Главай 47

На следующее утро в доме стояла непривычно лёгкая атмосфера. Рейх, хоть и двигался с осторожностью, светился изнутри каким-то тихим, смущённым счастьем.

Союз, напротив, излучал мощное, безмятежное довольство, как кот, наевшийся сметаны. Он даже насвистывал что-то без мелодии, накрывая на стол.

Когда раздался стук в дверь - аккуратный, но уверенный, - они переглянулись. Рейх инстинктивно потянул ворот свитера повыше, хотя знал, что это бесполезно.

-Это Григорий, - сказал Союз, и в его голосе не было ни тени тревоги. - Идём открывать.

Врач вошёл, стряхивая с плеч весенний мокрый снег.

Его проницательный взгляд мгновенно оценил обстановку: мирный завтрак на столе, непривычно мягкое выражение лица Союза и Рейха, который стоял чуть позади, пытаясь казаться меньше.

- Доброе утро, товарищ Союз, - кивнул Григорий Иванович, снимая пальто. - Доброе утро вам. Как ночь прошла?

Рейх (быстро, сдавленно):

- Нормально!

Союз(одновременно, спокойно):

- Прекрасно.

Григорий Иванович посмотрел на одного, потом на другого.

Его взгляд остановился на Рейхе, а точнее, на его шее, где из-под небрежно наброшенного ворота выглядывало сразу три багровых засоса.

Врач ничего не сказал. Он только медленно, очень выразительно поднял брови.

-Ну что ж, - произнёс он наконец, ставя свою сумку на стул. - Приступим к осмотру. Раздевайтесь до пояса, пожалуйста.

Рейх покраснел, как маков цвет, и бросил умоляющий взгляд на Союза. Тот лишь улыбнулся - широко, почти нагло - и кивнул в сторону врача.

-Слушайся доктора. Не стесняйся.

Сгорая от стыда, Рейх медленно стянул свитер. Под ним оказалась тонкая майка, но и она не скрывала картины.

На его ключицах, плечах, торчащих из широкого выреза, цвели свежие, явно вчерашние следы зубов и поцелуев. Некоторые были просто розовыми, другие - густо1лиловыми.

В кабинете повисла тишина. Григорий Иванович подошёл ближе. Он не трогал, просто смотрел.

Его лицо оставалось профессионально бесстрастным, но в уголках глаз собрались лучики тонких морщин - то ли от удивления, то ли от скрытой улыбки.

- Гм, - произнёс он наконец. - Я, конечно, рекомендовал... лёгкую физическую активность для укрепления мышц спины. Но, кажется, вы поняли мои рекомендации... несколько шире.

В гостиной (очень неловкий для Рейха):

Рейх (пряча лицо в ладонях):

- Григорий Иванович, я...

Григорий(перебивая мягко, но твёрдо:

- Ничего, ничего. Главное - чтобы без травм. Позвольте осмотреть спину.

Рейх повернулся,и врач увидел ещё несколько свежих отметин на лопатках и пояснице, а также лёгкие следы от пальцев на боках.

Григорий(вздыхает, но в его вздохе слышится явное облегчение):

- Мышечный тонус... улучшился. Напряжение в области плечевого пояса практически снято. Хотя и методами, выходящими за рамки классической физиотерапии. - Он обернулся к Союзу, который стоял, прислонившись к косяку, со сложенными на груди руками и самой самодовольной физиономией на свете. - Товарищ Союз, вы, я смотрю, взяли реабилитацию пациента в свои руки. Буквально.

Союз (кивает, не смущаясь ни капли):

- Стараемся. Комплексный подход. И моральная поддержка, и... физическая разработка суставов.

Рейх(сквозь зубы):

- Союз, замолчи...

Григорий(подавляя улыбку):

- Да, разработка... вижу, вижу. Очень... тщательная. Ну что ж, раз серьёзных травм нет, а пациент явно в хорошем, даже приподнятом настроении... - Он взглянул на Рейха, который пытался провалиться сквозь пол. - ...можно считать, что новые методы... пошли на пользу. Только, пожалуйста, товарищ Союз, умерьте... энтузиазм. Особенно в области шеи. Там близко крупные сосуды.

Союз(сделав серьёзное лицо):

- Понял. Буду кусать ниже.

Рейх(вскрикивает):

- СОЮЗ!

Григорий Иванович не выдержал и рассмеялся - тихо, по-стариковски дребезжаще.

-Ладно, ладно. Шутки шутками. - Он собрал инструменты. - Физически прогресс налицо. Прибавка в весе, мышечный каркас укрепляется. О боли хронической?

Рейх(все ещё красный, но уже чуть смелее): - Реже. И... не так сильно.

-Отлично. Значит, «комплексный подход» работает. - Врач взглянул на них обоих - на смущённого, но сияющего Рейха и на довольного, как слон, Союза. - Продолжайте в том же духе. Только, повторюсь, - он посмотрел строго на Союза, - умеренность и аккуратность. Вы же не на поле боя.

Союз(вскидывает руку в шутливом, но почти что воинском приветствии):

- Так точно, товарищ доктор. Умеренность и аккуратность. С перерывами на обед и сон.

Проводив Григория Ивановича до двери, Союз вернулся в гостиную.

Рейх стоял посреди комнаты, всё ещё в одной майке, с руками , и смотрел на него с убийственным видом.

- «Умеренность и аккуратность»? - передразнил он. - «Буду кусать ниже»? Ты с ума сошел! Он же всё понял!

-А что тут понимать? - невозмутимо спросил Союз, подходя и обнимая его за талию. - Врач констатировал факт: пациент здоров, счастлив и... тщательно обработан. Он даже похвалил мой комплексный подход.

-Он нас... он нас видел!

-Видел результат. Лучший результат за все месяцы его работы. - Союз притянул его к себе и поцеловал в ту самую запретную, по мнению врача, шею, но на сей раз очень нежно. - И он обрадовался. Потому что видит, что ты живёшь. Не существуешь. А живёшь. Да ещё как.

Рейх хотел возмущаться дальше, но не смог. Потому что Союз был прав. Под слоем смущения была радость. Радость от того, что его «позор» был увиден и... принят.

Не осуждён, а принят как данность, как часть его выздоровления. И в том, как Союз стоял рядом - гордый, открытый, не скрывающий своей роли в этом «позоре», - была такая трогательная, такая безумная милота, что всё возмущение улетучилось.

Он обнял его в ответ, спрятав покрасневшее лицо у него на груди.

-Идиот, - прошептал он беззлобно.

-Твой идиот, - поправил Союз, целуя его в макушку. - И теперь об этом официально знает мой личный врач. Так что всё легально. Никаких тайн. Всё честно.

И они стояли так, обнявшись, в луже весеннего света, заливаясь через окно, и смеялись - тихо, счастливо, над всей нелепостью и красотой этого утра.

Следы на коже были не клеймом позора, а знаком жизни. Самой настоящей, самой трогательной и самой милой жизни на свете.

Вечер того дня был тихим и медовым, как густой сироп. Обычная рутина - ужин, чтение у камина - была наполнена новыми, тёплыми оттенками.

Они не касались «серьёзных» тем, не вспоминали вчерашний «дождь» или утренний визит врача. Просто существовали рядом, и этого было более чем достаточно.

🌙🌙🌙

Когда стало поздно, они поднялись в спальню. И тут, вместо того чтобы срывать друг с друга одежду, Союз повёл себя неожиданно.

Он усадил Рейха на край кровати, встал перед ним на колени (зрелище невероятное и от того ещё более трогательное) и просто начал снимать с него тапочки.

Потом носки. Каждое прикосновение к его ступням было бережным, почти благоговейным.

- Что ты делаешь? - удивлённо прошептал Рейх.

-Раздеваю, - просто ответил Союз, поднимаясь и начиная расстёгивать пуговицы на том самом, уже ставшем легендарным, свитере. - Медленно. Чтобы не пропустить ни одной детали.

Он снял с него свитер, потом майку, и всё это складывал аккуратно на стул, будто это были не простые вещи, а драгоценные облачения

Рейх сидел и смотрел, как этот гигант, способный одним движением сломать его, теперь копошится с пуговицами на его штанах, высвобождая его ноги из ткани.

Его самого от этого зрелища бросало то в жар, то в холод от нежности.

Наконец, когда Рейх остался в одних трусах, Союз остановился. Он не стал снимать и их. Вместо этого он встал, развернул одеяло и простыни и жестом пригласил его лечь.

Рейх послушно устроился, а Союз, сняв с себя только китель и сапоги, лёг рядом, в трусах и простой белой рубашке с расстёгнутым воротом.

И началось. Не страсть. Не желание. А что-то гораздо более простое и сложное одновременно.

Союз обнял его, притянул к себе и начал целовать. Не так, как вчера - глубоко и влажно. А так, как целуют детей или самых дорогих существ на свете. Короткими, тёплыми, чуть влажными «чмоками».

В лоб. В веки. В кончик носа. В щёки. В уголки губ, заставляя того улыбаться. В подбородок. Потом спустился ниже - «чмок» в ямочку между ключицами, «чмок» на каждую родинку на груди, «чмок» на солнечное сплетение.

Рейх лежал и таял. Это было блаженство чистой воды. Каждый поцелуй был как маленькая капля тёплого мёда, падающая прямо в душу. Он закрыл глаза и просто отдавался этому потоку ласки.

В постели под одеялом (шёпотом):

Рейх (сквозь ленивую улыбку):

- Ты сегодня... как дятел какой-то. Только добрый.

Союз(не останавливаясь, целует его ребро):

- Дятел ищет жучков. А я ищу... милые места. Вот здесь, например, очень мило. - «Чмок».

Рейх(вздрагивает от щекотки):

- Ай! Это не мило, это щекотно!

- Всё на тебе мило. Даже твои рёбра, которые я когда-то сам же и ломал. Смотри, какая ровная кость выросла. Красивая. - Он провёл по месту старого перелома ребра губами, почти не касаясь кожи.

Рейх замер.Это прикосновение, полное такой странной, болезненной нежности к его старым травмам, отозвалось в нём где-то очень глубоко.

Он обвил рукой шею Союза и притянул его ближе, чтобы просто чувствовать его дыхание.

- Ты странный, - прошептал он ему в губы.

-Твой странный, - согласился Союз и снова принялся «расставлять метки» лёгкими поцелуями по его лицу и шее.

Через некоторое время Союз потянулся к своему стулу, взял с него... свою же, свежую рубашку. Он бережно надел её на Рейха. Та, конечно, утонула на нём, рукава свисли далеко за кисти.

-Зачем? - рассмеялся Рейх, барахтаясь в ткани.

-Чтобы пахло мной. Всю ночь. - Союз застегнул пару пуговиц на его груди, его пальцы были неуклюжими, но старательными. - И чтобы было мягко. Мои рубашки - самые мягкие.

Рейх посмотрел на себя, утонувшего в грубой солдатской ткани, и на Союза, который смотрел на него с таким видом, будто только что завернул самый ценный подарок.

-Вся одежда у тебя, - заметил Рейх, поднимая руки и наблюдая, как рукава падают почти до локтей, - на мне сидит, словно мешком.

Союз(фыркая, но с нескрываемой нежностью):

- Потому что ты мелкий. Совсем мелкий. Вот и плаваешь в моих вещах, как мышь в амбаре.

Рейх(делает обиженное лицо):

- Я не мелкий! Я... я нормального роста!

Союз(обнимает его, и Рейх действительно кажется крошечным в его объятиях):

- Для меня - мелкий. И хрупкий. И весь мой. Поэтому и заворачиваю тебя в самые большие и мягкие «мешки», какие есть. Чтобы не потерялся, не поцарапался и не замёрз.

Рейх(прижимаясь к нему, пряча лицо в складках рубашки, которая пахнет кожей, табаком и им):

- Глупый... Я и так никуда не денусь.

- Знаю. Но я люблю перестраховываться. Особенно когда речь идёт о самом ценном. - Он погасил свет, и комната погрузилась в полумрак, освещённый только полоской луны из-за шторы.

Устроившись поудобнее, он снова притянул Рейха к себе, обхватив его сзади, так что тот оказался полностью заключён в его объятия, закутанный в его рубашку и его тепло.

- Спи. А я тут. Буду сторожить.

Рейх закрыл глаза. Он чувствовал себя не просто в безопасности. Он чувствовал себя... упакованным.

Заботливо, надёжно, с любовью упакованным в самое большое и тёплое, что было у этого человека. Его одежда. Его руки. Его дыхание.

И эта атмосфера - тихой, безмятежной, чуть нежности - была самой приятной, самой уютной вещью на свете. Даже слаще, чем вчерашний экстаз.

Потому что это было навсегда. Это был мир. Их странный, уродливый, бесконечно милый мир. И он засыпал с улыбкой на лице, уткнувшись носом в рукав чужой, но самой своей на свете рубашки.

❄️Продолжение следует❄️

🎆🎄С Новым Годом 🎄🎉