26

В голове стучала одна мысль, глухо и навязчиво, как удары по металлу: я должна его увидеть. Не потом. Не завтра. Сейчас.

— Где у вас главный? — сорвалось с губ, голос разрезал коридор. — Где он?!

Ира что-то говорила, Артём тянул меня за рукав, просил успокоиться, но их слова проходили мимо, будто сквозь бетонные стены. Я резко развернулась, в упор посмотрела на них — пусто, холодно, чужо.

— Оставьте меня. Не трогайте меня.

Они замолчали. Я ещё секунду смотрела на них, а потом просто пошла вперёд — туда, где за закрытыми дверями решались чужие судьбы. Шаги отдавались эхом, свет ламп был мёртвым, беспощадным.

Я остановилась у кабинета главного.

— Мне срочно нужно увидеть Гришу Ляхова, — сказала я хрипло, но твёрдо.

— Нельзя, — ответили мне сразу. — Запрещено.

— Запрещено? — я усмехнулась, и эта усмешка вышла злой. — Вы вообще понимаете, о чём говорите? Мне он нужен. Сейчас.

— Девушка, успокойтесь…

— Мне насрать, — перебила я, чувствуя, как внутри всё рвётся. — Мне срочно нужен Гриша Ляхов. Если вы меня не пустите — я подам на вас в суд. На всех. И поверьте, я дойду до конца.

Повисла тяжёлая пауза. На меня смотрели долго, оценивающе, будто решали, сломаюсь я или нет. Я не отвела взгляд.

Наконец дверь приоткрылась.

— Две минуты, — сухо сказали мне. — Не больше.

Две минуты.Этого должно было хватить, чтобы не сойти с ума.

Охранник молча провёл меня по узкому коридору и открыл тяжёлую дверь. Комната была холодная, с серыми стенами и решётками, от которых тянуло безысходностью. В самой дальней части, за железными прутьями, медленно ходил Гриша. Спиной ко мне. Живой. Настоящий. И от этого стало ещё больнее.

Он меня не видел. Я сделала шаг — пол скрипнул.Гриша резко обернулся.

— Оля…

Он подошёл к решётке так быстро, будто боялся, что я исчезну. Я тоже шагнула ближе, и между нами осталось только холодное железо. Мы протянули руки и сцепились пальцами сквозь прутья — крепко, отчаянно, как будто так можно было удержать друг друга здесь.

— Я на них накричала, — выдохнула я, почти шёпотом. — Меня еле пустили.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Я так боялся за тебя… — сказал он тихо. — Думал, ты тут одна, среди всего этого…

— Это я за тебя боюсь, — перебила я, сжимая его ладони. — Ты у меня хороший. Я знаю. Ты ничего не сделал. Тебя выпустят, слышишь? Это всё ошибка, подстава…

Он горько усмехнулся, но взгляд стал мягче.

— Главное, что ты здесь. — Он чуть наклонился ближе к решётке. — Я тебя люблю. Больше всего на свете.

У меня сжалось горло.

— И я тебя люблю, — прошептала я. — Мы справимся. Обещаю.

Он наклонился ещё ближе и осторожно коснулся моих губ сквозь холодный металл — неловко, невозможно, но так нужно. Этот поцелуй был коротким, украденным, пропитанным страхом и любовью одновременно.

— Что бы ни было, — тихо сказал он, — не ломайся. Пожалуйста.

— Я буду сильной, — ответила я. — Ради тебя.

— Время вышло, — раздался голос охранника, сухой и чужой.

Я не стала спорить. Только провела большим пальцем по его ладони, будто запоминая каждую линию.

Он смотрел мне вслед, пока я уходила, и этот взгляд жёг сильнее любых слов.Дверь за мной закрылась, а внутри осталось его тепло — единственное, что не смогли забрать решётки.

Когда я вышла в коридор, первое, что увидела — его.Алексей Николаевич стоял у стены, будто ждал. На лице — та самая ехидная, мерзкая улыбка, от которой сводило челюсть.

Я даже не остановилась.Просто фыркнула, коротко, с презрением, и прошла мимо, будто его не существовало. Ни слова. Ни взгляда. Пустота.

На улице было холодно. Я отказалась от машины и пошла пешком. Долго. Очень долго. Мне нужно было идти, чтобы не сойти с ума. Асфальт под ногами, редкие фонари, шум города — всё это как будто держало меня в реальности.

Голова гудела.

Может, так будет лучше… Может, мне просто исчезнуть?

Я шла и думала: если уйти — ему станет легче? Если меня не будет рядом, не будут цепляться, не будут давить, не будут искать рычаги. Может, всё это из-за меня. Может, я — слабое место.

Бросить его?Сама мысль резала внутри, как стеклом.

Но тут же другая — ещё страшнее: А если я останусь, ему станет только хуже? Проблем будет меньше. Боль — тише. Он сильный. Он справится. Без меня.

Я остановилась у набережной. Вода была чёрной, неподвижной, будто всё вокруг замерло. В груди стало пусто. Не больно — именно пусто.

А если любовь — это не держать? А если любовь — это уйти?

Но перед глазами всплыл он — за решёткой, с испуганными глазами, с дрожащими пальцами, которые держали мои так, будто я была последним, что у него есть.

«Я тебя люблю».

Я закрыла лицо руками. Нет. Исчезнуть — значит предать. Бросить — значит подтвердить всё, во что они хотят его загнать.

Я выпрямилась и пошла дальше. Медленно, уставшая, но уже с другим ощущением. Не с решением — с обещанием.

Что бы ни было дальше, я не исчезну. Даже если страшно. Даже если больно.

Я не поехала домой.Я понимала: если сейчас останусь одна — просто рассыплюсь. Стены начнут давить, тишина станет громче мыслей, и я окончательно сломаюсь. Поэтому я поехала к Ире.

Она открыла дверь сразу, будто ждала. Ничего не спросила — просто обняла. Крепко. По-настоящему. От этого у меня снова подкатили слёзы.

Артём уже спал. В квартире было тихо, только тусклый свет на кухне и чайник, который Ира машинально поставила греться. Мы сели за стол. Я держала кружку обеими руками, но чай давно остыл — я так и не сделала ни глотка.

— Оль… — тихо сказала она. — Говори.

И меня прорвало.

Я рассказала всё.Про Алексея. Про его взгляд. Про то, как он спокойно, почти ласково дал понять: либо я исчезаю, либо Гриша будет тонуть дальше. Про угрозы, про этот выбор, который мне сунули в руки, будто нож.

— Он сказал, чтобы я его бросила, Ир… — голос сорвался. — Просто исчезла из жизни Гриши. Типа так будет «лучше». Для всех.

Ира сжала губы, в глазах появилась злость.

— И ты… — осторожно. — Ты думаешь об этом?

Я кивнула. Медленно.

— Я думаю… может, правда исчезнуть? — прошептала я. — Вдруг ему станет легче. Вдруг проблем будет меньше. Вдруг я — причина всего этого кошмара.

— Оля, — Ира резко наклонилась ко мне через стол. — Послушай меня внимательно.

Она взяла мои руки. Тёплые. Уверенные.

— Ты не проблема. Ты — его опора. Ты видела его глаза без тебя? Ты видела, как он за тебя держится? — голос у неё дрожал. — Если ты уйдёшь, ему не станет легче. Ему станет пусто.

Я опустила взгляд.

— А если я останусь, его отец не остановится…

— Это его грязь, не твоя, — жёстко сказала Ира. — И знаешь что? Такие, как он, выигрывают только тогда, когда ты ломаешься. Когда убегаешь.

Я молчала. Слёзы капали прямо в кружку.

— Ты любишь Гришу? — спросила она мягче.

— Больше всего, — почти беззвучно.

— Тогда не смей исчезать, — Ира притянула меня к себе. — Любовь — это не уйти, когда страшно. Любовь — это остаться, даже когда весь мир против.

Я уткнулась ей в плечо и заплакала по-настоящему. Без сдерживания.А она гладила меня по волосам и тихо повторяла:

— Мы справимся. Слышишь? Не ты одна. Мы рядом.

-

Я сказал охране коротко, без лишних слов:

— Начинайте операцию по освобождению Гриши.

Никто не задал вопросов. И правильно. Тут вопросов быть не должно.

Я сел в машину, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Город за окном плыл серым пятном, а в голове была только одна мысль — Оля.

Эта девчонка…Я хмыкнул.

Не уйдёт она от него. Я это понял ещё тогда, в участке. По взгляду. По тому, как она держалась, будто весь мир может рухнуть, но руки она не разожмёт. Такие не исчезают. Такие вцепляются намертво.

Глупая.

И опасная.

Я видел сотни таких женщин. Они думают, что любовь — это броня. Что чувства спасут от пуль, от тюрем, от грязи. Они не понимают, что рядом со мной ничего чистого быть не может.

Гриша…Мой сын. Или, может, уже не мой.

Я сжал челюсть.

Я правда хотел его уберечь. По-своему. Жёстко. Криво. Но в нашем мире иначе не выживают. Я ушёл тогда не потому, что не любил. А потому что знал — если останусь, похороню их обоих.

А теперь вот она. Оля. Уак якорь. Как слабость.

Если она останется рядом с ним — он будет уязвим. Если сли она уйдёт — он сломается.

Проклятый выбор.

Машина остановилась у дома. Я вышел, не оглядываясь, и только на пороге поймал себя на мысли, от которой стало мерзко: в если я уже проиграл? Если не угрозами, не страхом, не тюрьмой — я не смогу их разорвать?

Я усмехнулся холодно. Нет. Я не проигрываю. Просто партия ещё не закончена.