наша любимая квартира

Когда первые лучи утра пробились сквозь щель в ставнях, Меган проснулась от необычного ощущения. Всё её тело было опутано теплом и мягкостью. Даниэла спала, повернувшись к ней спиной, и Меган оказалась прижата к ней сзади, одна рука под собственной щекой, другая лежала на талии Даниэлы, ладонью чувствуя тонкую ткань её майки и тёплую кожу под ней. Дыхание Даниэлы было ровным, глубоким, её волосы пахли их общим шампунем и чем-то неуловимо своим, уютным.

Меган не шевелилась, боясь нарушить эту хрупкую, совершенную гармонию. Она чувствовала каждую выпуклость позвоночника Даниэлы у своей груди, ритм её сердца, медленный и успокаивающий. Это было настолько интимно, так далеко от любой игры, что в груди Меган распустился тёплый, болезненно-сладкий цветок. Она осторожно придвинулась ближе, прижавшись носом к затылку подруги, и закрыла глаза, желая растянуть этот момент до бесконечности.

Но Даниэла зашевелилась. Она потянулась, мягко, как кошка, и её движение заставило Меган слегка отстраниться.— Ммм... — прошептала Даниэла, ещё не открывая глаз. — Ты проснулась?— Да, — тихо ответила Меган, голос её был хриплым от сна.

Даниэла медленно перевернулась на спину, а потом на другой бок, чтобы оказаться лицом к лицу с Меган. Её карие глаза, затуманенные сном, были невероятно мягкими. Она улыбнулась, уголки губ приподнялись.— Привет, — сказала она сиплым шёпотом.— Привет, — прошептала Меган в ответ.

Никто из них не спешил вставать. Они просто лежали, смотря друг другу в глаза на расстоянии в несколько сантиметров. Даниэла подняла руку и кончиками пальцев, нежно-нежно, провела по линии брови Меган, затем по скуле, по губе.— Ты настоящая, — констатировала она, и в её голосе звучало лёгкое удивление, как будто она и сама в этом до конца не была уверена.— Ты тоже.

Даниэла наклонилась и приложила свои губы к губам Меган. Это был утренний поцелуй, ленивый, сладкий, лишённый вчерашней исследовательской жажды, но полный нового, глубокого признания. Меган ответила, положив ладонь на щёку Даниэлы. Её кожа была такой гладкой и тёплой.

Поцелуй становился глубже, медленнее. Даниэла провела кончиком языка по нижней губе Меган, прося разрешения, и Меган открылась ей со вздохом. Вкус был сонным, немного солоноватым, бесконечно родным. Руки начали исследовать уже не через ткань, а под ней. Ладонь Меган скользнула под майку Даниэлы, нащупав рёбра, затем мягкий изгиб её талии. Даниэла вздрогнула и тихо застонала прямо ей в рот, звук был таким искренним и развратным, что у Меган похолодело в животе.

— Мне нравится, как ты это делаешь, — прошептала Даниэла, отрываясь на секунду, чтобы перевести дух. Её губы были влажными и слегка опухшими.— Что именно? — спросила Меган, её пальцы теперь рисовали круги на коже у основания позвоночника Даниэлы.— Всё. — Даниэла снова поцеловала её, и на этот раз её руки были более смелыми. Она сбросила с Меган тонкий ремешок майки, обнажив плечо, и тут же прижалась губами к этой новой для себя территории — ключице, ямочке у основания горла. — Ты пахнешь... морем. И сном. И чем-то таким... тёплым. Как печенье с вишней.

Меган засмеялась, запрокидывая голову, позволяя Даниэле исследовать её шею.— Это странный набор.— Самый лучший, — пробормотала Даниэла между поцелуями. Её рука скользнула вниз, остановившись на бедре Меган, задерживаясь там, сжимая его сквозь ткань пижамных шорт. Жест был одновременно нежным и полным скрытой силы, от него у Меган перехватило дыхание.

Они не торопились, растягивая каждое прикосновение, каждое открытие. Солнце поднималось выше, заливая комнату золотым светом, и пылинки танцевали в его лучах, как свидетели этой новой, только что родившейся близости. Когда одежда, наконец, оказалась сброшена на пол, они замерли на мгновение, просто глядя друг на друга. Не было стыда, только благоговейное любопытство и обжигающая нежность.

— Ты невероятно красивая, — выдохнула Меган, её взгляд скользнул по плавным линиям тела Даниэлы, по тёмным соскам, упругим и уже твёрдым от возбуждения.— Ты — настоящая картина, — ответила Даниэла, и её пальцы дрожали, когда она провела ими от живота Меган вниз, к тазу, останавливаясь чуть выше лобковой кости. — Можно?

Меган могла только кивнуть, словно потеряв дар речи. Она чувствовала, как всё её тело напряглось в ожидании, сердце колотилось где-то в висках. Прикосновение пальцев Даниэлы было сначала робким, неуверенным, но, почувствовав горячий, влажный отклик, стало увереннее. Меган вскрикнула, вцепившись в простыни, когда Даниэла нашла ту самую чувствительную точку и начала двигаться, сначала медленно, наблюдая за каждой её реакцией, а потом быстрее, в такт её прерывистому дыханию.

— Так хорошо, — бормотала Меган, её глаза были закрыты, мир сузился до этого прикосновения, до запаха их кожи, смешанного с запахом моря за окном, до тихих, поощряющих шёпотов Даниэлы у неё на ухе.

Она кончила тихо, с резким вздохом и судорогой, вцепившись в плечо Даниэлы. Даниэла прижимала её к себе, целуя в висок, в уголок глаза, смахивая слёзу, которая скатилась по щеке.— Всё в порядке, моя хорошая, всё в порядке, — приговаривала она, пока волны удовольствия не отступили.

Потом пришла очередь Меган. Она перевернула Даниэлу на спину и смотрела на неё сверху вниз, на разметавшиеся по подушке тёмные волосы, на полуоткрытые губы, на доверчивый, полный желания взгляд.— Я хочу... — начала Меган, но слова застряли в горле.— Я тоже, — просто сказала Даниэла, проводя рукой по её щеке. — Всё, что ты захочешь.

И Меган опустилась вниз, целуя сначала губы, потом грудь, живот, бедра. Она учила тело Даниэлы языком, слушала, как оно отзывается тихими стонами и вздохами, как пальцы вплетаются в её волосы, то притягивая её ближе, то слегка отталкивая, когда ощущения становились слишком острыми. Когда Даниэла наконец закричала, приглушённо, уткнувшись лицом в подушку, её тело выгнулось в дугу, а потом обмякло, рыдая от счастья и переизбытка чувств, Меган почувствовала такую гордость и такую нежность, что сердце готово было разорваться.

Они лежали сплетённые ещё долго, не в силах разъединиться. Потом Даниэла тихо фыркнула:— Боже. Мы пропустили завтрак.— Завтрак может подождать, — прошептала Меган, прижимаясь к её потной спине. — А это — нет.

Прошло ещё несколько мгновений, прежде чем Даниэла осторожно выскользнула из объятий.— Я принесу нам воды. И... печенья. — Она улыбнулась, её глаза сияли. — С вишней, как ты пахнешь.

Она вышла из комнаты голой, и Меган, лёжа, смотрела на её исчезающую спину, на игру мускулов под кожей, и думала, что никогда в жизни не видела ничего прекраснее. Через минуту Даниэла вернулась с двумя стаканами воды и целой тарелкой печенья. Она уселась на кровать, скрестив ноги, и протянула Меган стакан.— За нас, — сказала она просто, чокнувшись с ней.

Они пили воду и ели печенье, сидя в простынях, в солнечных лучах, и смеялись над глупостями. Даниэла отломила кусочек и протянула его ко рту Меган.— На, открой ротик.— Я сама могу, — запротестовала Меган, но уже открывала рот.— Знаю. Но мне нравится это делать, — улыбнулась Даниэла, кормя её. Её палец на секунду задержался на губе Меган, и та инстинктивно прикусила его. Даниэла задохнулась, и в её взгляде снова вспыхнул огонёк. — Ох, ты... Это нечестно.

— Всё честно, — ответила Меган, чувствуя, как снова разгорается желание.

Они провели тот день в своём маленьком мире, границы которого теперь были очерчены не стенами квартиры, а прикосновениями и взглядами. Они приняли долгий душ вместе, смеясь над тем, как мылятся волосы, целуясь под струями тёплой воды. Потом, обернувшись большими банными полотенцами, как тогами, они вышли на балкон позавтракать наконец-то по-настоящему.

— Сеньора Консуэло сегодня, наверное, придёт, — вспомнила Меган, откусывая тост с авокадо.— Пусть приходит, — Даниэла пожала плечами, её нога под столом нашла ногу Меган и легла сверху. — Мы просто будем самими собой. Только теперь мы... ещё больше самих себя.

И правда, когда после обеда раздался звонок в дверь и на пороге появилась их хозяйка с корзинкой спелых персиков, в них не было и тени нервозности. Они стояли рядом, Меган обняла Даниэлу за талию, а та естественно прильнула к ней, положив голову на её плечо.— ¡Hola, señora! Qué bueno verla (Как хорошо вас видеть!), — сказала Даниэла, и её голос звучал непринуждённо и радостно.— Os traigo melocotones. De mi pueblo (Принесла вам персиков. Из моей деревни), — сказала старушка, проходя внутрь. Её зоркий взгляд скользнул по ним, по их расслабленным позам, по сиянию на их лицах, которого не было даже в день «свадьбы». Она улыбнулась своей мудрой, понимающей улыбкой. — Veo que la casa os sienta muy bien. Os brilla la cara (Вижу, дом вам очень идёт. У вас лица сияют).

— Это не дом, señora, — мягко поправила её Даниэла, глядя на Меган. — Это мы друг другу идём. А дом... он просто помогает нам это видеть.

Сеньора Консуэло кивнула, и на секунду её глаза увлажнились.— Mi José lo sabía. Он знал. Он всегда говорил: «Consuelo, el amor verdadero no hace ruido. Solo calienta la casa» (Консуэло, настоящая любовь не шумит. Она просто согревает дом). — Она положила корзинку на стол и повернулась к двери. — Sed felices, mis niñas (Будьте счастливы, мои девочки). Y no hagáis demasiado ruido... por la tarde (И не шумите слишком сильно... по вечерам).

Дверь закрылась, и они замерли на секунду, прежде чем разразиться смехом. Меган покраснела до корней волос.— Она знает!— Конечно, знает! Она же не слепая, — рассмеялась Даниэла, обнимая её и целуя в макушку. — И, кажется, она полностью одобряет.

Вечером они устроили романтический ужин на балконе. Зажгли свечи, хотя в этом не было особой необходимости — сумерки были долгими и светлыми. Они пили вино, кормили друг друга сыром и фруктами, их ноги переплетались под столом. Потом Даниэла взяла гитару, которую Меган купила на днях, и тихо, чуть фальшивя, начала наигрывать какую-то старую калифорнийскую балладу.— Спой что-нибудь, — попросила Меган, облокотившись на перила.— Только если ты присоединишься.

И они пели. Тихо, не для кого-то, а только для моря и для себя. Их голоса — чистый, лёгкий сопрано Меган и низкое, тёплое контральто Даниэлы — сплетались в причудливую, красивую гармонию. Это была их первая совместная песня, и она была о море, о балконе, о двух сердцах, которые нашли друг друга под видом лжи.

Позже, когда свечи догорели, а звёзды зажглись над тёмной гладью воды, Даниэла отложила гитару и притянула Меган к себе.— Холодно? — спросила она, чувствуя, как Меган вздрагивает.— Немного.— Иди сюда.

Они устроились в большом плетёном кресле-качалке, которое купили на прошлой неделе. Даниэла села, а Меган устроилась у неё на коленях, спиной к её груди. Даниэла обняла её, укутала краем своего кардигана, и они начали медленно раскачиваться. Щека Меган была прижата к щеке Даниэлы, она чувствовала её дыхание на своём виске.— Я никогда не чувствовала себя так... защищённо, — призналась Меган, глядя на огоньки кораблей вдали.— Это потому, что ты в безопасности, — прошептала Даниэла ей в ухо, её губы касались мочки, заставляя Меган снова вздрогнуть, но уже от чего-то другого. — Ты дома. И я дома. В этом нашем сумасшедшем, выдуманном, а теперь самом что ни на есть настоящем доме.

Рука Даниэлы скользнула под свитер Меган, ладонь легла на её живот, пальцы растопырились, ощущая тепло кожи.— Твоя кожа... такая мягкая, — бормотала Даниэла, целуя её шею ниже уха. — Я могла бы трогать её вечно.— Пожалуйста, не останавливайся, — вздохнула Меган, запрокидывая голову ей на плечо, открывая больше места для поцелуев.

Рука поползла выше, осторожно, давая время отпрянуть, но Меган лишь прижалась сильнее. Когда ладонь наконец обхватила её грудь, она тихо застонала. Даниэла сжимала её мягко, но уверенно, её большой палец начал водить по уже твёрдому соску через тонкую ткань бюстгальтера.— Здесь, на балконе? — прошептала Меган, но в её голосе было больше азарта, чем протеста.— Нас никто не видит, — так же шёпотом ответила Даниэла, её голос был густым от желания. — И море... оно же всё слышит. Пусть услышит, как мы счастливы.

Это было безумием. Они были на балконе пятого этажа, в полутени, но всё же на виду у всего мира. И от этого становилось только жарче. Меган повернула голову и поймала губы Даниэлы в поцелуе, глубоком и влажном, в то время как её рука продолжала свою работу под свитером. Их дыхание участилось, раскачивание кресла стало нервным, прерывистым.

— Войдём, — наконец выдохнула Даниэла, разрывая поцелуй. — Пока мы не устроили шоу для всей Барселоны.

Они почти вбежали в гостиную, спотыкаясь и смеясь, и упали на большой диван. На этот раз всё было быстрее, нетерпеливее, продиктовано тем вспыхнувшим на балконе огнём. Одежда летела на пол, поцелуи были жадными, прикосновения — смелыми. Даниэла опустилась между ног Меган, и её язык был точным и безжалостным, доведя Меган до крика всего за несколько минут. Потом Меган, не давая ей опомниться, перевернула её и повторила то же самое, наслаждаясь тем, как всё сильное, спокойное тело Даниэлы трепещет и содрогается под её ладонями и губами.

Они заснули на диване, накрытые одним пледом, в полном беспорядке из подушек и сброшенной одежды. И даже во сне их тела искали друг друга: нога Меган заброшена на бедро Даниэлы, рука Даниэлы лежала на её груди, как бы охраняя сердце.

На следующее утро Меган проснулась первой. Она лежала на боку и смотрела, как солнечный луч играет на ресницах спящей Даниэлы. Её лицо в полном покое было таким юным, беззащитным. Меган осторожно, чтобы не разбудить, протянула руку и кончиком указательного пальца проследила контур её брови, переносицы, губ. «Моя», — подумала она с тихим изумлением. «Моя жена. По-настоящему».

Даниэла зашевелилась, её глаза медленно открылись. Увидев Меган, она улыбнулась тем самой мягкой, сонной улыбкой, которая теперь принадлежала только им двоим.— Присматриваешь за мной? — прошептала она.— Всю жизнь, — ответила Меган и поцеловала её. Поцелуй утра, вкус вчерашнего вина и их общей, новой жизни.

И так, день за днём, фикция превращалась в плоть и кровь. Каждое прикосновение, каждый смех, каждый спор из-за того, кто будет мыть посуду, каждый совместный просмотр заката — всё это сплетало их настоящую историю, гораздо более прочную и прекрасную, чем та, что они придумали для сеньоры Консуэло. Они нашли не просто квартиру с видом на море. Они нашли друг в друге тот самый дом, который искали — полный тепла, понимания и той самой тихой, греющей любви, что не шумит, а просто живёт в каждом уголке, в каждом взгляде, в каждом нежном, иногда чуть похабном, шёпоте под одеялом.