1 часть (если что мари знала что она приемная)

Пока Гарри жил в доме с дурслями, мари жила в приемной семье Брит. Дом в котором она жила был старый и панельный, находился на окраине города. Подъезд пахнет сыростью и дешёвым табаком, лифт часто не работает, а на лестничных клетках по вечерам собираются подростки. Квартира - двушка с обшарпанными обоями, где всё будто застыло в каком-то вечном полумраке. В коридоре вечно валяются пустые бутылки, а на кухне - грязная посуда, которую никто не моет неделями.Отец Джейкоб, работал грузчиком, потом уволился с этой должности, потому что на ней мало платили, если деньги у него были то на долго они не задерживались. Когда он трезвый, он почти не замечает Мари: проходит мимо, будто она часть мебели или её вообще не существует. Но стоит ему выпить - и тишина в квартире становится напряжённой, как перед грозой. Он кричит из-за любой мелочи: пролитого молока, тихого шага, косого взгляда. А потом, если крик не помогает выпустить пар, переходит на кулаки. Он бил дочь по спине, по лицу, по рукам и ногам, иногда в таком состоянии ему тяжело остановиться. Мари научилась чувствовать этот момент заранее: по тому, как он резко ставит кружку, по тяжёлому дыханию, по его шагам, по тому, как в комнате будто становится меньше воздуха.Её Мать Шарлотта, когда-то была тихой, уставшей женщиной, которая пыталась хоть как-то сглаживать углы. Но со временем она будто сжалась, стала тенью самой себя. Она пьёт, чтобы не слышать, не видеть, не чувствовать. Иногда она даже пытается встать между Мари и отцом, но это только злит его еще сильнее. А иногда она сама срывается на Мари, будто злость и бессилие нужно куда-то выплеснуть: «Не мельтеши! Не смотри на меня! Выйди из комнаты! Иди уберись!» В редкие минуты трезвости она плачет и шепчет: «Прости, прости, я ничего не могу с этим поделать...» Но потом снова тянется к бутылке.

Мари двигалась так, будто всё вокруг было ей немного тесно: в каждом шаге чувствовалась сдержанная энергия, как у зверя, который привык быть настороже. Её русые волосы не были ни тусклыми, ни простыми - в них жила целая палитра: у корней прятались тёмные, почти ореховые тона, а ближе к концам волосы светлели до тёплого льна, будто долго лежали под солнцем. Лёгкая волна ложилась на плечи небрежными петлями, и Мари вечно пыталась заправить за ухо выбившуюся прядь, но та всё равно возвращалась на место, падая на щёку тонкой спиралью. Иногда она собирала волосы в низкий хвост, стягивая их простой чёрной резинкой, и тогда открывалась тонкая линия шеи с едва заметной венкой, пульсирующей, когда Мари волновалась.Её зелёные глаза были не одного оттенка, а словно слоистыми: по самому центру - тёплый травяной цвет, дальше шло кольцо более глубокого, почти хвойного зелёного, а по краю радужки тянулась тонкая тёмно-коричневая кайма, из-за чего взгляд получался пронзительным, будто она видела чуть больше, чем следовало. В этих глазах всегда мелькало что-то ещё - то ли тень обиды, то ли упрямое обещание не сдаваться. Когда Мари злилась, зрачки расширялись, и зелень становилась почти чёрной, а когда смеялась (что случалось редко), в уголках глаз собирались крошечные морщинки, придавая ей неожиданно мягкое выражение.Лицо в форме сердечка подчёркивало эту смесь хрупкости и твёрдости: широкий, чуть выпуклый лоб, плавные дуги скул и подбородок, мягко сужающийся к тонкой точке, будто кто-то аккуратно подточил его резцом. Щёки у Мари были не впалыми, а именно с той самой лёгкой припухлостью, которая делала её моложе и живее, особенно когда на них вспыхивал румянец - он появлялся не от холода, а от эмоций: от гнева, стыда или внезапной радости. Кожа была светлой, но не фарфоровой, а с тёплым подтоном, и на переносице рассыпались крошечные веснушки, едва заметные, если не стоять вплотную. Мари терпеть не могла эти веснушки и иногда пыталась прикрыть их упавшей прядью, но они всё равно выглядывали, упрямые и настоящие.Нос у неё был аккуратный, с едва заметной горбинкой ближе к переносице - совсем маленькой, почти незаметной, но придававшей профилю характер. Брови были не тонкими и не выщипанными, а естественными: чуть изогнутыми, с лёгкой асимметрией, из-за которой казалось, что Мари всё время чуть приподнимает одну бровь, будто задаёт безмолвный вопрос. Губы у неё были средней полноты, с естественной розовинкой; верхняя губа имела мягкую выемку, а нижняя была чуть полнее, и когда Мари кусала её, задумавшись. Она двигается легко, но без лишней плавности: в её походке есть решительность, будто каждый шаг - это маленький вызов миру.

На лице нет ни шрамов, ни родинок, которые бросались бы в глаза, - только едва заметная россыпь веснушек у переносицы, почти невидимая, если не всматриваться. И в этом её особая красота: не идеальная, не глянцевая, а настоящая, с мелкими несовершенствами, которые делают её уникальной.