Плач гения

Лжец! Предатель! Обманщик! Иуда! Убийца... Палач гения.Наверное, именно так вы знаете меня. Что ж, вы имеете на это право, в конце концов, я не могу запретить вам мыслить и верить в то, что нравится. Обида? Гнев? Зависть? Увольте, ничего подобного не трогало моей души. Пусть я и сын колбасника, это ничуть не убавляет и не прибавляет мне значимости. Сие есть факт, с которым я не то что не могу, но и не хочу спорить. Я лучше всех прочих знал своего отца и ни променял бы его ни на какого другого, путь даже бы он был виртуозом или знаменитым педагогом. Именно благодаря отцу и старшему брату я познакомился со скрипкой, а в дальнейшем освоил клавесин с органом и выступал в хоре собора Святого Марка, не видя в жизни большей радости, чем прикосновение пальцев к инструменту. Я чувствовал его дыхание, его страсть и готовность отправиться со мной на любые авантюры. Пускай получалось не сразу, пускай я и не был гением, да что уж тут я никогда и не ставил себя в один ряд с мэтрами! Я любил играть, и этого мне было достаточно.

Венеции я отдал свои юношеские годы, наработки и ушибы. Именно она учила меня, как всякая мать учит ребёнка ходить и говорить. Венеция знала меня как заведённого, помешенного на музыке и всё, что с ней связанно, мальчугана, воспитала во мне усидчивость и заложила основы дисциплины, позволив в дальнейшем шагнуть в ранее недоступный мир, внутри которого распускались гениальные произведения искусства, и сосредоточилось музыкальное сообщество Европы. Вена - культурная столица, город, подаривший мне крылья. Сыну колбасника, никогда не знавшего грамоты и этикета всё казалось вычурно-картонным, точно вырезанные из детской книжки картинки.

Скажите, повезло? Не спорю, ведь мне и впрямь посчастливилось получить не только блестящее музыкальное образование, но и обучиться нескольким языкам, узнать европейскую литературу и приобрести тонкие манеры. Звучит, как сюжет их сказки? Возможно, однако благодарить за это я до скончания веков буду обыкновенного продавца колбасы из захолустного городишко Леньяго и подаривших мне сий шанс учителей, чьи заслуги своими речами я боюсь приуменьшить.

Не считайте, что я позабыл имена тех, кто вспорхнул в меня жизнь и обучил тому, что знаю я поныне. Обратное будет бесстыдной клеветой, поскольку даже в могиле я молюсь за них и ни меньше, чем Святыми не считаю!

Однако должное хотелось бы отдать тому, кто видел мои первые шаги на поприще композитора, вдохнул в меня ренессансные идеи и подтолкнул в мир именуемой оперой. Эта заслуга целиком и полностью отдана моему учителю, наставнику, кумиру и сердечному другу Кристофу Виллибальду Глюку. Казалось, я был готов отречься от всего, что прежде знал о музыке, любил и нежно тешил в ней, лишь бы только стоять не подле, а за маэстро моей жизни. Вдыхать с ним вместе один воздух и чувствовать, как замирает время, когда садился он за клавесин.

В двадцать четыре судьба приказала мне стать придворным композитором империи и свела с известным в стране педагогом и композитором. Наши отношения не задались буквально с первых нот: при личной встречи тот был вежлив и обходителен, однако стоило мне скрыться, как из его рта сыпались обвинения и излюбленное «выскочка» в мой адрес. Я не держу на него зла, в конце концов, этот господин имел счастье родить и воспитать настоящего гения - Вольфганга Амадея Моцарта.

Я имел честью знать и обучить всему, что знаю сам, и несносного Бетховена и вдумчивого Черни, слыл «дедом» и для Шуберта и для тогда ещё совсем юного Листа. Эти дети поистине превзошли своего учителя, пополнили мир музыки своим талантом. Я любил своих учеников, не смел сказать им грубость или шутку, так как боялся задеть тонкую струнку их ещё не окрепшей души и погубить талант в его зачатке. Они должны горячо любить своё дело, а не бояться гнева учителя.

Конечно, знал я и Моцарта. Признаться он был невыносим, однако ж не спешите кричать, говорю я это, не потому что тайно завидую его одарённости, Вольфганг в действительности человеком был непростым. Он был тем самым другом, что попрекался основами столового этикета, а на ваш недоумённый взгляд разражался противным поросячьим визгом. Пока вы размышляли, чего бы такого подать ко столу, этот ребёнок уже успевал построить глазки вашей дорогой супруге, приударить за дочерью и загнать премирно отдыхающего в кресле кота на верхотуру шкафа, откуда несчастное животное откажется спускаться, пока сий посетитель не изволит оставить ваш обитель.

Одним словом, вечер в компании Моцарта обещает быть насыщенным. Но стоит этому нарушителю спокойствия усесться за клавесин, оказаться в своей родной стихии, как вы уже содрогаетесь от совершенства его игры, а по вашим щекам текут слёзы умилительной радости. Ибо этот нахал, только что переспоривший каждого гостя в вашей гостиной, одним нажатием клавиши перенесёт вас в райские угодья, божественные пределы небесной красоты. И вы уже не хотите его попрекнуть ни за супругу, ни за дочь, ни за любимого кота, а только восклицаете: «Господь, благодарю тебя за посланного тобой ангела!»

Для Моцарта музыка была столь же естественна, как для нас дыхание. Нет, она и была его дыханием. Он сам был музыкой. Она звуками, сочетаниями нот бежала по венам вместе с кровью. Его оплотом был отец. Вот кого стоило назвать палачом гения! Этот человек с ранних лет взращивал в сыне профессионала, с утра до вечера занимался органикой своего личного алмаза, а потом хвалился перед всеми и только успевал засовывать купюры в карманы, пока шестилетний Вольфганг давал концерты по несколько раз на дню.

И разве ж мог я убить того, кого доселе считал Богом? Разве ж мог я отравить человека, отдавшего мне на воспитание родного сына?

Убийца. Лжец. Иуда... Господь, сколько имён дало мне общество в то время. Все газеты наперебой сочились сплетнями о моём терзании и попытках свести счёты с жизнью. Все от кабаков и до салонов жужжали о том, «каким мерзавцем оказался этот преславный заслуженный человек». И почему-то каждый считал своим долгом уверить другого в том, что на смертном одре я признался в преступлении. Я слышал вой их голоса, чувствовал брызжущие ненавистью взгляды, поселившиеся в щелях стен моей комнаты в психиатрической лечебнице, видел насквозь пропитавшее их желание заколоть меня или подсыпать яд мне в еду. Каждый в этой стране желал мне смерти. Каждый не упускал возможности посмеяться над «завистником таланта» и проклясть меня последними словами, даже не попытавшись разобраться в истинности ситуации. Они преследовали меня во снах и наяву, обедали и справляли нужду вместе со мной, при этом назойливо шепча на ухо протяжное: «Убийца» и цепляя меня своими безразмерными чёрными руками с костлявыми пальцами и неестественно длинными, точно кинжал, ногтями.

Я помню, как в редкую минуту просветления, узнавал в посетителях своих учеников. Последним запомнившимся мне лицом стал Игнац Мошелес. В тот день я знал, что он станет единственным, кто сможет передать миру мои слова, заявить во всеуслышание мою отповедь и навсегда развеять раздувшийся до невероятных размеров слух.

«Поскольку это моя последняя болезнь, я могу искренне заверить Вас, что весь этот абсурдный слух не содержит ни йоты правды. Вы же знаете, говорят будто я его отравил. Но нет же, тут злоба, обычная злоба, скажите это всему миру, милый Мошелес; Это говорит Вам старый Сальери, который скорый умрёт».

Мои похороны прошли под звучание незначительного для мира музыки, но абсолютно триумфального для одной жизни обыкновенного сына колбасника Антонио Сальери реквиема до минор.