Глава 15. Тяжесть правды

         Рейх лежит, ощущая, как тело ещё ноет от побоев, а голова будто гудит от тяжёлых мыслей. Он глядит в потолок — и воспоминания, как назойливые мухи, начинают кружить вокруг.

                Он помнит, как всё рушилось — медленно, а потом резко. Как он проиграл ту войну, в которой был уверен, что победит. Как приходилось отдавать приказы, понимая, что это не спасёт никого. И тот момент, когда понял — враг уже у ворот.

      Сын. Германия...

           Вот что жгло сильнее всего. Он помнит, как держал мальчика за плечи и буквально втолкнул в укрытие, глядя ему в глаза и приказывая молчать, что бы ни случилось.    

       Тогда он пообещал себе, что враги никогда не дотянутся до него. Но в тот же день его самого схватили.

       Пытки...

             Их он помнил слишком хорошо. И запах крови, и холод железа, и чужие голоса, спокойно обсуждающие, что сломается первым — кости или воля. Он тогда не сдался. Но остался пустым.

       Глаза на секунду затуманились, дыхание стало ещё тяжелее.

     (Мысли)       *—Девять месяцев пыток. Кандалы врезались в запястья, ноги гнили в железе. Рёбра ломали, били, рвали крылья… ублюдки.... чёртов США! Ублюдок!*

             А теперь он лежит здесь, в доме того, кого считал врагом , бывшим другом . И мысль о том, что именно этот враг, Союз, сейчас решает, жить ему или нет, разъедает гордость хуже яда.

      Он чуть слышно застонал, чувствуя, как оживает старая боль — будто тело помнило каждую минуту, проведённую в тюрьме у США.

   (Внутренний монолог)         *—А теперь? Ха. Теперь я валяюсь в доме врага. В доме того, кого когда-то называл другом. Того, кто смеялся, крича, что прогуляет школу. Кто тянул меня за собой, дразнил, спорил. А сейчас он смотрит на меня холодно, будто я — не человек, а трофей. Его «вещь». Его победа.*

      Уголки губ дрогнули в кривой усмешке.

  (Мысли)      *—Ну что, Союз? Доволен? Вот он я — сломанный, изуродованный, и всё же ещё не до конца сломленный. Хочешь, чтобы я молил? Не дождёшься. Я лучше сдохну от жара у тебя под боком, чем скажу спасибо. Я — Рейх. Я — враг. И, чёрт возьми… я всё ещё я*

       Скрипнула дверь.

        Союз вошёл, держа в руках поднос. На нём — миска с кашей, кусок хлеба и кружка чая. Его лицо оставалось мрачным, холодным, взгляд — тяжёлым.

          — Вставай, — коротко бросил он, ставя поднос на столик у кровати.

      Рейх попробовал приподняться, но после ночи, проведённой в жару, руки дрожали. Он потянулся к ложке, но пальцы плохо слушались, ложка выскользнула и звякнула о край миски.

      Союз скривился.

        — Жалкое зрелище, — процедил он, беря ложку сам. — Даже пожрать не в состоянии.

      Он зачерпнул кашу и резко поднёс ко рту немца. Движения были грубые, почти механические.

      — Давай, жри. —

      Рейх чуть не поперхнулся, кашлянул, но всё же проглотил. Губы искривились в усмешке.

      — Хм… кормилец нашёлся… — прохрипел он, голос слабый, но с привычной насмешкой.

   Союз зло сверкнул глазами:

       — Заткнись. Если б не этот чёртов договор — я бы и пальцем не пошевелил. Но раз уж ты мой… — он снова грубо сунул ложку к губам немца, — то сдохнуть тебе я не дам.

       Рейх, с трудом принимая еду, всё же ухитрился ухмыльнуться:

       — Как… трогательно… враг кормит врага… прямо история для книжек…

       Союз резко поставил ложку обратно в миску, едва не расплескав кашу.

     — Не смей сравнивать это с заботой, понял?! Ты для меня всё ещё ничто, Рейх. Ничто.

      Он поднялся, тяжело выдохнув, словно сам себя уговаривал не придушить немца прямо сейчас.

     Но взгляд всё равно задержался на бледном лице, на дрожащих руках…

      Союз резко опустился обратно на стул, снова схватил ложку. Он хотел показать свою злость, своё отвращение — кормить врага, того, кто начал войну, кто разрушил его страну, кто убил миллионы… Но когда поднёс ложку к губам Рейха — рука вдруг дрогнула.

      Движение получилось медленнее, чем он рассчитывал, почти осторожное.

        — Чёрт, — прошипел Союз сквозь зубы, раздражённый самим собой. — Даже руки не слушаются, когда дело касается тебя…

       Рейх заметил это. Даже сквозь слабость и жар он уловил мягкость в движениях. Усмешка тронула его потрескавшиеся губы.

       — Осторожнее, Союз… а то подумаю, что ты обо мне… заботишься, — хрипло сказал он, глядя прямо в глаза врагу.

        Союз резко сжал ложку, едва не согнув её, и грубо сунул новую порцию каши. Но снова — не слишком резко, чтобы не обжечь, не задавить. Рука будто жила сама по себе, вразрез с его словами.

      — Не льсти себе, — отрезал он. — Просто если ты сдохнешь у меня в доме — это будет моей проблемой.

       Он поднёс ещё ложку. Движение — быстрое, грубое… но остановка у губ — мягкая. Так, чтобы тот успел открыть рот. Так, чтобы не расплескать, не причинить лишней боли.

       Рейх закрыл глаза, проглотил, и тихо рассмеялся, почти беззвучно:

      — Ты можешь сколько угодно врать себе… но я вижу.

       Союз резко отодвинул миску, тяжело выдохнув. В глазах — злость, смешанная с чем-то ещё.

       — Заткнись. Ешь молча. Или я заставлю.

        Союз снова поднёс ложку к его губам. На этот раз его взгляд был холодным, тяжёлым, словно он хотел пронзить насквозь.

      — Открой рот, — приказал он. — Хотя бы ради того, чтобы услышать, что ты натворил.

       Рейх нехотя проглотил кашу. И тут Союз заговорил, низко, глухо, словно давя каждым словом:

      — Ты проиграл, Рейх. Твоя великая армия — в прах. Твои города — в руинах. Твои люди — десятками миллионов гниют в земле. И всё это — твоя вина.

      Ложка снова приблизилась. Союз почти грубо ткнул её к его губам, но замедлил движение в последний миг.

       — Ты хоть понимаешь, что твой сын… да, Гер… будет ненавидеть тебя? Всю жизнь. За то, что ты сделал. За то, что превратил его в сироту при живом отце. За то, что вынудил спрятать его, как крысу, чтобы спасти.

       Слова били сильнее, чем боль в сломанных рёбрах.

        Рейх сжал зубы, дыхание сбилось. Хотел что-то сказать — но не смог. Только взгляд, полный горечи, злости и усталости.

         Союз наклонился ближе, почти касаясь его лица. Голос был тихим, но от этого ещё страшнее:

        — Даже твои собственные солдаты… плевали на твоё имя, когда умирали. Ты сделал их жертвами. Ты сделал своего сына сиротой. Ты сделал свой народ проклятым.

        Он выпрямился, резко вбросил очередную ложку. —Вот так, Рейх. Жри. Жри свою вину, как жрёшь эту кашу.

---

        Союз не останавливался. Каждое слово было новым ударом, точным и безжалостным, словно он вбивал гвозди в крышку гроба, в котором уже и так лежал Рейх.

       — Они кричали, знаешь ли? — продолжил он, его голос стал жестче, с металлическим скрежетом. — Твои «сверхчеловеки». В котлах под Сталинградом. Они звали матерей. Плакали. А ты в это время слал им приказы сражаться до последнего патрона. Последнего патрона, которого у них уже не было.

      Ложка снова поднеслась ко рту. Рейх механически открыл его, глаза остекленели от боли, не только физической.

       — Ты сжёг их. Сжёг, как дрова в топке своей мании величия. И ради чего? — Союз язвительно усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Ради того, чтобы сейчас дрожать здесь, в моей постели, и есть мою кашу? Великий Рейх. Повелитель Европы.

       Он поставил миску на тумбочку с таким грохотом, что Рейх вздрогнул. Союз встал над кроватью, заслоняя собой свет от окна, огромная и мрачная тень.

        — Ты думал о нём? Хотя бы раз, перед тем как подписать тот указ? — спросил он, и его голос внезапно потерял всю ярость, став почти бесстрастным, от чего стало ещё страшнее. — О своём сыне. Представлял, как его будут преследовать? Как на него будут показывать пальцем? «Сын монстра». Он будет носить это клеймо вечно. И это — твой подарок ему. Его наследство. Не империя. Не слава. Всего лишь… стыд. И ненависть.

       Он замолчал, наблюдая, как по лицу Рейха, упрямо отвёрнутому к стене, бегут беззвучные слёзы, оставляя мокрые следы на подушке. Дрожь становилась всё сильнее, плечи напряглись, пытаясь сдержать рыдания, которые рвали его изнутри.

        Союз ждал, что почувствует удовлетворение. Торжество правосудия. Но вместо этого в горле встал комок горькой, едкой гари. Он видел не поверженного тирана. Он видел того самого мальчишку, который когда-то плакал точно так же — тихо и безнадёжно, — когда падал с лошади и ломал руку. И это воспоминание обожгло его сильнее, чем любая ненависть.

       Его собственная жестокость внезапно ужаснула его. Он отшатнулся, словно обжёгшись о тишину, нарушаемую лишь прерывистым, захлёбывающимся дыханием Рейха.

       — Чёрт... — снова вырвалось у него, на этот раз шёпотом, полным отвращения — к себе, к ситуации, ко всему на свете.

       Он резко развернулся и вышел из комнаты, нарочито громко хлопнув дверью, чтобы заглушить этот ненавистный звук — звук чужого, но такого знакомого страдания. Он не пошёл далеко, прислонился лбом к прохладной стене в коридоре, пытаясь перевести дух. Руки сжались в кулаки.

        А в комнате Рейх, наконец, сдался. Сдавленный, беззвучный плач превратился в тяжёлые, удушающие рыдания, которые били по его сломанным рёбрам больнее любого кулака. Он был раздавлен. Не победой врага, а тяжестью правды, которую тот так методично, по крупицам, вложил в него обратно, словно вбивая гвозди в уже готовый гроб. Он плакал о своём сыне. О своих солдатах. О себе. О том мальчишке, которым он был когда-то и которого уже никогда не вернуть. И от этого осознания не было спасения.

Продолжения конечно следует....

М-да.... как думаете союз переборщил....? 🤔🤨