёзно, богатые — такие лохи». Был в эйфории, глаза скользили по добыче. Взгляд остановился на Макс и Кэсси, двух молчаливых, не-охотничьих существах в их среде. В конфетной радости промелькнула искра социального осознания. «Стоп, вы же не богатые, да?»

Наивный, детский вопрос, без злобы, но с невысказанным знанием социальной географии Хоукинса. Макс напряглась, пластиковый нож в руке дрогнул. Кэсси чувствовала, что нарисованное лицо остаётся неподвижным, но внутри вся подобралась. Сейчас фасад треснет. Сейчас прозвучит название «Черри-лейн», и поползут суждения.

«Мы на Черри-роуд живём», — сказала Макс ровно, как упреждающая защита.

Триумфальное выражение Дастина застыло, сменившись искренним, неловким замешательством. Название улицы с её скромными квадратными домиками и потрескавшимися подъездными дорожками имело свою тихую репутацию. «О...», — сказал он, и в этом слоге было полное понимание, хуже насмешки.

Макс, увидев его сожаление, нахмурилась. Вскинула подбородок. «Не, всё норм. В смысле... улица удобная для скейта». Отчаянный разворот, попытка сделать крутое из некрутого.

Дастин, желая выйти из неловкости, ухватился. «Это просто трубно!» — воскликнул он и сразу усомнился в своём сленге. «Я правильно сказал? Или это типа... ту-у-убно?» Растянул слово, пытаясь придать ему калифорнийский оттенок, виденный только по телику.

Напряжение спало. Лукас фыркнул. Майк закатил глаза. Макс под маской тихонько хмыкнула от неожиданности. Кэсси в своей скорлупе почувствовала странное тепло. Он старался. Все они старались.

Пока Дастин и Лукас спорили с Макс о скейтборд-терминологии, Кэсси оказалась в хвосте группы с Майком и Уиллом. Тишина между ними отличалась от напряжённой тишины в машине или доме. Тишина общего пространства, ещё не заполненного словами.

Майк, как всегда стратег, заговорил первым, тихо. «Так. Чезаре. Из немецкого фильма, да? «Калигари»?»

Кэсси медленно и нервно повернула к нему накрашенное лицо. Кивнула один раз, жёстко.

«Это... реально круто, — сказал Майк с уважительной серьёзностью. — Страшнее, чем всё это. — Он указал на окружающую пластиковую кровавую атмосферу. — Тут ужас в том, что всё выглядит неправильно».

Кэсси ошалела. Он знал. Мало того, что узнал, так ещё и понял суть. «Декорации специально кривые, — сказала она, и монотонный голос Чезаре исчез, открыв её собственный, искренний и напряжённый. — Чтобы показать, что мир безумен. Не люди в нём. Сам мир».

Уилл, тихо идущий рядом с Майком, слушал. Не смотрел на искажённые хэллоуинские украшения. Смотрел в землю, слегка сгорбившись. «Иногда мир кажется кривым», — сказал он так тихо, что слова почти потерялись в шелесте листьев.

Кэсси посмотрела на него, по-настоящему. В этом простом утверждении она услышала эхо своего внутреннего мира. Он не о фильме говорил.

Майк, почувствовав сдвиг разговора, с которым не мог справиться, слегка хлопнул Уилла по плечу. «Ну, Хоукинс довольно прямой. Скучно прямой». Потом чуть ускорился, догоняя Дастина. «Эй, давайте в тот угловой зайдём, у них в прошлом году королевские размеры были!»

Оставил Кэсси и Уилла идти вместе вслед за группой. Пространство казалось заряженным, хрупким.

«Твой костюм... это не просто костюм, да?» — спросил Уилл, всё ещё не глядя на неё.

Кэсси долго молчала. Белая краска казалась щитом, но и признанием одновременно. «Так легче, чем быть собой», — наконец сказала она, и эта голая правда потрясла её не меньше, чем его.

Уилл наконец поднял на неё глаза. Его глаза, добрые и глубоко уставшие, встретились с чёрными глазницами её нарисованных глаз. «Я знаю это чувство», — прошептал он.

Не успела она ответить, как они подошли к другому дому, попроще, с парой светящихся тыкв. Когда свернули на дорожку, группа подростков постарше — спортсмены, судя по курткам поверх дешёвых костюмов зомби — вывалилась из-за угла, громко ржа и толкаясь. Как волна шумной, самоуверенной энергии.

«Осторожней, зомби-мальчик!» — прорычал один, высокий со скелетной маской на лбу, проходя мимо Уилла и задевая его протонный ранец.

Уилл всхлипнул, резко вдохнул, отшатнулся, споткнулся.

В груди Кэсси вспыхнула знакомая ярость. Она знала этот язык. Язык Билли, язык Нила. Язык толчков и насмешек.

«Эй!» — крикнула Кэсси вслед удаляющейся фигуре, голос потерял всю монотонность, стал резким, как битое стекло.

Другой из компании, ободрённый, отделился и прыгнул обратно к ним, вторгаясь в личное пространство Уилла. «Бу!» — заорал он, от него несло пивом.

Глупая, детская шутка. Но внезапность, агрессия, вторжение — это был спусковой крючок. Уилл вскрикнул, и в крике был чистый, неподдельный ужас, не хэллоуинский страх, а настоящая, глубинная паника. Он споткнулся, запутался в ногах и тяжело рухнул на холодную землю, протонный ранец хрустнул под ним.

«О, бля, Уилл!» Кэсси действовала, не думая. Плавное скольжение Чезаре исчезло, сменившись яростным, защитным выпадом. Протянула руку, белые пальцы обхватили его предплечье, подняла с силой, удивившей их обоих. Сначала не на него смотрела. Пылающий взгляд впился в ржущих уродов, исчезающих в темноте. Вся сдерживаемая ярость — на Нила, на Билли, на Хоукинс, на весь этот грёбаный кривой мир — нашла цель.

«Пошли нахуй, уроды!» — заорала им вслед, и яда в голосе хватило бы, чтобы заморозить воздух. Другие дети, собиравшие конфеты на улице, замолчали.

Потом повернулась к Уиллу.

Он уже вырывался из её рук, движения резкие, нескоординированные. Уходил — не к дому, не к группе, а просто... уходил. Дышал неровно.

Гнев Кэсси испарился, сменившись холодным, ползучим ужасом. «Эй, ты в порядке?» Догнала в два шага, заглянула в лицо.

То, что она увидела, заставило её замереть.

Глаза закатились, видны только белки, блестящие в свете веранды. Он застыл на полушаге, как статуя чистого ужаса.

«Уилл? Что такое?» — спросила Кэсси, понизив голос до шёпота. Нерешительно шагнула ближе. Его начало трясти, мелкой, сильной дрожью, проходящей по всему худому телу. Руки сжимались и разжимались по бокам.

Её посетила ужасная мысль. Прикалывается. Изощрённая, извращённая хэллоуинская шутка. «О, это шутка такая, да?» — сказала она, пытаясь придать голосу жёсткости. «Если это...»

Не договорила.

Он отвернулся от неё так быстро, что смазалось, и побежал. Не трусцой. Безумным, всесильным спринтом, прочь от огней, домов, людей, в более глубокую темноту меж улиц.

«Уилл? Уилл, стой!» Кэсси рванула за ним, тяжёлые ботинки застучали по тротуару. Крик, острый от паники, разорвал ночь. Майк, Лукас и Дастин, уже стоявшие на крыльце, обернулись. Увидели бегущую Кэсси, увидели пустое место, где только что был Уилл.

«Уилл!» — крикнул Майк, и все они побежали, внезапно и отчаянно, бросив конфеты и правила. Макс за ними, забыв маску в руке.

Понеслись за эхом его бегства. Кэсси, ведомая инстинктом защиты, который она не до конца понимала, была быстрее всех. Увидела, как он исчез за крутым каменистым откосом близлежащего лесопарка, где застройка уступает место дикой индианской природе. Скатилась следом, разбрасывая камни.

Нашла его за покрытой мхом подпорной стенкой, сжавшимся в комок, колени к груди, глаза зажмурены так, что всё лицо исказилось гримасой. Сильно трясся, издавал тихие звуки, как загнанный зверь.

Кэсси подошла, опустилась на колени на влажную землю. Белая краска на руках перепачкалась грязью. Осторожно положила руку ему на плечо. «Уилл! Что случилось?» — тихо, настойчиво, без сарказма.

От прикосновения он будто очнулся. Глаза распахнулись — нормальные, карие, испуганные. Посмотрел на неё, дезориентированный, дыша прерывисто.

«Чёрт... чёрт!» Дастин, задыхаясь, остановился рядом.

«Что такое?» — закричал Майк, перепрыгивая через поваленное дерево. Он оттолкнул Кэсси, не грубо, но с особой целеустремлённостью, положил руки на плечи Уилла, лицо в сантиметрах от лица друга. «Он в порядке?» — спросил Лукас, глядя то на Уилла, то в тёмный лес, будто ожидая нападения.

«Не знаю...» — быстро ответил Майк, в голосе страх, не имеющий отношения к призракам или гоблинам. «Я тебя домой отвезу, ладно? Я тебя домой отвезу». Как мантра, как обещание.

«Ладно... я его заберу», — сказал Дастин, шагнув вперёд, обычная бравада исчезла, сменившись трезвым желанием помочь.

«Я держу, я держу», — отмахнулся Майк, уже поднимая Уилла на ноги, крепко обнимая за плечи.

«Майк!» — возмутился Дастин, обиженный и обеспокоенный.

«Продолжайте собирать конфеты, мне всё равно скучно», — сказал Майк, и ложь была прозрачной и неубедительной. Начал уводить податливого, дрожащего Уилла обратно к уличному освещению, подальше от темноты.

Остальные стояли ошеломлённым кругом на дне оврага. Праздничная ночь казалась далёким воспоминанием.

«Что с ним?» — тихо спросила Макс, голос звучал маленько в огромной холодной темноте.

Ни Лукас, ни Дастин не ответили. Просто смотрели в землю, лица бледные и серьёзные, храня секрет, слишком большой, чтобы назвать.

Кэсси просто смотрела, как Майк и Уилл уходят, глаза широко распахнуты за чёрной краской. Впадины, что она нарисовала, теперь казались пророческими. Она увидела в закатившихся глазах Уилла не шутку и не припадок, который могла бы опознать. Это было отсутствие. Пустота. Взгляд человека, видящего кривой мир, который она даже не могла вообразить. Её собственные синяки, её собственные войны вдруг показались ужасающе маленькими. Казалось, в Хоукинсе есть свои настоящие монстры, и живут они не только на Черри-лейн. Они живут в воспоминаниях тихих пацанов под горшок и могут быть вызваны жестоким смехом в темноте. Призрак, в которого она нарядилась, — выдумка. Призрак Уилла, как она поняла с леденящей уверенностью, — настоящий.

Праздничная атмосфера Мэйпл-стрит застыла вокруг них, оставив только холодную тишину вслед уходящему Майку и шаткой походке Уилла. Остатки смеха других детей резанули Кэсси слух, жестокая пародия на радость, которая на миг показалась почти достижимой. Тёплое сияние полноразмерных шоколадок в сумке Дастина теперь казалось ярким и бессмысленным.

Кэсси стояла на дне оврага, влажная земля промочила чёрные джинсы до колен. Руки, покрашенные белым, сжались в кулаки, размазывая жирную краску. Страх за Уилла переплавлялся во что-то более горячее, острое: защитную, бесцельную ярость. Но Уилл ушёл, Майк увёл. Непосредственный кризис миновал, оставив побочный ущерб: Макс, молча стоящую рядом с Лукасом и Дастином, с маской Майерса, свисающей с пальцев, с бледным и растерянным лицом.

И пацаны. Лукас и Дастин. Просто стояли, переминаясь с ноги на ногу, переглядываясь взглядами, полными знания, которым они отказывались делиться. Их молчание — стена. Дверь в клуб, захлопнувшаяся перед носом Макс. Перед её носом. После всего. После приглашения, после принятия её странности, после того, как она орала благим матом, защищая одного из них.

Взгляд Кэсси, всё ещё обведённый резкими чёрными линиями Чезаре, скользнул по ним. Наблюдатель в ней, холодный и точный, прочитал ситуацию с ошеломляющей ясностью. Они — единое целое, связанное тайной историей, исключающей новичков. Эпизод с Уиллом для них не сюрприз; это знакомый, ужасающий призрак. И они смыкают ряды.

«Нам... нам, наверное, пора заканчивать», — наконец сказал Лукас, ни на кого не глядя.

«Ага», — буркнул Дастин, необычно тихо. Он не смотрел на свои конфеты.

Они их выпроваживали. Вежливо, неловко, но выпроваживали. Вечеринка кончена. Эксперимент по интеграции провалился при первом же реальном признаке странной тьмы, что таится в этом городе — и в этих пацанах.

В груди Кэсси вспыхнула ярость, раскалённая и ослепительная. Дело не только в пренебрежении. Дело в принципе. Дело в Макс, которая стояла там, выглядела такой тихо опустошённой, пыталась быть крутой, пыталась вписаться, и осталась за бортом настоящей тайны. Дело в эхе голоса Нила, в условной лояльности Билли, в каждом случае, когда ей тысячью способов давали понять, что она не принадлежит племени.

Она резко развернулась, обрывая напряжённую связь с пацанами. Схватила Макс за запястье, крепко, не больно, но настойчиво. «Мы уходим. Сейчас».

Макс попыталась вырваться, краснея от смущения. «Кэсси, подожди...»

«Сейчас», — повторила Кэсси низким, опасным голосом. Не оглянулась на Лукаса и Дастина. Их сбитые с толку, виноватые лица были до фонаря. Пошла, таща сопротивляющуюся Макс за собой, прочь от оврага, прочь от Мэйпл-стрит, обратно к более тёмным, тихим улицам, ведущим к Черри-лейн.

Принудительная прогулка. Гнев Кэсси гнал её вперёд, как безмолвная буря в чёрном трико и с размазанным белым лицом. Макс спотыкалась, пытаясь не отставать, и её собственный гнев закипал, подстраиваясь под гнев Кэсси.

«Отпусти! В чём твоя проблема?» Макс наконец вырвала руку, когда они свернули на пустынную боковую улицу.

Кэсси резко развернулась к ней. Фонарь над ними превратил накрашенное лицо в гротескную маску гнева, печальный лук Купидона стал жестокой усмешкой. «В чём моя проблема? Моя проблема?» Ткнула пальцем в сторону Мэйпл-стрит. «Эти два клоуна там! Просто смотрели, как их друга накрыло, и чё? Ни хера! Никаких объяснений! Никакого «эй, с ним иногда бывает»! Только «увидимся, лохи»!»

«Они за Уилла переживали!» — огрызнулась Макс, защищая единственный хрупкий социальный мост, который у неё был.

«Они тебя исключали! — Голос Кэсси дрогнул. — У них своя секретная организация, а ты просто... объект благотворительности, которого взяли на Хэллоуин, пока всё серьёзным не стало? А потом оставили с игрушечным ножом!» Её трясло, вся история о том, что она вечно вторая после Билли, что её игнорируют, выплёскивалась на Макс. «Не должна ты, блядь, умолять их быть твоими друзьями! Это что, святое дело?! Если им плевать, то и тебе должно быть плевать! Пошли их нахуй!»

Слова повисли в холодном воздухе, жестокие и искренние. Доктрина выживания Харгроувов в чистом виде: если лояльность не даётся безоговорочно, ты первый отказываешься от своей. Становишься крепостью.

Глаза Макс наполнились яростными, обиженными слезами. «Ты не понимаешь! У тебя есть Билли! У тебя твоя... твоя дурацкая гитара и твоё дурацкое "пофиг"! Тебе никто не нужен! А я тут одна!»

«Билли сегодня назвал меня сукой!» Крик вырвался из Кэсси, сырой и неприкрытый, наконец обнажив тайный позор поездки в машине. «Он чуть не сбил тех пацанов, и мне пришлось руль выворачивать, а он ржал! Вот мой «кто-то»! Вот моя лояльность! Так что не стой и не завидуй моей крепости, Макс! Это гребанная тюрьма!»

Признание ошеломило их обеих, заставило замолчать. Только их прерывистое дыхание в холодном воздухе. Накрашенное лицо Кэсси — трагическое полотно, гнев переходит в глубокую, выматывающую боль. Макс смотрела на неё, борьба в ней угасала, сменяясь ужасным пониманием экономики боли в их доме.

Кэсси отвернулась, с трудом сглотнув. «Просто... иди домой. Пока Билли не раскрыли и нас обоих не закопали».

На этот раз Макс пошла за ней без сопротивления. Дорога домой — в новой, тяжёлой тишине, не враждебной, а полной общего мрачного понимания. Шли задворками, две тени под луной, которая больше не казалась праздничной.

У задней части дома на Черри-лейн снова вошли в зону атмосферного давления. Окно кухни темно. Всё тихо. Игра всё ещё идёт.

Макс, руководствуясь практическим желанием избежать последствий, указала на водосточную трубу. «Давай. Я подсажу».

Безмолвное перемирие. Кэсси передала Макс гитару (оставленную ранее у задней лестницы), потом поставила белую ногу на сцепленные руки Макс. Вскарабкалась, тихая, как сомнамбула, которую изображала, проскользнула в чуть приоткрытое окно. Через мгновение свесилась и втянула Макс, совместными усилиями справившись тихо и эффективно.

Стояли в тёмной комнате Кэсси, две беглянки. Адреналин схлынул, оставив обеих опустошёнными и дрожащими.

«Спасибо», — буркнула Кэсси, слово прозвучало чуждо.

Макс только кивнула, не глядя на перепачканное, пугающее лицо в темноте. «Не... не смывай это в раковину. Краска. Трубы забьёт». Сделала неопределённый жест, потом развернулась и выскользнула, осторожно прикрыв дверь.

Оставшись одна, Кэсси стянула чёрное трико, липкое от пота и грима. Стояла в темноте, потом пошла в маленькую холодную ванную, которую делила с Макс. Верхний свет не включила, только тусклую лампочку над аптечкой.

В зеркале на неё смотрел Чезаре, призрак из немого кино, встретивший рассвет ужасной реальности. Грим потрескался, потёк, красивые чёткие линии размазались от грязи и эмоций. Медленно, методично она начала его стирать. Холодный крем размазывался по мёртвенно-белой коже, превращая её в серую маслянистую грязь. Чёрные угловатые глаза растворялись в дымчатых кругах под глазами. Крошечный печальный рот исчезал под тканью.

Из-под него проступило её собственное лицо. Синяк, ярко-фиолетовый и жёлтый в тусклом свете, снова стал доминирующей чертой. Слабый разрыв на губе. Уставшие, бледно-голубые глаза тринадцатилетней девчонки, которая спорила о классическом диссонансе, была бита отцом, обозвана братом, пугала новых знакомых, видела настоящего призрака и орала в ночи о пацане, которого едва знала.

Она не призрак из арт-хауса. Она Кэсси Харгроув. Лоялистка. Эхо. Девчонка, которая строит крепости, а потом орёт, запертая внутри стен.

Смыла последние остатки краски в канализацию, игнорируя предупреждение Макс. Пусть забьётся. Пусть хоть что-то в этом доме сломается под тяжестью всего, что им приходится смывать.

Надела старую мягкую футболку, забралась в постель. Простыни холодные. В доме тишина. Где-то внизу Билли держит пост, ждёт, пока она оправдает его доверие. Где-то на другом конце города Уилл Байерс в своём доме борется с демонами, о которых она может только догадываться. А где-то в конце коридора Макс лежит без сна, думает о благотворительности, дружбе и пластиковых ножах.

Кэсси уставилась в потолок, призрак белой краски всё ещё чесался у линии роста волос. Два часа прошли. Она дома, не раскрыта. Миссия технически успешна. Но когда она закрыла глаза, единственное, что она чувствовала — глубокое, неизбежное одиночество от того, что она единственная, кто слышит разрушительный, диссонансный аккорд своей жизни, звучащий снова и снова в тихой ночи Индианы, и нет никакого разрешения на горизонте.