I

Савьер сначала думал, что любит её за глаза — за ту холодную янтарную пустоту, в которой можно было тонуть, будто в прозрачном, бездонном озере. Потом он понял, что любит её за тишину. Ту ровную, монументальную тишину, которую она носила как плащ: ни жалости, ни извинений, ни лишнего слова. Ему казалось, ей достаточно быть рядом — и мир выравнивается под её спокойный скрипучий шаг.                                    3 yers later Лондонский туман казался Дине грязной ватой, застрявшей в щелях высоких окон старинного поместья. Три года. Ровно три года назад их жизнь в Нью-Йорке рухнула из-за громкого финансового скандала, и им пришлось спешно, почти позорно бежать через океан. Здесь, в огромном английском поместье отца Савьера, они были лишь респектабельными изгнанниками.

Отец Савьера, статный, глубоко уважаемый в высшем обществе пятидесятивосьмилетний мужчина, держал всё поместье в ежовых рукавицах. Он оставался непоколебимым столпом их фамилии, несмотря на американскую катастрофу, и требовал от сына и невестки безупречного соответствия статусу. Дина ненавидела эту зависимость. Но больше всего она презирала то, как Савьер пытался сохранить их брак.

Все эти три года Савьер держался с достоинством. Он не опустил руки после краха в Штатах — он много работал, стискивал зубы и пытался защитить Дину от давления своего сурового отца. Его любовь к ней не была жалкой; она была верной, упрямой и благородной. Он окружал её заботой, дарил дорогие подарки, которые покупал уже на собственные заработанные деньги, терпеливо сносил её холодность и всегда встречал её с высоко поднятой головой. Он пытался быть для неё опорой.

Но Дина видела в его благородном терпении лишь слабость. Для неё его попытки склеить разбитое, его нежные объятия по вечерам и тихие вопросы: «Как ты себя чувствуешь, родная?» — были лишь ширмой. Она была полна предубеждений: раз его семья допустила их падение в Нью-Йорке, значит, они все несостоятельны. И её презрение к мужу крепло с каждым днём.

Этим вечером в поместье намечался праздничный ужин. Дина стояла у туалетного столика, равнодушно глядя на свое отражение в зеркале. Тёмно-синее шелковое платье сидело на ней идеально, подчёркивая её холодную, точёную красоту.

Дверь спальни открылась. Савьер вошел спокойным, уверенным шагом. На нём был безупречный смокинг. В руках он держал старинный бархатный футляр. За три года лондонской борьбы он возмужал, его взгляд стал строже, но когда он смотрел на жену, в нём всё ещё теплилось прежнее глубокое чувство.

— Отец позволил взять это из семейного сейфа для тебя, — Савьер подошел ближе и открыл футляр. На бархате засияли фамильные изумруды. — Они принадлежали моей бабушке. Я хочу, чтобы сегодня все видели, что моя жена — самая прекрасная женщина в этом доме. Позволь, я надену их.

Он приподнял ожерелье, но Дина даже не повернулась к нему. Её лицо осталось маской ледяного безразличия.

— Убери это, Савьер, — сухо произнесла она. — Нацепить побрякушки твоего отца, чтобы доказать его английским друзьям, что мы ещё чего-то стоим? Это смешно. Твой отец, может, и статный мужчина, но он совершил ошибку, которая лишила нас всего в Америке. И эти изумруды не вернут мне моё прежнее положение. Мне тошно от этой игры в благополучие.

Савьер не вздрогнул. Он медленно опустил ожерелье обратно в футляр и закрыл крышку. Но он не отвёл от неё взгляда. В его глазах читалась усталость человека, который долго и гордо нёс свой крест.

— Я три года строю нашу жизнь заново, Дина, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я не прошу тебя любить моего отца. Но я требую уважения к моим усилиям. Я не заслужил твоего вечного презрения. Я держу удар, я защищаю тебя, я люблю тебя.

Дина медленно повернулась к нему, окинув его высокомерным, оценивающим взглядом.

— Уважения? За что? — с тихой усмешкой спросила она. — Ты думаешь, если твой отец пустил по миру наше положение в Штатах, ты можешь компенсировать это своей упрямой заботой? Твои попытки казаться идеальным мужем среди этих руин выглядят нелепо. Любовь — это не вечное терпение и попытки угодить. Любовь — это сила. А ты слаб, Савьер, раз до сих пор терпишь моё отношение. Твоя внутренняя пустота и надежды на счастливый брак — это твоя личная иллюзия. Не смей перекладывать её на меня.

Она повернулась к нему спиной, давая понять, что разговор окончен.

Дина ждала его привычного, благородного вздоха. Она ждала, что он сейчас тихонько положит футляр, скажет: «Нам пора идти», и выйдет из комнаты, сохранив своё гордое, но раненое молчание. Так было всегда все эти три года.

Но за спиной царила абсолютная, звенящая тишина.

Дина нахмурилась и бросила быстрый взгляд в зеркало.

Савьер стоял неподвижно. Но в его фигуре больше не было той мягкой, оберегающей готовности понять её. Он очень аккуратно, без единого лишнего звука положил бархатный футляр на комод. Его спина была прямой, а подбородок — высоко поднятым.

Он поднял глаза. И Дина впервые за три года почувствовала, как по её коже пробежал настоящий, пронизывающий холод.

В его взгляде больше не было той глубокой, преданной любви, которая раздражала её своей настойчивостью. Там вообще ничего не осталось. Только глухая, ледяная пустота. Словно внутри него в одну секунду выключили свет, оставив лишь твердый, безжизненный каркас.

Савьер не стал спорить. Он не стал оправдываться или защищать свою любовь. Он просто смотрел на неё — спокойно, почти с интересом, будто перед ним стоял посторонний, незнакомый ему человек.

— Моя иллюзия, — тихо повторил он её слова. Его голос прозвучал пугающе ровно. В нем не было ни обиды, ни злости, ни боли.

На его губах появилась едва заметная, холодная усмешка.

— Ты абсолютно права, Дина. Три года я пытался быть мужчиной для женщины, у которой вместо сердца — кусок сухого льда. Какая нелепая трата времени.

Он развернулся и спокойным, твердым шагом направился к двери. Перед самым выходом он остановился, не оборачиваясь.

— Иди вниз одна. И постарайся выдавить из себя улыбку. Моему отцу не нравится, когда его гости видят кислую мину на лице женщины, которую он содержит в своем доме.

Дверь за ним закрылась с сухим, коротким щелчком.

Дина осталась стоять у зеркала. Её сердце вдруг забилось быстро и неровно, а в горле пересохло. Она ещё не понимала, что только что своими руками уничтожила последнюю преграду, которая удерживала Савьера от бездны. И что с этой секунды его гордость превращается в ледяную, расчетливую жестокость, которая очень скоро превратит её жизнь в настоящий ад.