8 глава

Прага встретила их хмурым, моросящим небом и запахом мокрого булыжника. На этот раз всё было иначе. Альбина шла по аэропорту не как приложение, а как часть группы. Боря болтал с ней о непривычной пище, Андрей просил сфотографировать его на фоне какой-то вывески, Дима с интересом расспрашивал, не чувствует ли она разницы в атмосферном давлении после перелёта. Даня шёл рядом, но молчал, погружённый в собственные мысли. Он видел, как легко она вписалась. Слишком легко.

И Мирослав. Он шёл чуть впереди, как всегда, прокладывая маршрут через толпу с тихой, неспешной уверенностью. Он не оборачивался, но Даня знал — он знал, где каждый из них. В том числе и Альбина.

***

Турнирный день начался с нервной, сжатой энергии, но уже без той леденящей паники, что была в Варшаве. Команда играла собранно, хладнокровно. Альбина сидела на своём месте, но теперь её ноутбук был открыт не на учебниках. На одном экране — статистика в реальном времени (Дима скинул ей ссылку), на другом — её собственные заметки. Не конспекты, а что-то вроде дневника наблюдений: «Боря перед пистолетным раундом трёт ладони — играет агрессивно. Дима откидывается на спинку стула после неудачи — уходит в анализ, а не в эмоции». Она не понимала игру, но начала понимать игроков.

После уверенной победы в первом матче, в перерыве, она не пошла в шумную комнату для прессы, а вышла в безлюдный коридор за сценой, к высокому панорамному окну, за которым медленно темнел пражский вечер. Она смотрела на огни, пытаясь уловить тот странный ритм, который бился здесь, за кулисами.

— Графики обновляются?Голос прозвучал прямо за её спиной, тихо, чтобы не спугнуть. Она не вздрогнула. Как будто ждала именно его.— Пока только сырые данные — ответила она, не оборачиваясь. — Но уже интересно. Вы сегодня... другие. Не сжатые, а... острые.

Мирослав встал рядом, также положив руки в карманы темной толстовки. Он смотрел не на город, а на её отражение в стекле.— Варшав научил. Горечь — плохое топливо. Она коптит и засоряет движок. Нужен чистый кислород. Ясность.— И ты её нашёл? — она наконец повернула голову к нему.— Нахожу — он встретил её взгляд. В его глазах не было привычного льда. Была усталая, но чистая концентрация. — Когда тихо. Когда можно просто видеть игру, а не свой провал в прошлом.

Они стояли в тишине, и это молчание было не пустым, а насыщенным. Оно было о Варшаве, о балконе, о бутылке воды, о всех невысказанных словах, которые висели между ними.— Спасибо — вдруг сказал он.— За что на этот раз?— За все.

Альбина почувствовала, как по её спине пробежал лёгкий, почти электрический трепет. Он, Мирослав, неприступный Zont1x, говорил ей «спасибо» за то, что она видела. Не утешала, а видела.— Ты тоже... дал точку опоры — осторожно сказала она. — Когда показал, что даже в этом... в этом аду дисциплины, можно оставаться человеком. Страдающим. И в этом нет слабости.

Он замер, и его лицо, отражённое в стекле, дрогнуло. Это была не судорога ярости, а что-то неуловимое, хрупкое.— Не принято об этом говорить. В нашей тусовке. Страдать — значит, быть слабым. Злиться — можно. Ныть — можно. А просто... молча страдать — нет.— Потому что это правда — прошептала Альбина. — А правду сложно выдерживать.

Он медленно кивнул. Потом его взгляд упал на её руки, сжатые в кулаки от холода, исходящего от окна.— Ты замёрзла.— Немного.Он, не говоря ни слова, снял с себя толстовку. Он был в простой чёрной футболке, и на мгновение она увидела контур его плеч, острых и собранных. Он накинул толстовку ей на плечи. Движение было быстрым, практичным, лишённым намёка на театральность. От ткани пахло холодным воздухом, чистым хлопком и чем-то неуловимо его — не парфюмом, а просто запахом концентрации, чистоты, тишины.

— Спасибо — сказала она, кутаясь в ткань, которая была ещё теплой от его тела. Это был самый интимный жест за всё время их знакомства.— Не за что — он снова уставился в окно, но уголок его рта дрогнул. — Контрольная группа не должна мёрзнуть. Исказятся данные.

Она тихо рассмеялась. Он ответил едва заметной улыбкой, которая исчезла так же быстро, как и появилась.

В этот момент из-за угла вышел Даня. Он искал её, чтобы сказать, что скоро начало. Он замер, увидев картину: они вдвоём у окна, в полутьме, в отражениях городских огней. Альбина в его толстовке. Мирослав стоит рядом, ближе, чем обычно позволяет себе стоять с кем бы то ни было. И выражение их лиц... не влюблённое, нет. Но какое-то невероятно общее. Как будто они только что закончили важный, секретный разговор на языке, которого Даня не знал.

Сердце Дани упало куда-то в ледяную пустоту.— Альбина — его голос прозвучал хрипло. — Скоро начинаем.

Она обернулась, и её лицо ещё хранило отблеск той удивительной, тихой близости. Увидев его, она слегка смутилась, но не отпрянула, не скинула толстовку.— Иду — сказала она. Потом посмотрела на Мирослава. — Тебе она не нужна?— Побегаю — согреюсь — он пожал плечами, и его взгляд скользнул по лицу Дани, становясь мгновенно непроницаемым, профессиональным. — Пора.

Он пошёл первым, не оглядываясь. Альбина, всё ещё в чужой толстовке, на пару шагов отстав, пошла за ним. Даня остался стоять в коридоре, чувствуя себя невидимым. Он видел не просто жест. Он видел допуск. Мирослав впустил её за свой бруствер. В ту зону тишины и правды, куда не ступала нога даже самых близких тиммейтов. А она вошла. И ей там было хорошо.

Весь следующий матч Даня играл с ожесточённой, слепой яростью. Он не видел тактику, он видел только её лицо у окна и чужую ткань на её плечах. Он рвался вперёд, ломал построения противника в одиночку, добивался фрагов, от которых ревела толпа. Но внутри был лишь гул той самой ледяной пустоты. Он выигрывал раунды, чтобы заглушить в себе крик.

После победы, в технической комнате, тренер хвалил его за напор. Боря хлопал по плечу. Но Мирослав, разбирая мышь, тихо сказал, не глядя на него:— Дань, ты сегодня полез на рожон. Повезло, что пронесло. Не повторяй.

Шатен ничего не ответил.

Позже, уже в отеле, когда все разошлись по комнатам, Альбина постучала в номер к Дане. Она вернула толстовку.— Он забыл её у меня. Отдашь, пожалуйста?Даня взял ткань. Она была холодной.— Почему ты её взяла? — спросил он, глядя прямо на неё.Альбина нахмурилась.— Было холодно. Он предложил. Это не преступление.— Для него — да — горько выдавил Даня. — Он никому ничего не предлагает. Никогда.Она вздохнула. В её глазах появилось не раздражение, а усталое понимание.— Даня... я не знаю, что тебе сказать. Мы просто поговорили. Как в Варшаве. Он человек, ему тоже иногда нужно просто поговорить. Без игры.— Со мной он так не говорит! — вырвалось у Дани.— Может, потому что ты внутри этой игры — мягко сказала она. — А я — снаружи. Для него это как... чистый лист. Без истории.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.— Играй завтра не из злости, хорошо? Играй ради игры. Ради нас. Иначе проиграешь.

Дверь закрылась. Даня сидел на кровати, сжимая в руках чужую толстовку. Он был прав. Что-то изменилось. Между ними возникла та самая незримая нить — не любовь, а понимание. Такое глубокое и тихое, что его собственная кричащая, неуклюжая влюблённость рядом с ним казалась детским лепетом. Он проигрывал. Даже не начав. И от этого осознания внутри всё превращалось в лёд. Лёд, который мог растаять только в огне завтрашней победы. Или в полном, окончательном поражении.