Глава 13. Что я вообще делаю...?

         Вода в ванной уже остыла, а кожа Рейха оставалась раскалённой. Он был полусознателен, веки едва поднимались, губы побледнели. Дыхание срывалось с хрипом. Всё тело — сломанное, израненное, ссадины, гематомы, синяки… Лодыжка опухшая, сломаное ребро едва дышит.

      Союз стоял рядом, сжав зубы. Лицо было напряжённым, злость всё ещё горела в глазах, но руки тянулись осторожно, почти бережно.

     — Чёрт бы тебя побрал, — прошептал он сквозь зубы, наклоняясь и подхватывая его из воды. — Мне ведь только этого и не хватало… сломать тебя — и собирать по кускам самому.

       Он вытащил Рейха из ванны, стараясь не надавить на перебитое ребро и изуродованную лодыжку. Вода стекала с его тела, а он сам был почти безвольно мягким, как тряпичная кукла.

    Союз аккуратно опустил его на полотенце, начал укутывать, не говоря больше ни слова. Но дыхание его было тяжёлым, напряжённым. Каждое движение — резкое, но точное.

      — Ненавижу тебя, — снова вырвалось сдавленно. — Ты же враг. Я должен тебя мучить , а не... а не это всё...

       Он сел на край кровати рядом, устало проводя рукой по лицу, а потом — не сдержавшись — посмотрел на бледное лицо Рейха.

    — И почему именно ты... Почему из всех — именно ты?

         Он осторожно вытер капли воды с его лица, промокнул шею, грудь. От жара кожа казалась ненастоящей — горячей, воспалённой, будто при малейшем прикосновении могла треснуть.

      Союз подхватил его снова, будто ничего не весил, и направился в свою спальню. Он даже не сразу понял, что делает, пока уже не стоял у собственной кровати(кровать Рейха мокрая от пота , вот поэтому он ).

      На секунду замер. Его взгляд скользнул по Рейху — потный, бледный, грудь еле поднимается.Он стиснул челюсть.

     — Ну и плевать, — процедил глухо. — Всё равно ты не в состоянии даже шевельнуться.

     Он опустил его на чистые простыни своей кровати. Подложил под голову подушку. Укутал до плеч.

     Поднялся. Отошёл на шаг. Но не ушёл. Смотрел. Долго.

      Рядом всё ещё стояло полотенце, на котором оставались следы крови от спины, разбитых коленей и сломанной лодыжки. Его собственные следы(ну след это как...🤔 он ведь сломал лодыжку Рейха).

   Союз сжал кулаки.

       — Сломал тебя. Сам. — выдохнул почти шёпотом. — И теперь сам тебя латаю... Твою мать.(надеюсь понимаете значение "сломал тебя" если нет напишите в комм я объясню)

      Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть выражение с собственных глаз, и снова посмотрел на него. Рейх почти не двигался. Только губы еле заметно дрогнули, будто собираясь что-то прошептать. Или... попросить?

      — Молчи, — прошептал Союз, — Просто... не говори ничего.

      Он сел рядом на край кровати, склонив голову, и впервые за весь вечер — не злился. Только молчал, глядя в потолок, будто и сам не понимал, где теперь проходит граница между «враг» и «свой(друг)».

       Союз снова посмотрел на него. Смотрел долго , будто хотел что то увидеть,  что то понять...

       Союз сидел, не отрывая взгляда от его лица.

            Лежит... спокойно. Слишком спокойно, как для того, кто разжёг войну, кто сжёг города, стер людей с земли, разрушил всё.

     *—Из-за тебя погибли миллионы. Десятки миллионов. Из-за тебя дети не вернулись домой. Кто то не увидит больше отца , а кто то мужа . Старики не дожили до весны. Матери...*

      Он сжал кулаки. Зло поднималось внутри — обжигающее, ядовитое. Но рядом лежал не враг. Не генерал. Даже не палач.

     А просто обожжённый жаром, измученный человек. С телом, исписанным следами тюрьмы и боли.

     *—Палачи тоже умирают, оказывается.*

     Он опустил взгляд на шею — там синяк от кандалов. На грудной клетке — торчит повязка, вмятая в сломанное ребро. Спина , ещё в крови под рубашкой.И тут он услышал тихое:

     — Холодно...

    Союз резко повернулся. Рейх даже не открыл глаза — губы еле двигались, голос был шёпотом, почти детским.

     Союз вздохнул.

    Молча подошёл к шкафу, достал ещё одно одеяло. Накрыл его. Остался стоять.

    — Ты не заслуживаешь этого. Ни заботы, ни пощады.— он произнёс это почти спокойно.— Но я всё равно... делаю это. Чёрт....

   Пауза.

      — Почему?— тихо прошептал Союз.

    Он сел обратно.Тишина. Только часы на стене и слабое дыхание рядом.

      Союз закрыл глаза.

🔸️Ночью:

     Ночь была глухой, и даже воздух казался тяжёлым. В комнате — только дыхание.Хриплое. Частое. Сбивчивое.

    Союз сидел в кресле, не двигаясь, сжав зубы.Он смотрел на то, как Рейх мечется в его собственной постели. Одеяло сбилось, лоб был весь в испарине, грудь ходила ходуном.

      Рейх всхлипывал во сне. Иногда — стонал, еле слышно. Иногда — шептал неразборчиво, будто звал кого-то.Он не просыпался. Не реагировал.Но было видно, что мучается.

    Союз откинулся назад. Он не хотел вставать. Он не хотел даже смотреть на него.

       — Тебе жарко, да? — прошипел он, глядя в потолок. — Горячка мучает? Хорошо. Мучайся.

       Он сжал подлокотники кресла до хруста.

     *—Ты заслужил это. Ты хуже боли. Хуже страха. Ты — смерть.*

     Но всё равно встал. Подошёл. Склонился.Глянул на лицо.

      Лоб горел. Дыхание рваное, рот чуть приоткрыт, будто воздуха не хватает. Щёки покраснели, шея вся во влаге.

      И вдруг — слабое, едва слышное:

       — …помоги…

       Союз застыл.

     Слово не было направлено к нему. Оно вырвалось в пустоту. Бессознательное. Сломанное.

       Он провёл рукой по лицу, устало.

       — Лучше бы оставил тебя в тюрьме подыхать.... — выдохнул.Медленно пошёл за мокрым полотенцем.Вернулся. Положил на лоб. Осторожно, но без нежности.

      Потом сел рядом. Смотрел. Молчал. Ненависть — всё ещё в нём. Но... и что-то ещё.

      Тишина.

      А рядом стонет враг. И в этой тишине — всё, что осталось от войны.

       Союз сидел на стуле у кровати. Устал. Не шевелился. Локти на коленях, пальцы сцеплены, взгляд — в пол.И всё равно в голове крутилось только одно.

    (Воспоминания)       *Товарищ Союз, надеюсь, вы подумаете о том, что творил это животное...*

     Он хмыкнул. Едва слышно. Словно сам себе.

     *—Животное… Ублюдок… Фашистское отродье…*

       Все эти слова США повторял с наслаждением, будто подкармливался собственным гневом.А Союз просто стоял тогда, в полдень, и слушал

      А теперь — ночь. И перед ним — не "фашистское отродье", не "ублюдок".

      Перед ним — человек(ну не знаю , человеком назвать проше😩). Изломанный, больной, сломанный до мясных ран, до синяков, до полузаживших обрубков, где были крылья.

      Союз перевёл взгляд на его лицо.

       Губы пересохли. Глаза чуть дёрнулись во сне. Щека горела, на лбу блестела испарина.

     (Воспоминания)      *— Пхахах, прошу не говори, что переживаешь за него...*

     Союз сжал челюсть. Он не переживал. Не заботился. Не жалел.Он просто… не мог уйти.

     — Я понимаю, зачем ты так с ним... Но ты доставил мне проблем. Я не хотел нянчиться с этой псиной...

    Псина. Так он сказал. Так все думали.

      Союз медленно потянулся за кувшином. Налил немного воды в стакан. Поставил рядом на тумбочку.

      Глянул на раны. На запястья, на ребро, на бинты на спине, под которыми пульсировала правда.Правда — о том, что даже чудовище может быть мучеником.

        Он молча провёл пальцами по виску Рейха, проверяя жар. Слишком высоко.Положил прохладную тряпку на лоб.

    И в этот момент вспомнил ещё одну фразу:

    (Воспоминания)      * — Ты не заботишься…? Хм? Не беспокоишься? Не переживаешь?.. Пха.*

      Он посмотрел на него.

       — Нет, — сказал вслух, одними губами. — Я не забочусь... я... нет... не забочусь...

      Тишина. Только ветер за окном. А рядом стонет тот, кого ненавидит весь мир.

       И всё, что остаётся — молчать, сидеть, и дожидаться утра.

Продолжение конечно же следует.....