Глава 33. Боль что останется с ним навсегда

           ☀️🌥🌙

            Дни стали снова сгущаться тучами, но на этот раз причина была иной, более коварной.

           Сначала это были просто эпизоды — Рейх сильнее обычного хмурился, втихаря потирая поясницу или плечо.

          Союз списывал это на плохую погоду или остаточные явления старых травм.

         Но однажды утром Рейх не смог подняться с кровати.

            Союз, зашедший с завтраком, застал его лежащим в неестественной, скрюченной позе, с лицом, побелевшим от боли.

           Он не плакал и не стонал, просто лежал, уставившись в потолок, и дышал короткими, прерывистыми вздохами, словно каждый вдох причинял ему страдание.

        — Что случилось? — резко спросил Союз, ставя поднос и подходя к кровати. — Где болит?

         — Всё... — выдохнул Рейх, не глядя на него. Его голос был хриплым и слабым. — Всё болит... просто... сильнее.

         Союз не стал расспрашивать. Он спустился вниз и набрал номер Григория Ивановича.

           Голос его был сдержанным, но Союз слышал подспудную тревогу.

            Врач приехал быстрее обычного. Он вошёл в комнату, и его опытный взгляд сразу оценил ситуацию.

              Он не задавал лишних вопросов, просто подошёл, положил руку на лоб Рейха, потом осторожно начал пальпировать его спину, шею, плечи.

              Рейх зажмурился, его пальцы впились в простыню. Он издавал сдавленные, короткие звуки, когда пальцы врача находили особенно болезненные точки.

             — Здесь? — тихо спрашивал Григорий Иванович.

         —Да... — шипел Рейх.

            —А здесь?

            —А-а-ах... да, чёрт...

            Союз стоял в стороне, чувствуя себя беспомощным и виноватым.

            Он видел, как тело Рейха напрягается от боли, и ему хотелось кричать.

              Наконец осмотр закончился. Григорий Иванович выпрямился, его лицо было серьёзным.

              — Ну что, доктор? — нетерпеливо спросил Союз. — Что с ним?

              Врач вздохнул, собирая инструменты.—Это, товарищ Союз, то, с чем вам, боюсь, придётся смириться. Хронический болевой синдром.

             В комнате повисла тяжёлая пауза.

              — Что это значит? — тихо спросил Рейх, не открывая глаз.

               — Это значит, — Григорий Иванович говорил мягко, но без прикрас, — что твоё тело, сынок, перенесло слишком много.

              Слишком много травм, слишком много стресса, слишком много... всего. Нервная система сломалась.

             Она теперь... посылает сигналы боли постоянно. Даже когда нет видимых причин. Иногда слабее, иногда, как сейчас, сильнее. От погоды, от стресса, просто так.

           Союз смотрел на врача, не веря своим ушам.

           —То есть... вылечить это нельзя?

          — Нельзя, — врач покачал головой. — Можно только купировать приступы. Обезболивающими. Но они... — он посмотрел на Рейха, — ...не панацея. И имеют свои последствия. И, к сожалению, со временем могут потребовать всё больших доз.

             Рейх лежал неподвижно. Он не плакал. Не кричал. Он просто слушал, и его лицо было маской отрешённого ужаса.

               — То есть... — его голос был беззвучным шёпотом, — ...это... навсегда? Эта боль?

               Григорий Иванович молча кивнул. Этого было достаточно.

           Воцарилась гробовая тишина. Союз чувствовал, как пол уходит у него из-под ног.

              Он думал, что худшее уже позади. Что раны заживут, кости срастутся, и... и что? И всё будет хорошо? Какая наивная, глупая надежда.

             — Я оставлю вам более сильные обезболивающие, — тихо сказал врач, доставая из чемоданчика шприц. — Сейчас сделаю укол, станет легче. Но это... это лишь на время.

               Он сделал укол. Через несколько минут напряжение в теле Рейха начало понемногу спадать.

            Он не расслабился, но смог, наконец, перевернуться на спину. Его глаза были пустыми.

            Григорий Иванович ушёл, оставив их в звенящей тишине. Союз подошёл к кровати.

           — Рейх... — он не знал, что сказать. «Всё будет хорошо»? Ложь. «Я с тобой»? Бессмысленно.

          — Уходи, — тихо произнёс Рейх, глядя в потолок. — Просто... уйди.

              Союз хотел возразить, но увидел выражение его лица — полное, абсолютное отчаяние человека, который только что узнал, что его пытка не закончится.

          Никогда.

           Он молча вышел, прикрыв дверь. Он спустился в кабинет, сел за стол и уронил голову на руки.

              Он чувствовал себя так, будто снова сломал ему что-то. Только на этот раз — надежду. И это была самая страшная травма из всех.

               Просьба Рейха «оставить его одного» повисла в доме тяжёлым, неподвижным воздухом.

             Союз послушно отступил, но не ушёл. Он сидел на лестнице в коридоре, прислушиваясь к каждому звуку из-за двери. Тишина была хуже криков.

        🌙☁️🌨

           Ночью его разбудил не крик, а тихий, сдавленный стон. Он вскочил и замер у двери, прислушиваясь.

             Стон повторился — короткий, прерывистый, полный такой безмолвной агонии, что у Союза сжалось сердце.

           Это была боль, прорывавшаяся даже сквозь сон.

             Он больше не мог этого выносить. Он тихо толкнул дверь и вошёл.

             Лунный свет падал на кровать. Рейх не спал. Он лежал на боку, скрючившись, вцепившись пальцами в простыню.

              Его тело било мелкой, неконтролируемой дрожью, а с закрытых глаз по вискам текли слёзы.

             Он не издавал ни звука, но всё его существо кричало от боли.

                Союз подошёл к кровати. Он не говорил ни слова.

             Он просто сел на край, осторожно, как подходят к пугливому зверю, и положил руку на его вздрагивающее плечо.

                Рейх вздрогнул, но не открыл глаз. Его дрожь усилилась.

            —Уйди... — прошептал он, голос сорвался от слёз. — Пожалуйста...

              — Нет, — тихо, но твёрдо сказал Союз. Его собственный голос дрожал. — Я не уйду.

               Он видел, как тот пытается сдержаться, как стискивает зубы, чтобы не закричать. Это зрелище было невыносимым.

             — Чёрт... — вырвалось у Союза, и в его голосе прозвучала вся накопившаяся ярость — на судьбу, на войну, на себя. — Чёрт возьми...

                Он не мог больше просто сидеть и смотреть. Он медленно, очень осторожно, лёг рядом с ним на кровать, снаружи одеяла.

             Он не обнимал его, просто придвинулся ближе, чтобы Рейх чувствовал его присутствие.

                  — Всё... всё хорошо, — прошептал он, гладя его по волосам, как это делал его отец, когда он сам был маленьким и ему было больно. — Я здесь. Всё пройдёт.

               Рейх сначала напрягся, его тело стало деревянным. Но потом, под мерный, тихий шепот Союза, дрожь понемногу начала стихать.

              Он не расслабился, но перестал бороться.

                — Просто... дыши, — бормотал Союз, продолжая гладить его по голове. — Дыши со мной. Вдох... выдох...

                 Через несколько минут Рейх медленно, словно против своей воли, повернулся и прижался лбом к его плечу.

                  Его тело всё ещё вздрагивало от остаточных спазмов, но теперь он позволял себе это — позволил себе искать опору.

                 Союз наконец обнял его, аккуратно, стараясь не задеть больные места.

                Он чувствовал, как то худое, измождённое тело прижимается к нему, и слышал тихие, беззвучные рыдания, которые, наконец, вырвались наруху.

               — Мне... так больно... — выдохнул Рейх, его слова были мокрыми от слёз. — Всё время... не прекращается...

               — Знаю, — тихо ответил Союз, прижимая его крепче. Его собственная щека была мокрой. — Знаю, дорогой. Я знаю.

                Он не знал, как ещё его называть. «Друг» было ложью. «Враг» — кощунством. «Дорогой» вырвалось само собой, из самой глубины души.

                 Он лежал и держал его, пока рыдания не сменились тихими всхлипываниями, а затем и ровным, исчерпанным дыханием.

                Рейх уснул, всё ещё прижимаясь к нему, как утопающий к единственному плоту.

                Союз не спал. Он лежал и смотрел в потолок, слушая его дыхание и чувствуя вес его головы на своей груди.

               Он гладил его по волосам, по спине, укрывал одеялом, когда тот вздрагивал.

               Он понимал, что ничего не может сделать с этой болью. Он не мог забрать её. Не мог вылечить. Всё, что он мог — это быть здесь.

                   Делить её с ним. Стать щитом между ним и безжалостным миром, даже если этот щит был таким же хрупким, как и тот, кого он пытался защитить.

                     Он прижал губы к его волосам в беззвучном поцелуе, полном отчаяния, нежности и бесконечной, горькой любви.

                      — Я здесь, — снова прошептал он в тишину. — Я всегда буду здесь.

                   И впервые за долгие годы эти слова не были ни угрозой, ни приказом. Они были обещанием. Обещанием разделить боль. Обещанием не отпускать.

                  Обещанием, которое, он знал, будет стоить ему всего. Но он был готов заплатить эту цену. Ради того, чтобы в его объятиях хоть ненадолго затихал этот беззвучный крик.

☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆○☆

Продолжение следует

♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡□♡

Вот продолжение😌 завтра выйдет еще  , если я не забуду из-за учёбы,  пишете комменты😍,  ставьте звёзды🤩,  спасибо что читаете,  еще немного и этот фф закончится🤗