4 глава. Привычки и "измена" самой себе

Впервые за несколько недель Эля проспала. Не просто задержалась-проспала так, будто кто-то выключил в ней все будильники разом. Бабушка, которая обычно вставала раньше, сегодня почему-то не заглянула в комнату-то ли хлопотала по хозяйству, то ли решила не будить внучку, видя, как та вернулась вчера хмурой и уставшей после вечерней прогулки. В итоге глаза Эля открылись, когда за окном уже вовсю светило солнце, а на телефоне горело девять утра.

-Чёрт, -выдохнула она, скатываясь с кровати. -Чёрт, чёрт, чёрт.

Сборы заняли пятнадцать минут вместо обычных сорока. Она натянула джинсы, первую попавшуюся толстовку, кое-как расчесала волосы пальцами, сунула в рюкзак всё подряд - учебники, тетради, телефон, наушники. Завтрак остался на столе нетронутым. Бабушка уже ушла в магазин, оставив записку: "В холодильнике сыр, не убегай голодной". Эля сунула сыр в рот на ходу и вылетела в подъезд.

В школу она ворвалась, когда четвёртый урок был уже в самом разгаре. Учительница- строгая немолодая женщина, которая терпеть не могла опозданий,- подняла бровь, но, увидев красное, запыхавшееся лицо Иселиной, лишь вздохнула и махнула рукой: "Садись". В классе захихикали. Кто-то из задних парт свистнул. Эля, стараясь не смотреть ни на кого, прошла на своё место и рухнула на стул, как подкошенная.

И тут же, с правой стороны, услышала знакомое:

-О, Иселина. Живая. А я уж думал, ты решила не приходить сегодня.

Кислов сидел здесь. Разумеется. Без рюкзака, без тетради, даже без ручки-просто так, как будто его принесли сюда ветром. Он смотрел на неё с ленивым любопытством, подперев щёку кулаком, и улыбался -той самой своей полуулыбкой, от которой Элю каждый раз тянуло сказать что-нибудь резкое.

-Отстань,-прошептала она, доставая учебник и тетрадь. Голос вышел сиплым -сказалось то, что она бежала весь путь.-Не видишь, я не в настроении.

-Вижу, -легко согласился Киса.-Ты вообще всегда не в настроении. Но сегодня особенно. Давай, колись: проспала? Или ночью не спала? Сигареты перекурила вчера? А я, кстати, заметил, что ты ушла быстро. Я хотел ещё поговорить, а ты- шмыг - и в арку. Обиделась, что ли?

Эля сжала зубы. У неё не было сил на этот бесконечный треп. Она проспала, она не пила чай, у неё слипались глаза, и в довершение всего этот человек - этот невыносимый, вечно бездельничающий Кислов - сидел рядом и сыпал вопросами, как из рога изобилия.

-Я не обиделась, - процедила она, не поворачивая головы. - Я устала. И ты мне надоел. Дай просто побыть в тишине.

Киса замолчал. Целых десять секунд. Эля уже почти поверила в чудо-и тут он снова зашептал:

-Слушай, а дай листочек. И ручку. Мои, э-э-э, дома остались. И в учебник дай посмотреть, а то я тему пропустил. Ты же умная, ты всё поняла, да?

Она медленно, очень медленно повернула к нему голову. Посмотрела в упор. Киса ни капли не смутился-только выжидательно моргнул, как кот, который знает, что ему всё равно дадут молока.

Эля выдохнула. Вырвала из тетради три листа- про запас, чтобы он не просил ещё через пять минут. Протянула ему ручку- ту, которая писала хуже, чтобы он мучился. Учебник пододвинула на середину парты, даже не глядя на страницу. Всё молча. Всё с каменным лицом.

- Ты золото, -просиял Киса, принимая дары.-Иселина, ты моё спасение. Я без тебя как без рук.

Она ничего не ответила. Только отвернулась к доске, где учительница что-то писала мелом, и попыталась сосредоточиться. Но в ушах всё ещё звучало его "ты моё спасение"-и от этого хотелось то ли зарычать, то ли засмеяться. Она, конечно, не сделала ни того, ни другого. Она просто сидела и ждала, когда этот проклятый урок кончится.

"Вот так,-думала она, чувствуя, как Киса краем глаза следит за её тетрадью и переписывает формулы, даже не спрашивая разрешения.-Вот так я и влипла. Теперь он знает, где я живу. Теперь он видит меня курящей. Теперь он вообще не отстанет"

И самое страшное заключалось в том, что где-то в глубине души-там, где она никогда не призналась бы даже самой себе-это переставало быть таким уж страшным.

Он портил ей всю привычную жизнь. Ту самую, которую она выстраивала кирпичик за кирпичиком после переезда-как стену вокруг себя, высокую и неприступную. Спокойную. Размеренную. Без лишних людей.

Раньше, до Кисы, её дни подчинялись простым и понятным правилам. Утром- школа, где она сидит тихо, ни с кем не разговаривает, отвечает только у доски и сразу возвращается на место. Днём-дом, пустая комната, громкая музыка в наушниках, которая заглушает мысли. Вечером- прогулка или сразу уроки, чай с бабушкой в молчании, сон. Никто не лезет в душу. Никто не задаёт глупых вопросов. Никто не просит "листочек", не заглядывает в тетрадь, не смеётся ни с того ни с сего.

А теперь-теперь всё пошло прахом.

Киса влез в её расписание, как сорняк в аккуратно подстриженный газон. Он не спросил разрешения. Ему было плевать, что она хочет тишины. Он просто появился-и с тех пор не исчезал. Даже когда его не было в школе, он присутствовал где-то на периферии: в воспоминании о шоколадке, в запахе табака на детской площадке, в бабушкиных словах: "А что это за парень у подъезда курил? Тебя, кажется, ждал.

"Я не хочу, чтобы меня ждали,-думала Эля, лёжа в постели и глядя в потолок.-Я не хочу, чтобы кто-то знал, где я живу. Я не хочу, чтобы кто-то видел, как я курю. Я не хочу, чтобы кто-то вообще меня замечал".

Но Киса замечал. И, кажется, делал это специально.

Он портил её спокойствие. Раньше она могла сидеть на перемене одна, уткнувшись в телефон, и никто не подсаживался. Теперь он придвигался, заглядывал в экран, комментировал: "О, а это кто? А что слушаешь? А поиграть дашь?" Она молча вынимала один наушник и давала ему послушать, только чтобы он заткнулся. Но он не затыкался. Он начинал обсуждать песню, исполнителя, клип-и Эля понимала, что попала в ловушку.

Он портил её привычку ненавидеть людей. Потому что ненавидеть Кису становилось всё труднее. Он был слишком... живым, что ли. Слишком настоящим. Он не пытался казаться лучше, чем есть. Он ничего не просил, кроме сигарет и листочков. Он не лез с сочувствием- а это было главным. Люди обычно, узнав её историю, начинали жалеть, смотреть с приторной сладостью в глазах, говорить "бедная девочка". Киса не говорил. Киса вообще ничего не знал- и, кажется, не хотел знать. Ему было всё равно, почему она живёт с бабушкой. Ему было важно, чтобы она дала списать.

И это- это было почти облегчением. Но признаваться в этом себе Эля не собиралась.

"Он портит мне жизнь, -повторяла она, как мантру, засыпая. -Я ненавижу его. Я хочу, чтобы он исчез".

Но утром, заходя в класс и не видя его на привычном месте, она вдруг замирала на секунду. Прислушивалась к себе. И с ужасом понимала, что внутри-пусто. Ни облегчения, ни радости. Просто пустота. Как будто из привычной картины вырезали кусок, и теперь она висела криво.

"Нет,-говорила она себе строго.-Это просто привычка. Я привыкла к его присутствию, как привыкают к шуму поездов, если живёшь рядом с вокзалом. Это ничего не значит".

Но когда на третьем уроке дверь открывалась и в класс входила растрёпанная фигура, Эля чувствовала, как что-то внутри-против воли, с отвращением к самой себе-расслабляется. "Пришёл,-констатировал её внутренний голос без всякой радости, но и без раздражения.-Ну и ладно".

Он портил её жизнь. Это было правдой. Но, кажется, именно эта испорченная жизнь начинала казаться ей менее пустой, чем та, идеально спокойная, которую она так старательно строила.

И это было страшнее всего.

Она ненавидела чувствовать что-то непривычное.

Всю свою недолгую, но уже успевшую разбиться вдребезги жизнь Эля строила на предсказуемости. На том, что можно контролировать. Горе она знала- оно стало привычным, как старая, заживающая рана, которая ноет к погоде. Злость- тоже привычная, она помогала держать дистанцию. Одиночество -её верный спутник, с которым она научилась уживаться, как с шумом холодильника по ночам.

Но то, что начал вызывать в ней Киса, было совершенно другим.

Это чувство не имело названия. Или имело, но Эля отказывалась его произносить даже мысленно. Оно было похоже на зуд под кожей-когда он появлялся в классе, когда садился рядом, когда говорил "Иселина" своим хрипловатым голосом. Оно было похоже на тепло, которое разливалось где-то в груди, когда он улыбался-не той наглой улыбкой, а другой, редкой, почти робкой, которую она видела, может быть, дважды.

И это тепло пугало её больше, чем любая угроза.

Потому что тепло означало, что она-живая. Что стена, которую она так старательно возводила, дала трещину. Что Киса-этот вечно растрёпанный, без тетрадей и учебников, с дешёвым табаком на куртке-каким-то непостижимым образом пробрался внутрь.

"Я не хочу,-твердила она себе, лёжа ночью в темноте.- Я не хочу к нему привыкать. Я не хочу ждать, когда он придёт в школу. Я не хочу замечать, что сегодня он выглядит уставшим, а вчера-злым. Мне всё равно. Должно быть всё равно".

Но это "должно" с каждым днём работало всё хуже.

Эля ненавидела это непривычное чувство за то, что оно лишало её контроля. Она всегда знала, что после злости придёт равнодушие, а после равнодушия- снова одиночество, которое она научилась не замечать. А тут-ничего не следовало. Один день она хотела, чтобы Киса исчез навсегда. На следующий день- просто хотела, чтобы он не молчал, потому что его болтовня, оказывается, заглушала другие, более страшные мысли.

Она ненавидела, что не могла это чувство выключить. Как колонку. Как свет. Как что-то, что работает по её команде.

Она ненавидела, что оно было живым. Неподвластным. Настоящим.

И больше всего на свете она ненавидела то, что, кажется, начинала привыкать к этой ненависти.

Она привыкла. Как ни старалась сопротивляться, как ни твердила себе по ночам, что это всего лишь временное помешательство,-привыкла. К этому ненавистному "Иселина", которое Киса произносил с какой-то особенной, только ему свойственной интонацией- вроде бы насмешливой, а вроде бы и нет. К короткому, рубленому "Эль", которое он бросал, когда ленилось выговаривать фамилию: "Эль, дай списать", "Эль, ты чего сегодня злая?", "Эль, а пойдём курить после уроков?"

И это было странно. Потому что раньше-ещё в прошлой жизни, до переезда, до всего- Эльвира терпеть не могла, когда её называли не полным именем. "Эля"-это было как пощёчина. Как неуважение. Как вторжение в личное пространство, которое она обозначила чёткой границей: меня зовут Эльвира. Полностью. Без сокращений.

Она не откликалась на "Эля". Никогда. Даже учителя быстро усваивали этот урок- с ней лучше не шутить. Одноклассники, попробовавшие сократить имя, натыкались на ледяной взгляд и демонстративное молчание, после которого желание фамильярничать исчезало навсегда.

Но Киса... Киса даже не спросил. Он просто начал называть её "Эль"-и она, к своему ужасу, откликалась. Не сразу. Первые разы делала вид, что не слышит, но он повторял-настойчиво, как будто знал, что она притворяется. А потом она поймала себя на том, что поворачивает голову на "Эль" быстрее, чем на "Эльвиру". Что это короткое, почти интимное обращение перестало резать слух. Что оно стало... своим.

"Ты предала саму себя" - думала она, лёжа в темноте и глядя в потолок. - "Ты всегда ненавидела Элю. А теперь позволяешь какому-то Кислову..."

Она не додумывала. Потому что ответ был слишком очевидным и слишком страшным.

Она позволяла. Потому что это был он. Потому что когда он говорил "Эль", в его голосе не было насмешки над её правилами - было что-то другое. Что-то похожее на... принятие. Будто он видел в ней не ту холодную, неприступную Эльвиру, которую боялись остальные, а кого-то более простого. Более живого. Более настоящего.

Эля-так называла её бабушка, когда хотела казаться ближе. Эля - так звала её мама, которой больше нет. И Киса, сам того не зная, забрался туда, куда другим вход был заказан.

Она ненавидела это привыкание. Но ненависть, как ни странно, становилась всё тише. И однажды, услышав на перемене: "Эль, ты мою ручку не видела?"-она просто ответила: "В кармане у тебя, ищи", — даже не поморщившись.

А потом, спохватившись, долго сидела с каменным лицом и думала о том, как легко можно потерять себя, если не следить за каждым словом.

Но терять себя рядом с Кисой, оказывается, было почти приятно. И это пугало сильнее всего.

Она старалась сдерживаться, когда они шли домой после уроков. Это стало новой, негласной традицией: выходить из школы вместе, молча, сворачивать за угол, подальше от учительских глаз, и доставать сигареты. Она - свои. Он-просил у неё, потому что "свои опять кончились". Она закатывала глаза, но давала.

Эля никогда не изменяла себе в мелочах. Это было её правилом, её якорем в мире, где всё остальное рухнуло. Сигареты-только "Мальборо". Красные, тонкие, с плотной затяжкой. Никаких "Винстон", никаких "Честерфилд", никакой дешёвки. Когда-то, в другой жизни, она выкурила свою первую именно эту марку-и с тех пор не изменяла. Как не изменяла манере сидеть за партой, закрывая тетрадь рукой, чтобы никто не списал. Как не изменяла привычке пить чай без сахара. Как не изменяла ненависти к сокращению своего имени.

Но Киса - этот Иван Кислов, который ворвался в её размеренность, как ветер в приоткрытое окно,-начал потихоньку расшатывать и эту опору.

Потому что идти с ним рядом и не злиться-требовало усилий. Потому что, когда он затягивался её сигаретой, она ловила себя на мысли, что смотрит на его пальцы-длинные, грязноватые под ногтями, - и не отворачивается. Потому что иногда, выпуская дым, он поворачивался к ней и улыбался - и её привычное раздражение куда-то улетучивалось, оставляя после себя странную, непривычную пустоту.

"Сдерживайся, -приказывала она себе.- Ты не обязана с ним разговаривать. Ты не обязана смотреть на него. Ты просто идёшь в одну сторону, потому что вам по пути. И всё".

Но "всё" не получалось.

Раньше, до Кислова, Эля курила в полном одиночестве. На детской площадке, где никто не ходил. Или на балконе, когда бабушка ложилась спать. Она делала ровно три затяжки, тушила бычок и возвращалась к себе. Без свидетелей. Без лишних глаз.

Теперь рядом всегда был он. И она чувствовала, как меняется её собственное курение: она делала затяжки глубже, чтобы успокоить нервы, или наоборот - поверхностно, чтобы быстрее закончить и уйти. Она ловила себя на том, что поправляет волосы перед тем, как достать пачку. Она замечала, что смотрит на него краем глаза - как он держит сигарету, как стряхивает пепел, как щурится на солнце.

"Это ничего не значит, - убеждала она себя. - Я просто привыкаю к его присутствию. Как к шуму. Как к запаху".

Но запах тоже менялся. Раньше на её одежде пахло только табаком -её табаком, "Мальборо", терпким и чуть сладковатым. Теперь к нему примешивался его-дешёвый, резкий, с нотками какой-то горечи, которую она не могла определить. И этот запах оставался на её зипке, на её пальцах, даже когда он уже уходил в свой подъезд, махнув на прощание рукой.

Она не изменяла себе. Она по-прежнему покупала только "Мальборо". Она по-прежнему не курила ничего другого. Но она начала сдерживаться - не только от злости, но и от чего-то ещё. От желания сказать ему что-то тёплое. От желания спросить, как прошёл его день. От желания, чтобы он не уходил.

"Ты не изменяешь привычкам, - говорила она себе, стоя у подъезда и глядя, как Киса скрывается за дверью соседнего дома. - Ты просто... устала. Это пройдёт".

Но она знала, что не проходит. И что этот Иван Кислов, сам того не желая, уже вписал своё имя в список того, без чего её жизнь -которую она так тщательно строила заново- теперь казалась неполной.

Она ненавидела это чувство. Но продолжала покупать "Мальборо". И ждать, когда после уроков он скажет: "Эль, пойдём?"

Потому что не изменять себе оказалось сложнее, чем она думала. Особенно когда тебе хочется изменять - хотя бы в одном, самом маленьком "да".

Но она пока не была готова это признать.

Первое серьёзное изменение произошло через пару месяцев его постоянного присутствия в её жизни. Эля тогда сидела на своей любимой детской площадке - той самой, с ржавой каруселью, где они иногда курили после уроков. Вечер выдался холодным, но безветренным; небо висело низкое, звёздное, и город казался вымершим.

Она пришла сюда не по привычке, а от безысходности. Ключи от квартиры остались лежать на тумбочке в прихожей - она выскочила на минутку, просто подышать, и хлопнула дверью, не проверив карманы. А бабушка, как назло, уехала к какой-то дальней родственнице в гости - "до утра, ты уж сама, Эля, не скучай". И теперь возвращаться было некуда: ни звонка, ни запасного ключа, ни соседей, которым она доверяла бы. Оставалось только ждать на холоде, курить и злиться на себя за собственную рассеянность.

Она как раз доставала очередную сигарету, когда услышала шаги. Знакомые - чуть шаркающие, неторопливые. Сердце ёкнуло, и Эля, ещё не подняв головы, уже знала, кого увидит.

Кислов вынырнул из арки, сунув руки в карманы куртки, с вечно растрёпанной чёлкой и ленивой полуулыбкой. Он шёл не к ней - просто в сторону ларька, наверное, но, заметив одинокую фигуру на карусели, свернул. Эля лихорадочно прикинула, как бы незаметно исчезнуть - встать, отвернуться, уйти быстрым шагом, пока он не приблизился. Но Киса двигался быстрее. И через несколько секунд уже стоял напротив, опираясь плечом о ржавый поручень.

- Иселина,-сказал он, прищурившись. - Ты чего здесь в темноте? Замерзнуть решила?

Она промолчала, выпустив дым в сторону. Ей не хотелось объяснять, что она заперта на улице, что ей холодно и стыдно, что она вообще не планировала ни с кем разговаривать.

- Ключи дома забыла, - бросила она наконец, не глядя на него. - Бабушка уехала до утра. Сижу, жду... не знаю чего.

Киса хмыкнул. Помолчал. Потом, словно решение пришло к нему само собой, сказал:

- Слушай, а пойдём со мной? Там тусовка у Паши из параллельного. Вся параллель будет. Ну, почти вся. Скучно одному, а ты всё равно сидишь тут, мёрзнешь. Пошли, хоть согреешься.

Эля подняла на него глаза. "Вся параллель будет" - прозвучало как приговор. Она представила себе шум, толпу, чужие лица, разговоры, в которых ей не будет места, и её замутило.

-Нет,-отрезала она. - Я не хочу никуда идти. И вообще, ты знаешь, как я отношусь к людям.

-Знаю, - спокойно сказал Киса. - Ты их ненавидишь. Только ты и так сидишь одна. А там можно сидеть в углу, молчать и курить. Никто не пристанет. Я рядом буду.

"Я рядом буду" - эти три слова прозвучали так буднично, так обыденно, словно он говорил "дай листочек" или "списать". Но Эля вдруг почувствовала, как что-то внутри-то самое непривычное, пугающее - шевельнулось в груди.

Она ненавидела людей. Ненавидела компании. Ненавидела шум и необходимость что-то говорить, улыбаться, изображать. Но сейчас на улице было холодно, ключей не было, возвращаться было некуда, а Киса стоял рядом и смотрел на неё без насмешки -с чем-то похожим на терпеливое ожидание.

- Дай подумать, - сказала она, хотя уже знала, что ответ будет. Что это и есть то самое первое серьёзное изменение. Не отказ. Не "нет, иди ты". А пауза, в которой созревает "да". Потому что он предложил-не приказал, не заставил, а именно предложил. И она, впервые за долгое время, захотела согласиться.

- Ладно, - выдохнула Эля, затушив сигарету о подошву кроссовка. - Но если там будет хоть один идиот, который полезет ко мне с разговорами - я уйду. И ты меня не остановишь.

Киса улыбнулся - той самой редкой, не наглой, почти тёплой улыбкой.

- Договорились, Иселина. Пошли.

Она встала с карусели, поправила зипку и, не глядя на него, пошла вперёд. Он - чуть сзади, как будто давая ей пространство, но достаточно близко, чтобы она чувствовала: она не одна.

"Ты сходишь с ума, - сказала она себе. - Ты согласилась на тусовку. Ты, которая ненавидит всех. Ты, которая не выходит из дома по вечерам. Ты предаёшь себя".

Но ноги шли. И почему-то не хотелось останавливаться.