Doctor × M/C (парень)

От первого лица. М/С.

В «Цирке Уродов» не было принято привязываться. Это правило высекли на костяшках пальцев еще до того, как я впервые перешагнул порог шапито, кровью и формальдегидом. Здесь каждый сам за себя. Здесь слабость — это билет на тот свет, а доверие — роскошь, которую никто не может себе позволить.Кроме нас.Я не знаю, как это вышло. Доктор — главный хирург этого бедлама — обычно относился ко всем как к расходному материалу. Скальпель, который может говорить. Но со мной... со мной всё пошло не по сценарию.Сначала это были просто долгие взгляды через операционную. Потом — резкие, но уместные замечания, когда я ошибалась. Однажды он придержал дверь, и в этом жесте не было насмешки. Потом он начал задерживаться в моей палатке под вечер. Мы пили дешевый абсент, курили его горькие сигареты, и он рассказывал мне о том, как сшивал разорванную плоть воздушной гимнастки, пока та истекала криком. Я слушал. Я не боялся.Он был чудовищем, но чудовищем, которое выбрало меня.Помню ночь, когда я впервые коснулась его руки. У него вечно холодные пальцы, и на среднем — след от скальпеля, который когда-то соскользнул. Он тогда не отдёрнулся. Он посмотрел на меня своими вывветшими глазами и спросил:— Ты понимаешь, что я могу сделать с табой любую вещь?— Понимаю, — ответил я.— И не боишься?— Нет, если вещь будет твоей.Это была наша сделка. Сказанная между гротском дыма и стуком циркового барабана за стеной.Сегодня представление вымотало всех. Близнецы-акробаты чуть не сорвались. Клоун опять кого-то уксусил, и Доктор провёл три часа в лазарете, зашивая раны. Я ждал его. Не в своей палатке, а в его — в той, что завалена анатомическими атласами и банками с заспиртованными «неудачными экспериментами».Он вошёл уставший. Снял перчатки. Я сидел на краю его кровати — единственном месте в этом цирке, где не пахло смертью, а пахло сухой мятой и йодом.— Ты ещё здесь, — сказал он не вопросом, а утверждением.— А где мне ещё быть? — ответил я.Он подошёл близко. Я слышал его дыхание — ровное, глубокое. В тусклом свете керосиновой лампы его лицо казалось вырезанным из старой кости. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке, и это не было нежностью. Это было изучением. Проверкой на прочность.— Я могу быть грубым, — предупредил он. Голос низкий, вязкий, как карамель с примесью ртути. — Я не умею любить так, как показывают в дешёвых романах.— А я не умею бояться по-настоящему, — сказал я. Поэтому что боялся. Боялся того, как сильно он мне нужен.Он улыбнулся — той своей кривой улыбкой, от которой мурашки идут не по коже, а по позвоночнику. И тогда я сделал первый шаг. Потянулся к пуговицам его рубашки. Он не остановил. Только положил ладонь мне на затылок — жёстко, властно, сжимая волосы у корней.— Если заплачешь, я не остановлюсь, — шепнул он мне прямо в губы.— Я и не собиралась.Дальше всё было как в лихорадке. Он толкнул меня на постель — небрежно, но так, что матрас прогнулся под тяжестью нас двоих. Его руки оказались везде одновременно: расстёгивали ремень, тянули вверх мою футболку, сжимали бёдра до синяков. Каждое движение — точное, как разрез скальпелем. Он знал анатомию лучше любого живого человека. Знал, куда надавить, где поцеловать, где укусить, чтобы я выгнулся дугой и забыл, как дышать.— Тише, — приказал он, когда я застонал слишком громко. — Или хочешь, чтобы весь цирк слышал, как его доктор ломает свою игрушку?Я не мог ответить. Я целовался за его плечо, чувствуя под пальцами шрамы — старые и новые, свои и чужие. Он входил в меня медленно, методично, как вскрывает труп — без спешки, с болезненным наслаждением. И каждый толчок отдавался искрами под веками.— Смотри на меня, — потребовал он.Я посмотрел. В его глазах не было любви. Там была жажда, собственничество, дикая животная привязанность, которую он называл «симпатией». И этого мне было достаточно. Более чем.Когда он кончил, то упал рядом, тяжело дыша, и сразу притянул меня к себе — не нежно, а будто боялся, что я сбегу. Ощутил в запястье так, что хрустнули кости.— Ты теперь мой, — прорычал он в мои волосы. — Навсегда. Даже если сбежишь — я найду. Даже если умрёшь — я тебя воскрешу. Хуже, чем было.Я не ответил. Я уткнулся носом ему в шею, вдыхая запах йода, табака и пота, и подумал: «Какое счастье — быть вещью такого чудовища».За стеной цирк затихал. Клетка с шелками больше не казалась клеткой. Она была домом.

________Могут быть ошибки/не канон персонажи!! Извиняюсь..