ГЛАВА 9 : КОНЕЦ

Он не дал Уиллу вставить ни слова, не дал даже вздохнуть. Майк молча придвинулся вплотную и буквально вцепился в него своими губами — это был не поцелуй, а болезненное, судорожное столкновение. Уилл вздрогнул от неожиданности, и хрустальный бокал шампанского, который он всё еще держал в руках, выскользнул, с дребезгом разлетевшись по мраморному полу на тысячи острых осколков. Уилл пришел в себя через секунду. Он резко, с силой оттолкнул Майка, едва не повалив того на пол. Байерс стоял, тяжело дыша, и яростно, злосчастно вытирал губы тыльной стороной ладони, будто пытался стереть само воспоминание о прикосновении.

— Ты придурок! — выкрикнул Уилл, и его голос эхом разнесся по пустому залу. — Ты что делаешь?!

— Прости... прости меня, Уилл, — Майк закрыл лицо руками, его плечи тряслись. — Я люблю тебя. Я всегда тебя любил...

— Да плевать мне! — Уилл задыхался от гнева и горечи. — Поздно! Ты понял?! Поздно! Ты извинился? Я тебя простил. А теперь убирайся! Убирайся к своей жене, ты женат, Майк! Ты сделал свой выбор, так имей совесть не рушить мою жизнь сейчас!

Майк поднял на него пустой, мертвый взгляд. Он понял, что этот поцелуй не стал началом — он стал окончательным приговором. Ничего не сказав, он развернулся и почти бегом бросился к выходу, оставляя Уилла стоять среди осколков хрусталя и пролитого вина. Уилл не стал ждать. Его трясло. Он вылетел из здания галереи, жадно глотая ночной воздух, который всё еще казался отравленным. У тротуара, в мягком свете уличных фонарей, урчал «Плимут». Борис, заметив Уилла, тут же выкинул окурок и открыл дверцу. Байерс буквально рухнул на пассажирское сиденье.

— Эй, художник? — Борис мгновенно подобрался, его взгляд стал острым и тревожным. Он внимательно изучил бледное лицо Уилла, его дрожащие руки. — Что случилось? Этот сумасшедший кудряш что-то сделал? Мне выйти и догнать его?

Уилл молчал, глядя прямо перед собой на лобовое стекло. Он чувствовал фантомный вкус чужих губ и звон разбитого бокала в ушах.

— Ничего не случилось, Борис, — глухо ответил он, не поворачивая головы. — Просто... закрыли эту тему. Пожалуйста. Поехали отсюда.

Борис еще несколько секунд сверлил его взглядом, явно понимая, что Уилл что-то не договаривает. Его пальцы крепче сжали руль, а челюсти плотно сомкнулись, но он не стал давить. Если Уилл просил тишины, Борис готов был дать ему всю тишину мира.

— Хорошо. — коротко бросил Борис.

Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, унося их в глубину ночного Нью-Йорка. Борис включил музыку погромче, чтобы заглушить мысли Уилла, и на одном из светофоров, не говоря ни слова, просто накрыл своей ладонью дрожащие пальцы Уилла. Тот закрыл глаза. Прошлое только что попыталось утащить его на дно в последний раз. Но рука Бориса была теплой, реальной и живой. И это было единственное, что имело значение.

***

Уилл не просто вошел — он ворвался в квартиру, не разуваясь и не глядя по сторонам. Звук захлопнувшейся двери ванной комнаты прозвучал как выстрел. Борис остался стоять в прихожей, медленно, почти механически стягивая с себя галстук. Его лицо, еще минуту назад светившееся триумфом, теперь превратилось в каменную маску. За дверью послышались характерные звуки — Уилла рвало. Мучительно, надрывно, будто он пытался выплеснуть из себя не шампанское, а какую-то застрявшую в горле черноту.Борис не пошел следом. Он знал, что сейчас Уиллу меньше всего нужно, чтобы кто-то видел его слабость. Он просто стоял в коридоре, прислонившись к стене, и слушал шум воды. Когда через десять минут дверь наконец открылась, Уилл вышел, держась за стену. Он был бледным, как полотно, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и покрасневшими глазами.

— Ну, художник, — голос Бориса был опасно тихим. Он отбросил галстук на комод и сделал шаг к Уиллу. — Может, расскажешь всё-таки?

— Борис... не надо... — выдохнул Уилл, пытаясь пройти мимо него в спальню.

Но Борис перегородил ему путь. Его длинные руки уперлись в косяки двери, отрезая все пути к отступлению. В полумраке кухни его глаза горели тем самым недобрым огнем, который не сулил ничего хорошего.

— Надо, ещё как надо, — Борис наклонился к самому лицу Уилла, и тот почувствовал исходящую от него холодную ярость. — Я видел твое лицо на выходе. Я видел, как ты тер губы. Если этот лопух виноват в том, что тебе сейчас так хреново, я сейчас же поеду, найду его и разъебу в щепки. Я серьезно, Уилл. Я не буду спрашивать разрешения.

Уилл поднял на него взгляд. Его трясло. Это была смесь брезгливости, ярости на Майка и бесконечного стыда.

— Он поцеловал меня, — прошептал Уилл, и его голос сорвался на всхлип. — Прямо там. После того, как я сказал ему уходить. Он... он вцепился в меня, Борис. Сказал, что любит.

Кулаки Бориса сжались так, что костяшки побелели. Он на секунду закрыл глаза, с силой выдыхая через нос, будто пытался сдержать демона внутри себя.

— Он посмел прикоснуться к тебе? — Борис выдавил это сквозь зубы.

— Я его оттолкнул! — перебил Уилл, хватая Бориса за лацканы пиджака, будто пытаясь удержать его от прыжка. — Я разбил бокал, я наорал на него, я сказал, что мне плевать! Борис, посмотри на меня!

Борис открыл глаза. В них была такая концентрированная ненависть, направленная куда-то в пустоту, что Уиллу стало страшно. Гул в ушах заглушал всё: шум города за окном, гудение холодильника, собственное прерывистое дыхание. Ему нужно было вытравить Майка. Вытравить ту липкую, фальшивую «любовь», которой его пытались задушить в галерее.

— Борис, послушай, я тебя люблю! — выкрикнул Уилл, и этот звук заполнил квартиру, выбивая воздух из легких. — Тебя! Я всегда тебя любил, всегда, пожалуйста, посмотри на меня!

Уилл уже рыдал, его лицо покраснело, а тело била крупная дрожь. Борис, который секунду назад был готов крушить стены от ярости, внезапно застыл. Его руки, сжимавшие плечи Уилла, ослабли. Он смотрел на него так, будто Уилл только что произнес заклинание, меняющее законы гравитации.

— Что ты?.. — хрипло переспросил Борис.

— Да!! Слышишь, да блять, я люблю тебя! — Уилла несло, он больше не мог и не хотел сдерживаться. Все эти годы в Нью-Йорке, всё это молчание в одной кровати, все эти взгляды украдкой — всё вырвалось наружу. — Любого тебя люблю! Как полюбил в пятнадцать, до сих пор люблю! И, сука, я ни за что тебя больше не отпущу, ты слышишь? Не нужен мне Майк, мне ты нужен, ты!

Уилл обессиленно сполз на пол, прямо перед Борисом на колени, обхватывая его ноги руками. Он уткнулся лицом в грубую ткань его брюк, содрогаясь от рыданий, будто он был виноват в том, что Майк посмел к нему прикоснуться. Борис медленно, почти онемев, опустился рядом с ним на колени. Его движения были осторожными, будто он боялся спугнуть это признание.

— Художник... ну ты чего... вставай... — его голос, обычно насмешливый и громкий, сейчас звучал как надтреснутый шепот.

Но Уилл не вставал. Его всхлипы только усилились, он вцепился в Бориса так, будто тот был единственным плотом посреди ледяного океана. Борис обхватил его лицо своими длинными ладонями, заставляя поднять голову.

— Если бы ты знал, если бы ты только знал, художник, как я тебя люблю, — произнес Борис, и в его глазах стояли слезы, которые он больше не пытался прятать. — Конечно, конечно я люблю тебя. И я ни за что тебя не виню, слышишь? Ты не виноват, всё хорошо. Я здесь, я не исчезну и не уйду. Не для этого я столько лет возился, прогрызая путь к тебе сквозь время и пространство.

Уилл поднял на него глаза, полные слез и отчаянной, голодной надежды. Борис нежно провел большим пальцем по его щеке, стирая соленую дорожку. В этот момент между ними исчезли все недосказанности, все годы разлуки и весь Майк Уилер с его жалкими извинениями.

Тишина затянулась. Она была тяжелой, наэлектризованной.

И вдруг Уилл резко подался вперед. Это не было похоже на его обычную мягкость. Он вцепился руками в дорогую ткань пиджака Бориса, дергая на себя с такой силой, что пуговицы посыпались на пол с сухим стуком, разлетаясь в разные стороны.

— Художник, художник, погоди ты! — Борис опешил, перехватывая его запястья. — Что ты творишь? Ты же... ты же не в себе сейчас...

Но Уилл не слушал. Он хотел чувствовать его кожу, его запах, его реальность. Ему нужно было перекрыть ту брезгливость, которая жгла губы, чем-то настоящим, обжигающим и принадлежащим только им двоим. Он потянулся к губам Бориса — на этот раз сам, требуя, забирая то, что принадлежало ему по праву этих мучительных лет.Борис попытался еще раз что-то сказать, но, почувствовав отчаянный, горячий порыв Уилла, сдался. Его сопротивление рухнуло. Он переплел свои пальцы с пальцами Уилла, прижимая его к себе так близко, что их сердца начали биться в одном бешеном ритме. Это не было похоже на то, что происходило между ними раньше. В этом не было расслабленной, осторожной нежности последних месяцев. Это было столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали плотиной. Борис, всегда такой говорливый, замолчал. Он подхватил Уилла под бедра, поднимая его с пола, и Уилл инстинктивно обхватил его ногами, не разрывая поцелуя. Они добрались до спальни, снося по пути какую-то подставку с эскизами — листы бумаги разлетелись по полу, как крылья испуганных птиц, но никто не обратил на это внимания. Когда они рухнули на кровать, Борис навис сверху, тяжело дыша. Его пиджак был окончательно растерзан, рубашка выбилась из брюк. Он смотрел на Уилла — раскрасневшегося, с растрепанными волосами и губами, которые горели уже не от Майка, а от него.

— Ты уверен, художник? — прохрипел Борис, и его голос дрожал от с трудом сдерживаемого напряжения. — Если мы это сделаем... я тебя больше никогда не выпущу. Я прорасту в тебе. Ты понимаешь?

— Прорастай, — выдохнул Уилл, притягивая его за шею к себе. — Слышишь? Плевать. Делай что хочешь, только не останавливайся.

Борис сорвал с себя остатки рубашки. Его кожа была бледной, почти прозрачной в лунном свете, пробивающемся сквозь жалюзи. Уилл подался навстречу, его руки блуждали по острым лопаткам Бориса, по его шрамам и родинкам, которые он теперь мог изучать не украдкой, а открыто. Каждое прикосновение Бориса было ответом на многолетний вопрос. Его руки — длинные, с тонкими пальцами — исследовали тело Уилла так, будто он был самым ценным холстом в его жизни. Это было жадно, грубо, но в этой грубости было столько отчаянной любви, что у Уилла перехватывало дыхание.Когда барьеры окончательно пали, Уилл вскрикнул, впиваясь ногтями в плечи Бориса. Борис замер на мгновение, прижимаясь лбом к его лбу, их дыхание смешалось в один горячий поток.

— Мой... — выдохнул Борис, и это не было вопросом. Это была констатация факта, аксиома, которую он наконец доказал.

В ту ночь в Нью-Йорке перестало существовать прошлое. Не было Майка, не было Хоукинса. Были только руки Бориса, его тяжелое тело, его шепот на ухо — смесь польских ласковых слов и обрывочных фраз о бесконечности. Уилл чувствовал, как внутри него всё, что было сломано, наконец-то срастается, пусть и с треском. Они заснули только под утро, когда небо начало окрашиваться в нежно-сиреневый цвет. Уилл лежал, уткнувшись носом в изгиб шеи Бориса, а тот даже во сне крепко сжимал его руку, будто боялся, что если отпустит — физика снова даст сбой и портал закроется.

Но порталов больше не было. Они были дома.

***

Солнце заливало кухню так щедро, что казалось, будто сама квартира светится изнутри. Борис сидел напротив Уилла, облаченный в халат, который был распахнут на груди, обнажая свежие отметины — свидетельства их безумной ночи. Он лениво помешивал кофе, но его взгляд, обычно такой уверенный и дерзкий, сейчас был непривычно выжидающим. Он долго молчал, наблюдая, как Уилл методично намазывает масло на тост, а потом вдруг спросил, понизив голос до той самой серьезной ноты, которую приберегал только для самых важных моментов:

— Не жалеешь, художник?

Уилл замер. Нож замер над хлебом. Он медленно поднял глаза на Бориса. В этом взгляде не было ни капли того утреннего стыда или неловкости, которых, возможно, опасался Павликовский. Напротив, в глазах Уилла плескалось такое спокойствие, какого Борис не видел в нем с тех самых пятнадцати лет.

— Идиот ты, Павликовский, редкостный, — спокойно и почти нежно ответил Уилл.

Борис на секунду опешил, а потом его лицо расплылось в широкой, облегченной ухмылке. Он откинулся на спинку стула, едва не перевернув чашку.

— Ладно, — Борис снова стал самим собой. — Раз я идиот, значит, менеджер из меня будет еще более непредсказуемый. Доедай свой завтрак. Нам нужно позвонить твоей маме. Она вчера три раза обрывала телефон, пока мы... ну, ты понимаешь, занимались прикладной физикой.

Уилл рассмеялся — громко, чисто, от души.

— Расскажем ей про выставку?

— И про выставку, — кивнул Борис, поднося руку Уилла к своим губам. — И про всё-всё.

***

Майк Уилер в конце концов выбрал тишину. Он построил тот самый мир, который от него ожидали: красивый дом, уютные вечера и дети, в чертах которых он иногда пытался разглядеть отголоски своего собственного прошлого. Он стал хорошим отцом, надежным мужем и частью той «нормальности», к которой так стремился.Иногда, дождливыми вечерами, когда семья засыпала, Майк доставал из ящика стола старый каталог с выставки Уилла. Он смотрел на репродукцию «Запутанности» и вспоминал вкус того последнего, отчаянного поцелуя. Но в этих воспоминаниях больше не было яда. Он осознал, что его Уилл — тот мальчик из подвала, игравший в D&D — остался там, в 85-м. А тот человек, который стоял перед ним в галерее, принадлежал другой вселенной, где правили иные законы и иные люди. Борис стал для Уилла не просто заменой, он стал его продолжением, его броней и его вдохновением.Они продолжали обмениваться открытками на Рождество. Короткие фразы: «У нас всё хорошо», «Дети растут», «Выставка прошла успешно». Это была вежливая дистанция двух планет, которые когда-то столкнулись, изменили траектории друг друга и разлетелись по своим орбитам навсегда.

А в Нью-Йорке, в студии с видом на город, жизнь била ключом.Борис так и не научился вовремя застегивать пуговицы на рубашках и перестал курить в помещении (почти). Он стал самым одиозным и успешным арт-менеджером Манхэттена, защищая Уилла от критиков с той же яростью, с какой когда-то защищал его от уличных бродяг. Уилл же наконец нашел свой цвет. Его картины больше не были криком о помощи — они стали гимном выжившего. Он больше не оглядывался на дверь, ожидая, что кто-то придет его «исправлять». Ведь каждое утро, просыпаясь, он видел рядом растрепанную шевелюру Павликовского и понимал: его не нужно исправлять.

Его нужно просто любить.

И Борис Павликовский справлялся с этим лучше всех во всех возможных мирах.