30

Я приехал к отцу без навигатора — туда, где когда-то был дом, а давно уже стал клеткой. Охрана впустила молча. Слишком молча.

Дверь в гостиную была открыта.

Он сидел в своём любимом кресле — развалившись, уверенный, спокойный, как будто это обычный вечер. В руке — стакан с коньяком, на губах — знакомая самодовольная линия.

А напротив…

Ира.

Связанная. Руки за спиной, рот заклеен, глаза бешено бегают по комнате. Она дернулась, как только увидела меня.

Чуть в стороне — Артём. Его держали двое охранников за плечи. Он был побит, но стоял прямо. Злой. Живой.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Ты чё творишь?! — голос сорвался сам. — Ты вообще с ума сошёл?!

Отец даже не шелохнулся. Только медленно поднял на меня взгляд. — Здравствуй, сынок. Воспитание, как всегда, хромает.

— Их-то за что?! — я шагнул вперёд, но охранники сразу напряглись. — Они вообще ни при чём!

Он усмехнулся, сделал глоток. — При чём. Все, кто рядом с тобой, теперь при чём.

Я сжал кулаки.

— Это уже не шутки. Отпусти их. Если у тебя ко мне вопросы — давай со мной и разбирайся.

— Я и разбираюсь, — спокойно ответил он. — Я тебя предупреждал. Чётко. Я сказал: убери от себя эту девку.

— Не смей так говорить про Олю, — процедил я. — Ты не имеешь права.

Он встал. Медленно. Подошёл ближе, так, чтобы я чувствовал его дыхание.

— Имею. Потому что ты — мой сын. Потому что всё, что у тебя есть, — от меня.

Он наклонился ко мне:

— А ты что сделал? Не послушал. Продолжил с ней возиться. Обжиматься. Любовь играть.

— Это не твоё дело, — я смотрел ему прямо в глаза. — Я её люблю. И не брошу.

Его лицо стало жёстким. — Бросишь.

— Нет.

Он резко повернулся к Ире, взял её за подбородок, заставив посмотреть на меня.

— Видишь? Вот цена твоего “нет”.

Ира замычала, глаза наполнились слезами.

— Оставь их в покое! — сорвался я. — Ты больной, слышишь?!

— Я прагматичный, — холодно ответил он. — У тебя есть выбор, Гриша.

Он снова посмотрел на меня:

— Ты исчезаешь из жизни Оли. Навсегда.— Или я испорчу жизнь. Твоих друзей. Потом — её.

У меня внутри всё похолодело.

— Ты не посмеешь… — глухо сказал я.

Он усмехнулся. — Я уже посмел.

Я стоял посреди этой комнаты и впервые в жизни понял: это не отец. Это враг.

И если я сейчас не сделаю правильный шаг — пострадают не только они. Пострадает она.

-

Я долго не могла решиться постучать. Рука дрожала, будто дверь была не деревянной, а стеклянной — шаг, и всё рассыплется. Но я всё-таки постучала.

Щёлкнул замок.

Дверь открыла Татьяна Николаевна.

Она даже не успела ничего сказать — просто посмотрела на меня, и всё поняла. Моё лицо, покрасневшие глаза, губы, которые уже не держали слова.

— Олечка… — тихо сказала она.

И всё. Меня накрыло.

Я разрыдалась прямо на пороге, всхлипывая, как ребёнок. Она сразу притянула меня к себе, крепко, по-матерински, прижала голову к плечу и гладила по волосам.

— Тише, родная, тише… ты у меня, всё хорошо… дыши, дыши…

— Иру… Иру похитили… — слова рвались обрывками. — Гриша… он поехал… к нему… я не знаю, что будет… мне так страшно…

Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Куда поехал Гриша?

Я сглотнула.

— К отцу… он сказал, что разберётся… а я… я ничего не могу сделать…

Её лицо потемнело. Не от злости — от боли. Но голос остался ровным, удивительно спокойным.

— Пойдём. На пороге нельзя такие вещи рассказывать.

Она взяла меня за руку и повела на кухню. Там было тепло, светло, пахло чем-то домашним — ванилью и чаем. Совсем другой мир. Не тот, в котором сейчас был Гриша.

Она усадила меня за стол, включила чайник.

— Садись, Олечка. Сейчас чай сделаем. Ты дрожишь вся.

— Я боюсь… — прошептала я, глядя в одну точку. — Вдруг с ним что-то случится… он один… а тот человек… он же…

Татьяна Николаевна поставила передо мной кружку, обхватила её моими ладонями.

— Слушай меня. Гриша сильный. И умный. Он не один — он с правдой.

Она села рядом, положила руку мне на плечо:

— А ты сейчас должна быть здесь. В безопасности. Ради него тоже.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало.

— Ты ему очень дорога, — мягко добавила она. — И он это чувствует. Поэтому и борется.

Я сделала глоток чая. Он обжёг, но я даже не заметила.

— Если что-то будет — он позвонит, — сказала она. — А пока ты будешь со мной.

Я долго молчала, крутя в руках кружку. Чай уже остыл, а внутри всё равно жгло.Я подняла глаза на Татьяну Николаевну и тихо спросила:

— Расскажите мне… про Алексея Николаевича.

Она на секунду застыла. Потом тяжело вздохнула, будто этот вопрос лежал у неё в груди годами.

— Ой… — выдохнула она и отвела взгляд к окну. — Не хотела я, чтобы ты когда-нибудь это спрашивала.

Она медленно села напротив, сцепила пальцы.

— Злой он человек, Оля. Не просто жёсткий — именно злой. Холодный. Если он за что-то берётся… — она покачала головой, — он идёт до конца. Без жалости.

Я сглотнула.

— Он… всегда таким был?

— Нет, — горько усмехнулась она. — Не всегда. Раньше он умел улыбаться. Умел любить. А потом… власть, деньги, страх потерять контроль. И всё. Люди для него стали фигурами. Даже собственный сын.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Гриша для него не ребёнок. Он для него слабое место. А ты… — она замялась, — ты стала рычагом.

— Он угрожал мне, — прошептала я. — Сказал, чтобы я ушла. Что если не уйду — пострадают другие.

Татьяна Николаевна сжала губы.

— Вот видишь. Это в его стиле. Он не бьёт сразу. Он давит, медленно. Чтобы человек сам сломался.

— А Гриша? — спросила я почти шёпотом. — Почему он… такой другой?

Она улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему.

— Потому что Гриша не его. Он мой.

Потом серьёзно добавила:

— И потому что он выбрал не стать таким, как отец. Это самое страшное для Алексея Николаевича — что сын не похож на него и не боится идти против.

Я опустила взгляд.

— Я боюсь, что из-за меня…

— Не смей, — резко, но мягко оборвала она. — Не смей себя винить. Он бы нашёл любой повод. Ты просто стала тем, ради кого Гриша готов идти до конца.

Она накрыла мою руку своей.

— Запомни, Олечка. Если Алексей Николаевич что-то начал — это опасно. Но если Гриша что-то начал — он не отступит. И он никогда не отдаст то, что любит.

Я почувствовала, как к горлу снова подступают слёзы.

— Всё будет тяжело, — тихо сказала она. — Но ты уже часть этой семьи. И я тебя не отпущу одну в этом аду.

Я кивнула. И поняла: назад дороги нет.

Татьяна Николаевна ещё немного посидела рядом, гладила меня по волосам, как маленькую. Говорила тихо, ровно, будто укладывала не меня — а мои страхи.

— Всё будет хорошо, родная… — повторяла она. — Гриша сильный. Он справится. А ты сейчас просто подожди. Самое сложное — это ждать, я знаю.

Я кивала, вытирая слёзы ладонью. Внутри всё ещё трясло, но рядом с ней становилось чуть тише. Чуть безопаснее.

Она встала, накинула на меня плед.

— Посиди тут. Я пойду лягу. Если что-то случится, если он позвонит или ты просто испугаешься — сразу буди меня. Не думай, не стесняйся. Хорошо?

— Хорошо… — прошептала я.

Она задержалась в дверях, ещё раз посмотрела на меня — внимательно, по-матерински.

— Ты не одна, Оля. Запомни это.

Дверь спальни тихо закрылась.

Я осталась одна в гостиной. Села на диван, подтянула колени к груди, укуталась в плед. В квартире было тихо — слишком тихо. Часы на стене тикали так громко, будто отсчитывали не секунды, а мои мысли.

Телефон лежал рядом. Экран чёрный.Я смотрела на него, будто могла силой взгляда заставить его загореться.

«Только бы всё закончилось… Только бы он был жив. Только бы он вернулся. Только бы с Ирой было всё хорошо».

Я ждала. И это ожидание давило сильнее любого крика.