Глава 10: Первый экзамен

— Профессор Макгонагалл, я говорю честно, Джеймс оказался там случайно. Сами понимаете… бессонница и всё такое, — говорила Эвтида, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно.

Профессор Макгонагалл долго смотрела на неё поверх очков — тем самым взглядом, под которым даже самые тщательно подготовленные оправдания начинали казаться нелепыми из-за стола.

— Дорогая моя, — произнесла она на удивление мягко, обходя кабинет неторопливым шагом, — мне, безусловно, хочется тебе верить.

Она остановилась у окна. За стеклом тянулась чёрная, промозглая ночь; огни замка дрожали в лужах. Минерва сцепила руки за спиной.

— Более того, — продолжила она после короткой паузы, — я почти уверена, что мистер Поттер, в своей обычной манере, действительно мог ввязаться в крайне опасную историю без предварительного злого умысла.

Поттер неуверенно шевельнулась на стуле, но промолчала.

Макгонагалл обернулась.

— Но, мисс… — она чуть поджала губы, — не стоит принимать меня за человека, которому неизвестно, как именно ведут себя юные гриффиндорцы, страдающие, как ты выразилась, бессонницей.

Щёки Эвтиды слегка вспыхнули.

— Я не…

— Нет, разумеется, — перебила Макгонагалл, но не зло. — Вы не лжёте. Вы лишь чрезвычайно… избирательны в том, что считаете правдой.

В кабинете повисла тишина.

На столе тикали маленькие бронзовые часы, в камине едва слышно потрескивали поленья. Эвтида опустила взгляд на собственные пальцы, сцепленные так крепко, что побелели костяшки. Она понимала, что профессор видит её насквозь — или почти насквозь, — но, к счастью, не требует того единственного признания, которое могло бы всё разрушить.

— Чтобы там ни произошло этой ночью, — сказала профессор уже тише, — впредь такого допускать нельзя. Я говорю это не как декан, озабоченный дисциплиной, а как человек, слишком давно работающий в школе, чтобы недооценивать последствия одной-единственной глупости.

Эвтида подняла глаза.

— Да, профессор.

Минерва несколько секунд смотрела на неё, словно решая, достаточно ли этого. Затем вернулась к столу и села.

— Мистер Поттер будет наказан, несмотря на то, что помог мистеру Снейпу, — произнесла она. — И, полагаю, это не станет для тебя неожиданностью.

Сердце Эвтиды неприятно кольнуло.

— Сильно?

Макгонагалл вскинула бровь.

— Настолько, чтобы он запомнил, что героизм и безрассудство — не одно и то же. Хотя, боюсь, в случае мистера Поттера подобные уроки имеют обыкновение выветриваться удивительно быстро.

Несмотря на тревогу, Эва едва не улыбнулась. Это замечание прозвучало почти по-доброму — во всяком случае, в стиле Макгонагалл.

Она прекрасно понимала, что гнев декана пройдет через считанные минуты. Все они были ей как дети.

— А Снейп? — вопрос вырвался у Эвы прежде, чем она успела остановить себя.

Лицо Макгонагалл чуть заметно изменилось.

— Мадам Помфри уверяет, что серьёзной опасности нет.

Это должно было успокоить. Не успокоило.

— Он… что-нибудь сказал?

Макгонагалл посмотрела на неё пристально.

— Если и сказал, то, полагаю, не мне одной предстоит услышать об этом.

Эвтида почувствовала, как внутри всё похолодело.

Значит, разговоры уже начались. Или начнутся очень скоро.

Минерва, должно быть, заметила перемену в её лице, потому что голос её стал мягче:

— Не стоит сейчас строить догадки, мисс. Этой ночью в школе и без того было достаточно потрясений.

Снова тишина. За стенами кабинета замок жил своей обычной ночной жизнью: где-то хлопнула дверь, в коридоре послышались торопливые шаги, затем всё смолкло.

— Я могу идти, профессор? — тихо спросила Эвтида.

— Почти.

Макгонагалл взяла перо, повертела его в пальцах и наконец отложила.

— Послушай меня внимательно. Иногда верность кажется самым благородным качеством на свете. И зачастую так оно и есть. Но существует тонкая грань между верностью и соучастием в чужом безрассудстве.

Поттер замерла.

— Если в следующий раз ты решишь, что должна кого-то прикрыть, — продолжила Минерва, — сначала подумай, не та ли это ситуация, где настоящая помощь заключалась бы в том, чтобы вовремя остановить.

Эвтида медленно кивнула.

— Да, профессор.

Макгонагалл вздохнула — устало.

— Вот и хорошо. Ступай спать. И ради всего святого, хотя бы ты сегодня не вздумай бродить по замку.

Эва встала.

— Спокойной ночи, профессор.

— Для некоторых из нас она уже перестала быть таковой, — сухо заметила Макгонагалл, но затем всё же кивнула. — Спокойной ночи, Эва.

Эвтида вышла из кабинета и осторожно прикрыла за собой дверь.

Коридор за пределами башни был пуст и холоден. Факелы горели тускло, отбрасывая длинные дрожащие тени на каменный пол. Несколько мгновений она стояла неподвижно, прислонившись спиной к двери, словно только теперь позволила себе вдохнуть полной грудью.

Руки у неё дрожали.

Не из-за Макгонагалл — вернее, не только из-за неё.

Перед глазами всё ещё стоял Северус: бледный, с расфокусированным взглядом, с кровью на ладони и тем выражением чистого ужаса, которое она никогда прежде у него не видела. И Джеймс — взъерошенный, злой, белый как мел, когда вытащил его из-под ивы. Будто сам до конца не понимал, что едва не произошло. Римус — как бы он пострадал, если бы всё-таки навредил Снейпу. И речь более о моральном здоровье.

Вернулась в комнату максимально осторожно, чтобы никого не разбудить. Аккуратно сложила мантию-невидимку под подушку, но так и не уснула.

***

Больничное крыло, как и всегда, казалось особенно холодным и безрадостным. Белые занавеси у коек едва заметно колыхались от сквозняка, пахло зельями, чистым бельём и чем-то острым, больничным, от чего у Эвы неизменно сжималось внутри.

Лили сидела у постели Северуса, чуть подавшись вперёд, и что-то негромко ему говорила. Снейп отвечал коротко, сухо, с той вымученной отстранённостью, за которой слишком явно угадывалось напряжение. Он цеплялся за любые посторонние темы, только бы не возвращаться к случившемуся. Эванс, упрямая, встревоженная, всё равно снова и снова подбиралась к этому разговору — осторожно, почти бережно.

С Эвой вышло ещё хуже.

Лили пыталась заговорить с ней о том, что произошло, — сначала прямо, потом мягче, потом просто взглядом, в котором было больше вопросов, чем слов. Но Поттер лишь качала головой и повторяла одно и то же:

— Лилс, пожалуйста , немного позже. Не сейчас.

Потому что если сейчас — то она, кажется, просто не выдержит.

Она сидела на соседней койке рядом с Римусом, не выпуская его руки из своей. Его пальцы были ледяными, почти неподвижными, и от этого в груди у неё делалось совсем тяжело. Римус выглядел так, словно за одну ночь постарел на несколько лет: бледный до прозрачности, осунувшийся, с тенью под глазами и тонкой царапиной на скуле.

Поттер осторожно провела большим пальцем по его костяшкам.

Она всё ещё не могла отделаться от картин, всплывавших в памяти обрывками, слишком яркими, слишком живыми. Ива. Запах сырой земли и холода. Паника, такая острая, что от неё мутило. И ужас — настоящий, липкий, животный ужас — при мысли о том, что было бы, не успей Джеймс вовремя.

Эва крепче сжала ладонь Римуса.

Если бы Снейп не выбрался. Если бы Джеймс опоздал хоть на минуту. Если бы всё кончилось кровью не на руках, а чем-то непоправимым — Люпин никогда бы себе этого не простил. Никогда. И Эва знала это так же ясно, как знала собственное имя.

Он и сейчас, наверное, уже винил себя.

Хотя вины его в этом не было.

Именно это было самым невыносимым: Римус стал бы мучить себя не потому, что действительно сделал выбор, а потому, что выбора у него не было вовсе.

Когда девушки вернулись в гостиную, Лили, не сказав ни слова, сразу ушла в спальню. Только рыжие волосы мелькнули у лестницы — и исчезли. Эва проводила её взглядом, но почти сразу почувствовала другое: натянутость в воздухе, ту тяжёлую, звенящую тишину.

У камина, вполоборота друг к другу, стояли Джеймс и Сириус. Вернее, спорил в основном брат — сдержанно, зло, сквозь зубы. Блэк отвечал коротко, резко, но уже без обычной бравады. И именно это насторожило Эву сильнее всего.

Сердце пропустило удар.

Сириус провёл рукой по волосам — нервно, рвано.

Поттер подошла ближе и села в кресло, хотя внутри всё уже неприятно холодело.

— Рем выглядит намного хуже, чем я думала, — сказала она глухо. Голос был хриплым, словно она сорвала его, хотя почти не говорила.

Джеймс тут же посмотрел на неё.

— Эва, только не реагируй остро, — начал он.

Она медленно повернула голову.

— Что?

Поттер на секунду замялся, но всё же выговорил:

— Это Бродяга рассказал Снейпу про Воющую хижину.

На мгновение Эвтида просто застыла.

Мир не рухнул — нет. Хуже. Он словно замер, вытянулся в одну тонкую, оглушительную секунду, в которой она только смотрела на Джеймса, не в силах до конца понять услышанное.

А потом резко поднялась на ноги.

— Что, прости?

Она перевела взгляд на Сириуса.

Тот стоял, сунув руки в карманы мантии, и впервые на её памяти выглядел не дерзким и не самоуверенным, а почти… загнанным. Но жалости в ней сейчас не осталось.

— Это была шутка, — сказал он, и сам возненавидел, как жалко это прозвучало.

Потому что дело было не в Снейпе. Не только в нём. И даже не в том, что он едва не подставил Римуса под что-то непоправимое.

А в том, что это услышала она.

Эва, чьё мнение значило для него слишком много — настолько, что он никогда не позволял себе об этом думать до конца.

Пока она кричала, он почти не слышал слов по отдельности. Они сливались в один болезненный поток, но каждая интонация врезалась под кожу. Упрёк. Ужас. Злость. Разочарование.

Разочарование было самым страшным.

Он мог пережить ненависть. Насмешку. Даже презрение, если бы оно шло от кого угодно другого. Но не от неё.

— Шутка?! — Поттер сорвалась почти сразу. — Шутка?!

Сириус дёрнулся, словно от удара.

— Эва, послушай..

— Нет, это ты послушай! — выкрикнула она, шагнув к нему. — А если бы он дошёл? Если бы Джеймс не успел? Если бы Снейп умер там этой ночью? Что бы ты тогда сказал, а? Что это была шутка? Что ты просто хотел посмотреть, как далеко он зайдёт?

— Я не хотел, чтобы всё так вышло, — огрызнулся Блэк, но в голосе было куда больше растерянности, чем злости.

— Не хотел? — она почти задохнулась от ярости. — Ты хоть иногда думаешь, прежде чем что-то делать? Хоть иногда, Блэк? Или тебе настолько нравится играть в безразличного идиота, что ты готов ради этого пустить под откос чужую жизнь?

— Эва, — предупреждающе начал Джеймс, поднимаясь.

— Нет, не вмешивайся! — бросила она, даже не посмотрев на брата.

Её трясло. От ужаса, пережитого за ночь. От мыслей о Римусе — бледном, измождённом, с этим невозможным, тихим чувством вины в глазах. От Снейпа, который мог не выбраться. От того, что всё это всё  началось из-за чьей-то “шутки”.

Сириус выпрямился.

— Нюниус сам туда полез, — бросил он. — Его никто не тащил силой.

Эвтида шагнула вплотную и ударила его по щеке.

Звук пощёчины вышел резким, сухим, почти оглушительным в притихшей гостиной.

На несколько секунд всё замерло.

Сириус даже не пошевелился. Только медленно повернул голову обратно. На щеке быстро проступило красное пятно.

Джеймс коротко выдохнул, но не сказал ни слова.

Эва смотрела на Сириуса, тяжело дыша. Глаза жгло. Её ладонь пульсировала от удара, но это казалось чем-то далёким, неважным.

— Никогда, — произнесла она тихо, срывающимся голосом, — никогда больше не смей говорить это так. Это не тайная прогулка после отбоя, не очередная драка и не твои дурацкие игры со Снейпом. Это Рем. Понимаешь? Римус. Человек, который потом жил бы с этим всю жизнь.

Блэк смотрел на неё не отрываясь.

И вот это было хуже всего.

Потому что в его глазах не было гнева. Не было насмешки. Даже защитной наглости — той самой, за которой он обычно прятался. Только ударившее слишком поздно осознание и что-то ещё, от чего у неё вдруг болезненно сжалось сердце.

Будто она ранила его куда сильнее, чем пощёчина.

Но сейчас она не могла об этом думать. Не имела права.

— Ты хоть представляешь, какими могли быть последствия? — голос Эвы дрогнул. — Он сидит там и винит себя. Себя, Блэк. За то, в чём виноват ты.

Сириус сглотнул и впервые за весь разговор отвёл взгляд.

— Я знаю, — сказал он хрипло.

— Нет, не знаешь.

— Знаю! — резко вскинулся он, и в этом внезапном срыве было столько злости — но уже не на неё, а на самого себя, — что Эва на миг замолчала. — Думаешь, я не понимаю, что натворил? Думаешь, мне плевать?

— А по тебе не видно, что тебе не плевать.

Он горько усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Конечно. Потому что всё, что я сегодня ни скажу, будет звучать как оправдание.

Поттер стиснула зубы.

Он был прав, и именно это злило ещё сильнее.

— Тогда не оправдывайся.

Сириус посмотрел на неё снова. Долго, прямо, так, что ей захотелось отвернуться первой — но она не стала.

— Я хотел его припугнуть, — сказал он тихо. — Только припугнуть. Чтобы хоть раз сунул нос туда, куда не следует, и получил по заслугам. Я не думал… — он осёкся и покачал головой. — Чёрт, я вообще не думал.

— Вот именно, — бросила Эва.

Повисла пауза.

Огонь в камине потрескивал слишком громко.

Джеймс устало потёр лицо рукой.

— Он уже всё понял, Эва.

Она резко обернулась к брату.

— И что? Это всё отменяет?

— Нет, — тихо ответил Джеймс. — Но он всё равно наш друг.

Поттер замерла.

И, может быть, именно поэтому ей было так больно в эту секунду.

Не потому, что этого можно было ждать от кого угодно.

А потому, что от него — не хотелось.

Эва медленно перевела взгляд обратно на Сириуса. Он всё ещё стоял неподвижно, не пытаясь приблизиться, не споря больше, и в этой редкой покорности было что-то почти невыносимое.

— Извинись перед Римусом, — бросила она перед тем как уйти.

***

— Ты в порядке? — мягко спросила Марвина через три дня после произошедшего.

По школе уже уже ползли слухи, множились версии, обрастали нелепыми подробностями. В каждой из них в центре, разумеется, оказывался Северус Снейп. К счастью, ему всё же хватило здравого смысла никому не рассказывать, что именно произошло той ночью. Поэтому разговоры крутились только вокруг него — его  вылазки, его странного состояния, его исчезновения. Имя Римуса в этих шёпотках не звучало.

И всё же легче от этого не становилось.

После извинений Сириуса должно было стать проще. Хотя бы чуть-чуть. Должно было отпустить это тяжёлое, липкое чувство вины, которое засело где-то под рёбрами и не уходило ни днём, ни ночью. Но ничего не менялось. Люпин всё так же чувствовал себя так, будто стоит на хрупком льду, который вот-вот треснет под ногами.

Марвина, к счастью, всё ещё считала, что он просто свалился с простудой. На вопрос, откуда царапины, Римус, не моргнув, соврал, что неудачно упал ночью. Он только кивнула и не стала лезть дальше.

За это он был ей благодарен.

— Нормально, — наконец сухо ответил Люпин.

Слово прозвучало слишком быстро, слишком ровно.

Сайленс не ушла.

Она стояла рядом, держа в руках книгу, прижатую к груди, и смотрела на него спокойно, без жалости, без неловкости. Просто ждала. И это ожидание почему-то тревожило сильнее, чем если бы она начала расспрашивать.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала она чуть тише.

Римус слабо усмехнулся, не поднимая глаз.

— Очень наблюдательно.

В её лице мелькнула тень улыбки — маленькой, осторожной.

— Я стараюсь, — ответила когтевранка.

Несколько секунд они молчали. В коридоре было непривычно тихо: основные потоки учеников уже схлынули, и только где-то далеко слышались шаги и приглушённые голоса. Сквозь высокие окна лился бледный дневной свет, делая каменные стены ещё холоднее.

— Если ты не хочешь говорить, не надо, — произнесла она наконец. — Я просто… хотела убедиться, что ты правда в порядке. Или хотя бы не один.

Последняя фраза прозвучала совсем тихо. Почти неуверенно.

Римус поднял на неё взгляд.

В Марвине не было той навязчивой участливости, которая иногда появлялась у людей, заметивших чужую слабость. Она не пыталась вытянуть из него признание, не смотрела так, будто уже всё поняла и теперь только ждёт, когда он сдастся. В её глазах было что-то другое — тёплое, терпеливое. Такое, от чего становилось одновременно легче и тяжелее.

— Со мной всё нормально, — повторил он, но на этот раз уже не так жёстко.

Они устроились на широком подоконнике в пустом коридоре. Между ними оставалось небольшое расстояние — ровно столько, чтобы не смущать, но и не делать эту близость случайной. Марвина раскрыла книгу, но, кажется, не читала: только переворачивала страницы время от времени, позволяя тишине быть тишиной, а не чем-то, что срочно нужно заполнить.

Римус сидел, опустив руки между колен.

Через несколько минут Марвина негромко спросила:

— Болит?

Он нахмурился.

— Что именно?

Она кивнула на его руку, где из-под манжеты виднелась свежая царапина.

Римус машинально дёрнул рукав вниз.

— Уже нет.

Сайленс не стала ловить его на лжи. Просто порылась в кармане мантии и достала маленький свёрток.

— Вот, — сказала она, протягивая ему. — У меня осталась мазь после того, как Доркас на тренировке содрала себе всю ладонь. Помогает быстрее, чем баночки мадам Помфри.

Он взял свёрток с лёгким недоумением, словно не вполне понимал, что делать с такой простой заботой.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— Не за что.

И снова тишина.

Но теперь она уже не давила.

Римус смотрел на маленький свёрток у себя на ладони, а потом вдруг сказал, не глядя на неё:

— Я правда не очень хороший собеседник сейчас.

— Это я уже заметила, — спокойно отозвалась Марвина.

***

Эва лежала поперёк кровати, лениво поглаживая Брауни по мягкой спине. Тот довольно жмурился и время от времени бил хвостом по покрывалу. У самых ног, свернувшись аккуратным клубком, дремала кошка Лили.

На уроках её не было по причине плохого самочувствия. Снова головные боли.

Дверь распахнулась с таким звуком, будто её не открыли, а взяли штурмом.

— Поттер, у тебя конспекты по истории магии с прошлого урока остались? — спросила Марлин, влетая в комнату.

Не дожидаясь ответа, она захлопнула за собой дверь ногой, поправила растрепавшиеся волосы и окинула комнату тревожным взглядом.

Поттер чуть повернула голову и посмотрела на неё с тем ленивым спокойствием.

— И тебе добрый день, Маккиннон.

— Если бы он был добрый, мне бы не понадобились конспекты для Бинса, — отрезала Марлин, скидывая сумку на ближайший стул. — Этот призрак бубнил что-то про международные магические соглашения, а я на середине лекции осознала, что, во-первых, ничего не записываю, а во-вторых, мне совершенно всё равно, кто и с кем подписал договор в тысяча шестьсот лохматом году.

— Конспекты есть, — отозвалась Эва. — В тумбочке. Только если ты собираешься вернуть их в том виде, в каком обычно возвращаешь вещи, лучше сразу признайся, что пришла грабить.

Маккиннон фыркнула и без лишних церемоний направилась к тумбочке.

— Я не граблю, Поттер. Я временно заимствую в интересах собственного академического выживания.

— Это очень благородно с твоей стороны.

— Знаю.

Она вытащила тетрадь, быстро пролистала несколько страниц и скривилась.

— Мерлин всемогущий, у тебя почерк ещё хуже, чем у моего брата в минуты душевного кризиса.

Эва тихо усмехнулась, а Брауни, почувствовав движение, недовольно поднял голову.

Марлин плюхнулась на край кровати без приглашения — впрочем, это никогда её особенно не останавливало, — и продолжила листать конспекты с выражением глубочайшего недоверия ко всему, что было связано с учёбой.

— Скажи мне честно, — проговорила она, вглядываясь в строчки, — ты действительно понимаешь, что здесь написано, или просто делаешь вид, чтобы нервировать окружающих?

— Иногда даже я не понимаю, что пишу на истории магии, — призналась Поттер. — Но главное — уверенно кивать, когда профессор Бинс произносит что-то особенно занудное. Это создаёт иллюзию вовлечённости.

— Поттер, ты пугающе хорошо адаптировалась к абсурду Хогвартса.

— А ты — пугающе плохо.

— Потому что кто-то в этой школе обязан сохранять здравый смысл, — парировала Марлин. — Лили занята тем, что спасает мир от идиотов, Мэри убежала к своему пуффендуйцу, Поттер и Блэк снова докапываются до первокурсников, Петтигрю и Люпин непонятно где, ты лежишь и философствуешь с котом, а на мне, значит, вся ответственность.

— На тебе? — Эвтида приподняла бровь. — Смелое заявление для человека, который вчера угрожал поджечь мантию слизеринцу только потому, что он назвал тебя шумной.

— Не «только потому что», — возмутилась блондинка, вскинув голову. — Во-первых, он сказал это таким тоном, будто шумная — это недостаток. Во-вторых, я не угрожала. Я вежливо обрисовала возможные последствия его дурного характера.

Эва рассмеялась.

— Разумеется.

Марлин смерила её подозрительным взглядом, но в уголках её губ уже дрогнула улыбка.

***

— Твоя помолвка будет с Регулусом, — холодно сказала Эмма, входя в гостиную Слизерина.

Трейси, до этого бездумно смотревшая в огонь, вздрогнула и медленно подняла глаза. Несколько секунд она просто молчала, будто не сразу поняла смысл сказанного.

— Что?

Эмма прикрыла за собой дверь и прошла вперёд с тем безупречно-спокойным выражением лица, которое Трейси ненавидела с детства. Ни тени сочувствия, ни неловкости — только привычная ледяная сдержанность.

— Не заставляй меня повторять дважды. Всё уже решено.

У Трейси перехватило дыхание. Пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, медленно сжались.

— Регулус..?

— Разумеется. Не Сириус же.

Последние слова Эмма произнесла особенно ровно, и от этого они прозвучали ещё жестче.

Трейси побледнела и отвела взгляд. Удар был точным. Сестра всегда била туда, где больнее всего.

— Я не говорила о Сириусе, — тихо сказала она.

Эмма усмехнулась — коротко, без малейшего тепла.

— Нет? Странно. А мне казалось, последние месяцы вся твоя жалкая тоска была именно о нём.

Трейси резко встала.

— Эмма..

Та приподняла подбородок.

— Сириус презирает всё, что связано с нашими кругами, с нашими семьями, с нашими правилами. И, если уж говорить прямо, он отверг тебя именно поэтому. Или, может быть, просто потому, что ты ему не нужна.

Трейси судорожно вдохнула. На миг ей показалось, что пол уходит из-под ног. Эмма произнесла это с такой холодной ясностью, что спорить было невозможно — оставалось только терпеть.

— Зачем ты пришла? — глухо спросила Трейси, не поднимая глаз. — Просто чтобы сказать мне это?

— Я пришла, чтобы сообщить: хватит цепляться за унижение, — отрезала Эмма. — Сириус Блэк — избалованный, самовлюблённый дурак с манией собственного благородства. Если бы у него было хоть немного ума, он бы понял, что не стоит столько о себе воображать. Но, к счастью, речь сейчас не о нём.

Она сделала короткую паузу.

— Регулус, в отличие от брата, умеет помнить о долге.

Трейси горько усмехнулась, хотя в глазах уже жгло.

— Значит, вот как? Раз Сириус не достойный наследник, мне отдают младшего?

Эмма даже не моргнула.

— Не льсти себе. Тебя не "отдают". Для тебя устраивают достойную партию. И, если хочешь знать моё мнение, Регулус во всём лучше своего брата. По крайней мере, в нём нет этого отвратительного бунтарского фарса.

Трейси отвернулась к камину, чтобы Эмма не увидела выражения её лица. Внутри всё болезненно сжималось.

— Ясно, — произнесла она наконец.

Голос прозвучал тихо и надломленно, и это, кажется, удовлетворило Эмму больше любого спора.

— Вот и хорошо, что тебе ясно.

Трейси опустила голову. Ей хотелось сказать, что это жестоко. Что она не вещь, которую можно передвинуть с одной клетки на другую. Что она не перестала чувствовать только потому, что так удобнее другим. Но слова так и не сорвались с губ.

Эмма была права в одном: всё уже решили без неё.

— Ты примешь это достойно, — продолжила Эмма. — Без слёз, без истерик и, ради Мерлина, без глупых попыток снова искать встречи с недостойным своей чести Блэком. Не унижайся ещё сильнее.

Трейси зажмурилась на миг.

Это было хуже всего — не сама помолвка, не имя Регулуса, даже не память об отказе. Хуже всего было то, что Эмма смотрела на её боль с холодным презрением, будто та была не раной, а слабостью, за которую следует стыдиться.

— Хорошо, — едва слышно сказала Трейси.

Эмма внимательно посмотрела на неё, словно проверяя, не скрывается ли за этим тихим согласием остаток неповиновения. Но Трейси стояла неподвижно, с опущенными глазами и побелевшими пальцами, вцепившимися в спинку кресла.

Огорчённая, униженная, всё ещё любящая того, кто её отверг, — и всё же слишком сломленная, чтобы спорить.

— Прекрасно, — холодно подвела итог Эмма. — Значит, хотя бы на это у тебя хватит ума.

Она развернулась и направилась к выходу, но у самой двери остановилась.

— И запомни, Трейси, — сказала она, не оборачиваясь, — Регулус Блэк — не утешительный приз. Он просто тот, который оказался достойнее.

Когда дверь за Эммой закрылась, в гостиной стало тихо.

Трейси медленно опустилась обратно в кресло. Она смотрела в огонь, не видя пламени. В груди было пусто и тяжело одновременно, как бывает после слишком сильного удара.

Ведь теперь её ждала жизнь рядом с человеком, в лице которого она будет каждый день видеть напоминание об этом.

И хуже всего было то, что она даже не посмела возразить.

***

Сириус курил.

Он вообще слишком часто курил — в те минуты, когда был до неприличия спокоен, почти ленив; и в те, когда внутри всё натягивалось, как струна, грозя лопнуть от одного неверного слова. Сейчас был как раз второй случай.

После той ситуации прошла неделя.

Семь дней, за которые Эва не устроила ни одной сцены, не бросила в него ни одного обвинения, не попыталась высказать всё, что думает. Было бы легче, если бы она злилась открыто. Если бы смотрела с яростью, говорила резко, хлопала дверями, отворачивалась демонстративно.

Но она выбрала другое.

Сухое:«— Привет.»Короткое:«— Доброй ночи.»Равнодушное:«— Передай, пожалуйста, чернила.»

И это било куда сильнее, чем Блэк был готов признать даже самому себе.

Потому что злость — это всё ещё чувство.А её холод был почти хуже безразличия.

Замок спал.

Глубокая ночь разлилась по Хогвартсу густой тишиной, такой плотной, что любой звук казался лишним.

Сириус сидел на широком подоконнике в своей комнате, подтянув одно колено к груди. Окно было приоткрыто, и холодный воздух лез внутрь без приглашения, путался в волосах, забирался под ворот рубашки. Кончик сигареты тлел в полумраке тусклой оранжевой точкой — единственным тёплым пятном в этой вязкой, бессонной ночи.

Он сделал затяжку и прикрыл глаза.

Глупо.

Как же всё это было по-идиотски глупо.

Он ведь прокручивал тот разговор в голове уже сотню раз. Каждую интонацию. Каждый взгляд. Удар.

Блэк умел говорить резко. Умел защищаться сарказмом так быстро и привычно, что порой сам не замечал, когда перестаёт шутить и начинает бить прицельно. Это было легко — оскалиться первым, если чувствуешь, что задели тебя. Почти инстинкт. Почти вторая кожа.

Вот только с Эвой это почему-то ощущалось иначе.

Потому что она не была случайной.

Не была одной из тех, чьё мнение можно стряхнуть с плеч вместе с пеплом.

Не была кем-то, перед кем нужно было играть в беспечного Блэка, которому всё нипочём.

И, наверное, именно это раздражало его сильнее всего.

Сириус коротко усмехнулся, без капли веселья, и стряхнул пепел за окно. Где-то внизу чернела территория школы, озеро блестело под луной, как осколок стекла.

Он скучал по ней.

Мысль была до отвращения честной.

Он затянулся снова, медленно. Но легче не становилось.

Перед глазами слишком ясно всплывало её лицо.

Её голос — теперь ровный, чужой.

То, как она отводила взгляд чуть раньше, чем он успевал поймать его.

То, как разговаривала с кем угодно — с Лили, с Марлин, даже с Питером — живо, по-настоящему, а с ним словно через стекло.

Он ненавидел это стекло.

С каждым днём её вежливость становилась только страшнее.

Потому что вежливость — это дистанция.

А дистанция от неё ощущалась почти физически.

Блэк опустил голову, уперевшись затылком в холодный камень оконного проёма. Сигарета догорала между пальцев. Он смотрел на темноту перед собой и думал о том, что на самом деле боится вовсе не её гнева.

Эва тоже это чувствовала.

Наверное, в этом и была самая большая проблема.

Они никогда не были по-настоящему близки с Сириусом — не так, чтобы делиться самым сокровенным, не так, чтобы искать друг друга в любой компании. Они существовали где-то рядом: в одних и тех же коридорах, в общих разговорах, в этих бесконечных вечерах в гостиной, где всегда было слишком шумно, слишком тесно, слишком много смеха и чужих голосов. Сириус был частью её привычного мира — яркой, беспокойной, невыносимо заметной частью.

И, видимо, именно поэтому его отсутствие теперь ощущалось так остро.

Хотя он никуда не исчезал.

Он по-прежнему был рядом: разваливался в креслах с ленивой грацией, смеялся слишком громко, перебивал Джеймса, закатывал глаза на чьи-то глупости, ловил на себе взгляды девушек. Сириус Блэк вообще всегда заполнял собой пространство — голосом, движением, присутствием.

Но теперь между ними словно натянули тонкую, почти невидимую нить льда.

И Поттер сама держала её натянутой.

Она всё ещё злилась.

Злилась на него — за то, как он повёл себя.

Злилась из-за Римуса.

Из-за того, что Сириус, который иногда казался умнее, тоньше и лучше всех вокруг, вдруг мог быть таким невыносимо слепым, резким, жестоким в своей беспечности.

И, что хуже всего, она злилась на саму себя.

Потому что злость никак не получалась чистой.

Она не могла просто вычеркнуть его.Не могла посмотреть на него и увидеть только обиду, только раздражение, только причину для холодного молчания.

Слишком часто всё портилось чем-то другим.

Тем, как Сириус смеялся, запрокидывая голову.

Тем, как легко в его глазах вспыхивало веселье — живое, дерзкое, почти мальчишеское.

Тем, как защищал своих — яростно, без раздумий.

Это было нечестно.

Нечестно, что человек может причинить тебе боль — и всё равно оставаться для тебя… таким.

Эва лежала в постели, глядя в темноту над собой, и уже который вечер подряд не могла уснуть. За пологом было тихо; спальня дышала сонной тишиной, иногда нарушаемой лишь чьим-то ровным дыханием или шорохом одеяла. Лунный свет падал на край кровати бледной полосой, холодной и почти прозрачной.

Эвтида перевернулась на спину и прикрыла глаза.

Бесполезно.

Стоило ей остаться наедине с собой, как мысли снова упрямо возвращались к нему.

К его голосу.

К его взгляду.

Эва с досадой прикусила губу.

Она ведь всё делала правильно.

Держала дистанцию.

Отвечала коротко.

Не смотрела на него дольше необходимого.

Гордость требовала именно этого.

Он сам виноват. Что было бы, не успей Джеймс?

И всё же где-то глубоко внутри сидело что-то упрямое, неуместное, почти болезненное.

Что-то, что предательски оживало каждый раз, когда Сириус оказывался рядом. Только сейчас. Не как раньше.

Когда он входил в гостиную, и Поттер замечала это раньше, чем успевала сказать себе не замечать.

Когда он смеялся, и ей приходилось с усилием подавлять желание посмотреть в его сторону.

Когда кто-то называл его по имени, и это имя вдруг звучало слишком знакомо, слишком лично, слишком… важно.

Она хмурилась, раздражалась, мысленно одёргивала себя — и всё равно ничего не менялось.

Будто внутри неё поселилось какое-то странное чувство, которому она не знала названия.

Оно было неудобным.

Нелепым.

Совершенно несвоевременным.

Потому что как вообще можно думать о том, какие у Сириуса красивые глаза, когда ты всё ещё на него злишься?

Как можно помнить его улыбку так ясно, будто это что-то значительное?

Как можно замечать, что он устал, даже если он старается этого не показывать?

Как можно одновременно хотеть не видеть его — и искать его в толпе?

Это было глупо.

Эва резко села на кровати и откинула волосы с лица. Сердце билось слишком быстро для глубокой ночи, для сонной тишины спальни, для человека, который, вообще-то, просто пытался уснуть.

Она обняла колени и уткнулась в них подбородком.

Может быть, дело было вовсе не в нём.

Может быть, это просто остатки злости, нервов, переживаний, усталости.

Может быть, она слишком много думает.

Да.

Наверняка.

Иначе пришлось бы признать нечто совсем уж абсурдное.

Что Сириус Блэк каким-то образом пробрался ей под кожу.

Эва тихо выдохнула, почти сердито.

Нет.

Невозможно.

Он был слишком шумным, слишком самоуверенным, слишком опасно обаятельным, и она видела это. Видела, как легко он очаровывает людей, как привычно играет этим, как непринуждённо носит свою красоту, свою дерзость, свою невозможную свободу. Эва не собиралась быть ещё одной дурочкой, потерявшей голову только потому, что Сириус посмотрел чуть внимательнее обычного.

Да в конце концов, он лучший друг её брата!

И всё же…

***

СОВ были уже пугающе близко.

— Мерлин, убейте меня кто-нибудь, — прохрипела Эва, закрывая лицо раскрытой книгой по трансфигурации.

Сидевшая рядом Мэри только усмехнулась, не отрываясь от конспекта.

— Смерть — не выход, Эва.

— Ты всё знаешь, не льсти себе, — лениво отозвалась Марлин, откусывая яблоко с таким видом, будто всё это не имело значения.

Лили сжала пергамент с такой силой, что тот опасно затрещал в её пальцах.

— Всё ерунда, — мрачно сказала она. — Но седьмая глава — это ужас. Просто ужас ужасный.

Поттер медленно опустила книгу и уставилась в потолок так, словно рассчитывала найти там ответы на все вопросы, включая главный: зачем вообще кому-то понадобилось изобретать СОВ.

Вокруг стояла та особенная предэкзаменационная атмосфера, от которой становилось тяжело дышать. Воздух был пропитан запахом старого пергамента, чернил и нарастающей коллективной паники. За длинными столами сидели ученики, склонившиеся над конспектами с таким отчаянием, будто от этого действительно зависела их жизнь. Время от времени кто-то тяжело вздыхал, кто-то нервно перелистывал страницы, а мадам Пинс уже в который раз бросала в зал убийственный взгляд.

Марлин тихо хмыкнула и откинулась на спинку стула.

— Честно говоря, я уже дошла до той стадии подготовки, где начинаю надеяться, что на экзамене просто потеряю сознание. Это хотя бы даст мне пару минут покоя.

— Если потеряешь сознание красиво, — заметила Эвтида, — может, тебя ещё и вынесет какой-нибудь симпатичный старшекурсник.

— Если это будет не Филч, я согласна, — мрачно ответила Маккиннон.

Лили всё-таки рассмеялась — коротко, устало, но искренне. И даже Эва почувствовала, как напряжение на секунду отпускает.

Лишь на секунду.

Потому что стоило ей снова опустить взгляд на раскрытый учебник, как буквы тут же слились в издевательское пятно.

Она со стоном уронила голову на стол.

— Я ничего не запоминаю, — пробормотала она в дерево. — Вообще ничего. У меня в голове каша, отчаяние и, кажется, отрывок из песни, которую Пивз орал утром в коридоре.

— Это называется «качественная подготовка», — невозмутимо сказала Марлин.

— Это называется нервный срыв, — поправила Лили.

— Между прочим, — вставила Мэри, — я уверена, что мы все сдадим.

Эва подняла голову ровно настолько, чтобы недоверчиво посмотреть на неё.

— На чём основана твоя уверенность?

— На том, что провалиться все разом мы не можем. Это было бы слишком драматично даже для Хогвартса.

— Не бросайся такими словами, — тихо сказала Марлин. — Хогвартс это воспринимает как вызов.

Поттер фыркнула, но всё же выпрямилась и снова потянулась к пергаменту. Чернила на нём уже начали расплываться перед глазами от усталости. Плечи ломило, пальцы были испачканы, а внутри всё стягивалось тугим узлом из тревоги и раздражения.

И, конечно же, именно в этот момент за соседним столом раздался знакомый, до невозможности самодовольный голос:

— Эванс, ты сейчас прожжёшь взглядом бедный пергамент.

Лили медленно подняла голову, и в её зелёных глазах мелькнуло то опасное спокойствие, которое обычно не сулило ничего хорошего.

Эва закрыла глаза.

Ну разумеется.

Разумеется, именно сейчас.

Мародёры.

Они появились в библиотеке так, будто им не грозили никакие экзамены вообще. Джеймс нёс стопку книг с видом человека, совершающего героический подвиг; Сириус шёл рядом, засунув руки в карманы и оглядываясь по сторонам с таким беспечным видом, словно оказался на прогулке; Римус держал под мышкой несколько аккуратно сложенных конспектов, выглядя единственным по-настоящему серьёзным человеком в этой компании. Питер плёлся следом, явно уже жалея, что вообще пошёл с ними.

— Поттер, — произнесла Лили тоном, от которого даже Эва внутренне подобралась, — если ты сейчас скажешь хоть слово, я клянусь, что превращу тебя в учебное пособие.

Джеймс широко улыбнулся.

— Какая тёплая встреча.

— Уходи, — отрезала та.

— Мы вообще-то пришли заниматься, — возразил он с самым невинным видом.

— Вы? Заниматься? — Марлин окинула его скептическим взглядом. — В библиотеке? Добровольно?

— Удивительно, да? — Сириус опустился на свободный стул чуть в стороне и вытянул ноги. — Мы тоже сначала не поверили.

Эва против воли подняла на него взгляд.

И тут же пожалела об этом.

Потому что Сириус выглядел… слишком привычно. Слишком спокойно. Тёмные волосы, как всегда, были чуть растрёпаны, рубашка — небрежно закатана до локтей, а в глазах плясало знакомое веселье.

Она быстро опустила глаза обратно в книгу.

Слишком быстро.

И, кажется, всё равно успела заметить, как его взгляд на мгновение задержался на ней.

— Что вы повторяете? — спросил Римус, осторожно опуская книги на край стола.

— Пытаемся не умереть, — ответила Эва раньше, чем успела подумать.

Уголок губ Люпина дрогнул.

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь, — простонала Марлин. — Эва уже десять минут спорит с учебником так, будто это поможет ей усвоить материал.

— Иногда помогает, — пробормотала Эва.

— Нет, — дружно сказали Лили и Мэри.

Сириус тихо усмехнулся, и от этого короткого звука у Эвы почему-то сбилось дыхание.

Глупо.

Ужасно глупо.

Она крепче сжала перо и заставила себя смотреть только в конспект. На строчки. На чернила. Куда угодно, только не в его сторону.

— Седьмая глава, — пожаловалась Лили Римусу, как будто тот был единственным человеком в замке, способным понять масштаб трагедии. — Кто вообще решил, что это разумный объём материала?

Тот бросил взгляд на её записи.

— Если хочешь, я могу объяснить основные моменты.

— Видишь? — тут же сказал Джеймс, театрально разводя руками. — Вот почему мы его держим.

— А мы-то думали, из-за его ослепительной красоты, — невозмутимо заметила Марлин.

— И из-за этого тоже, — согласился Сириус.

Щеки Римуса порозовели.

На мгновение всё стало почти нормально. Почти легко. Смех, усталые шутки, шелест страниц, брошенные полушёпотом реплики — будто экзамены, паника, недосып и все остальные сложности отступили куда-то на второй план.

***

Джон стоял у входа в Большой зал, неловко переминаясь с ноги на ногу и крепко сжимая в руках маленький букет ромашек.

Когда в коридоре показалась Мэри, он сразу выпрямился и широко, чуть нервно улыбнулся.

— Привет, — сказал он, протягивая ей цветы. — Это тебе.

Мэри замерла на полшага.

Ромашки были явно собранные наспех, но от этого почему-то выглядели только лучше.

Она перевела взгляд с букета на Джона и приподняла брови.

— Спасибо. Это что, попытка меня подкупить?

Он коротко усмехнулся, но в глазах всё равно читалось волнение.

— Вообще-то я хотел сказать что-нибудь нормальное, — признался он. — Но потом ты вышла, и все слова куда-то делись.

Макдональд невольно улыбнулась и осторожно взяла букет.

— Значит, это всё-таки взятка.

— Если только она сработает.

— Смотря на что.

Харрингтон пожал плечами, будто пытался скрыть смущение.

— Хотя бы на то, чтобы ты не ушла сразу.

Мэри опустила взгляд на ромашки, скрывая мелькнувшее на лице тепло. Это было… неожиданно. Не грандиозно, не слишком смело, не как в глупых историях, которые девчонки иногда шёпотом обсуждали в спальне. И именно поэтому, наверное, трогало сильнее.

Они медленно пошли вдоль коридора, пропуская мимо себя поток учеников, спешащих в Большой зал. Где-то впереди уже слышались голоса, чей-то смех, звон посуды из-за распахнутых дверей.

— Красивые, — сказала Мэри, слегка касаясь пальцами белых лепестков.

— Я минут десять выбирал, — серьёзно ответил Джон. — Потом понял, что все ромашки, в общем-то, выглядят одинаково, и просто сорвал эти.

Она тихо рассмеялась.

— Очень романтично.

— Не издевайся, я и так держусь из последних сил.

— Неужели так страшно?

— С тобой? — Он посмотрел на неё с кривой улыбкой. — Иногда да.

Мэри покосилась на него, и в груди вдруг стало странно тесно. Джон не был похож на тех мальчишек, которые бросаются громкими словами или стараются произвести впечатление любой ценой. В нём вообще не было ничего нарочитого. И, может быть, именно это заставляло её каждый раз задерживать на нём взгляд чуть дольше, чем следовало.

Несколько секунд они шли молча.

Потом Мэри выдохнула и, сама не зная почему, сказала:

— Я, если честно, скоро сойду с ума.

Джон повернул голову.

— Из-за чего?

Она фыркнула.

— Из-за СОВ. Из-за чего же ещё? — она крепче обхватила стебли ромашек. — Все вокруг делают вид, что держатся. Лили с головой в конспектах, Марлин шутит, будто ей всё равно, Эва драматизирует на ползамка… а я просто не понимаю, как можно запихнуть в голову столько всего сразу и не развалиться.

Он не перебивал, только слушал — внимательно.

— Я боюсь, что забуду всё прямо на экзамене, — призналась она тише. — Что сяду, посмотрю на вопросы и пойму, что в голове пусто. И тогда все эти ночи в библиотеке, все записи, весь этот ужас — зря.

На её губах появилась слабая, усталая улыбка.

— Звучит глупо, да?

— Нет, — ответил Харрингтон сразу.

Мэри подняла на него взгляд.

Он помедлил, подбирая слова.

— Это не глупо. Все боятся. Просто не все говорят об этом вслух.

Она смотрела на него, и что-то внутри неожиданно смягчалось.

— Ты тоже боишься? — спросила она.

Джон усмехнулся.

— Я вчера полчаса пытался вспомнить отличие между двумя видами противоядий и в какой-то момент решил, что моё будущее закончится в лавке отца.

Макдональд прыснула.

— А ты не хочешь работать с ним?

— Хочу. Наверное. Но не потому, что провалю СОВ.

— Уже лучше, — заметила она.

Он кивнул, потом вдруг стал серьёзнее.

— Но ты не провалишь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты из тех людей, которые переживают даже тогда, когда всё делают правильно.

Мэри моргнула.

Он сказал это без усмешки, без намёка на лесть — будто просто произнёс что-то очевидное. 

Она отвела взгляд.

— Ты слишком хорошего обо мне мнения.

— Нет, — тихо возразил Джон. — Я, по-моему, как раз вполне правильного.

Они остановились у высокого окна, за которым медленно сгущались сумерки. Небо над Хогвартсом было прозрачным, холодно-голубым, и первые огни уже начинали дрожать в стекле отражениями.

Мэри смотрела на букет в своих руках, а сердце почему-то билось немного быстрее обычного.

— Зачем ты вообще это сделал? — спросила она наконец, чуть кивнув на ромашки. — Только честно.

Он замолчал.

И на этот раз тишина между ними не была лёгкой.

Джон провёл ладонью по затылку, явно ругая себя за всё сразу — за цветы, за разговор, за необходимость сейчас ответить.

— Честно? — переспросил он.

— Честно.

Он выдохнул, посмотрел куда-то мимо неё, потом снова встретился с ней взглядом.

— Потому что ты мне нравишься, Мэри.

Сказано это было негромко. Без пафоса. Без заранее заготовленных красивых фраз. И всё равно от этих слов у неё на мгновение перехватило дыхание.

Шум замка как будто отдалился.

— Давно? — почему-то спросила она.

Уголок его рта дёрнулся.

— Достаточно, чтобы выставить себя идиотом с букетом ромашек у входа в Большой зал.

Мэри не сдержала улыбки, но в груди всё ещё было слишком тесно, слишком тепло, слишком… ново.

Она не знала, что нужно говорить в такие моменты. Не знала, как отвечают, когда признание звучит не в мечтах или чужих историях, а здесь, в коридоре Хогвартса, под светом факелов и с ромашками в руках.

— Джон…

— Тебе не нужно отвечать прямо сейчас, — быстро сказал он, будто испугался, что зашёл слишком далеко. — Правда. Я не поэтому сказал. То есть… не только поэтому. Я просто устал делать вид, что это ничего не значит.

Она смотрела на него несколько долгих секунд.

Он и правда нервничал. Пытался держаться спокойно, но она видела напряжение в плечах, в том, как он замер, ожидая её реакции, в слишком ровном голосе.

И ей вдруг стало удивительно важно не ранить его.

— Я не смеюсь, если ты об этом, — сказала она мягко.

Харрингтон слабо улыбнулся.

— Это уже обнадёживает.

Она опустила взгляд на ромашки и осторожно провела пальцем по лепесткам.

— Ты мне тоже нравишься, — призналась Мэри тихо. — Просто… я не знаю, что с этим делать. Сейчас всё как будто смешалось. Экзамены, нервы, недосып. Я едва понимаю, что чувствую по поводу чего-либо.

Он кивнул почти сразу, и от этого ей стало легче.

— Это честно, — сказал он.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я тебя отталкиваю.

— Не думаю.

— Но и обещать что-то прямо сейчас тоже не хочу.

— И не надо.

Она подняла глаза.

— Правда?

— Правда, — Джон улыбнулся уже спокойнее. — Мы можем просто… не торопиться.

Мэри почувствовала, как из груди медленно уходит напряжение.

— Не торопиться, — повторила она.

— Да. Например, я могу иногда приносить тебе ромашки, а ты — жаловаться мне на СОВ.

— Очень щедрое предложение.

— Я знаю.

Она засмеялась — на этот раз легко, по-настоящему. И, наверное, именно этот смех окончательно разрядил всё, что висело между ними последние минуты.

Из Большого зала кто-то громко позвал её по имени — кажется, Марлин.

***

Первым экзаменом стали Заклинания. Он проходил в Большом зале и длился целых два часа.

Столы были расставлены ровными рядами, на одинаковом расстоянии друг от друга, так что даже шёпотом перекинуться словом не представлялось возможным. Под высоким зачарованным потолком стояла почти неестественная тишина, нарушаемая только скрипом перьев, шуршанием мантий и мерными шагами профессоров, которые расхаживали между рядами, внимательно наблюдая за учениками.

Эвтида сидела впереди всех — прямая, собранная, с таким сосредоточенным выражением лица, будто уже мысленно разобрала весь экзамен по пунктам и теперь лишь терпеливо переносила ответы на пергамент. Лили чувствовала, как под партой предательски подрагивают колени, и старалась дышать ровнее, чтобы не выдать волнения. Марлин кусала губы, хмуро глядя на лист. А Мэри была бледной настолько, что казалось, ещё немного — и она просто упадёт в обморок прямо над своей работой.

Профессор Флитвик стоял у преподавательского стола, едва возвышаясь над кипой свитков. Он оглядел зал поверх очков и громко объявил:

— Начинаем!

По рядам тут же пробежало почти ощутимое напряжение.

Первая часть экзамена состояла из теста.

«1. Важный компонент заклинания — это...А. Движение  Б. Мысль  В. Слово  Г. Ничего из перечисленного 

2. Что может повлечь за собой неприятные последствия?  А. Неправильно произнесённое заклинание  Б. Неправильное движение палочкой  В. Неправильная мысль  Г. Все ответы выше 

3. Какое заклинание пришло в Великобританию из Африки?А. Левиосо  Б. Коллопортус  В. Левикорпус  Г. Алохомора 

4. Какое заклинание может ненадолго ослепить человека?А. Люмос  Б. Люмос Максима  В. Люмос Солем  Г. Люмос Дуо 

5. В каком заклинании нужно коснуться предмета палочкой, чтобы начать его перемещать?А. Вингардиум Левиоса  Б. Левиосо  В. Левикорпус  Г. Локомотор 

6. При каком заклинании движением палочки является рисунок в воздухе?А. Тергео  Б. Экскуро  В. Пэк  Г. Флагрейт 

7. Какое заклинание используется для питья?А. Агуаменти  Б. Аква Аклевито  В. Аква Эрукто  Г. Асцендио 

8. Какое заклинание препятствует правильному произношению?А. Квиетус  Б. Сонорус  В. Мимбл Вимбл  Г. Нет верного ответа 

9. Какое заклинание было применено Орабеллой в обломках?А. Делетриус  Б. Инсендио  В. Репаро  Г. Конфринго 

10. У какого заклинания движение палочкой схоже на букву «Л»?*А. Карпе Ретрактум  Б. Агуаменти  В. Адское пламя  Г. Остолбеней  »

Некоторые ученики тут же склонились над работами, торопливо выводя ответы. Другие, напротив, застыли над первым же вопросом с таким видом, будто именно сейчас решалась их судьба. Мэри несколько секунд просто смотрела в лист, не в силах сосредоточиться: строчки расплывались перед глазами, а в ушах громко отдавался собственный пульс. Ей пришлось крепче сжать перо и медленно выдохнуть, прежде чем смысл слов начал складываться во что-то понятное.

Лили быстро пробежалась по вопросам, чувствуя, как первая паника понемногу уступает место сосредоточенности. Марлин нервно постукивала носком туфли по полу, но всё же писала. Эвтида уже уверенно перешла к последним пунктам, почти не задерживаясь.

Вторая часть оказалась не легче.

Необходимо было написать сочинение-рассуждение на тему: «Важность бытовых заклинаний для дома» — не менее пятнадцати полных предложений, каждое из которых должно было состоять минимум из пяти слов.

По залу снова прошёл почти коллективный, едва слышный вздох.

Кому-то тема показалась удачной, кому-то — настоящим издевательством. Бытовые заклинания были слишком обыденными, чтобы сразу придумать о них что-то умное, и в то же время слишком важными, чтобы отделаться парой банальных фраз. Перья заскрипели по пергаменту с новой силой.

Когда письменная часть завершилась, стало только хуже.

Последним испытанием была практика.

Каждому ученику предстояло выйти вперёд, назвать и продемонстрировать не менее трёх защитных заклинаний. Это была та часть экзамена, от которой невозможно было спрятаться за ровным почерком или удачно выстроенным сочинением. Здесь всё зависело только от тебя: от твёрдости руки, от уверенности в голосе, от способности не растеряться под взглядами преподавателей.

Флитвик вновь поднялся со своего места и заглянул в список.

— Первой выходит Эвтида Поттер.

Поттер поднялась почти сразу.

Она двигалась спокойно, без лишней спешки, и в этой сдержанности было что-то раздражающе безупречное. Проходя между рядами, она даже не посмотрела по сторонам — только уверенно вышла в центр зала, где для практической части оставили свободное пространство.

Эва остановилась в центре свободного пространства, выпрямила спину и, чуть приподняв подбородок, посмотрела на преподавателей. В её лице не дрогнул ни один мускул, но Сириус, сидевший чуть дальше вместе с остальными, всё равно следил за ней слишком пристально.

— Начинайте, — произнёс Флитвик.

Эва коротко кивнула.

— Протего.

Её голос прозвучал ровно и твёрдо. Палочка описала чёткое движение, и перед ней вспыхнул полупрозрачный щит. Он держался устойчиво, не дрожал, не мерцал, как это бывало у большинства учеников.

Флитвик одобрительно хмыкнул и сделал пометку.

— Экспеллиармус!

Красная вспышка сорвалась с конца палочки и с идеальной точностью выбила учебную палочку из манекена, установленного напротив.

Эва не дала ему даже усилиться.

— Люмос Максима!

Здесь её рука едва не дрогнула, но она быстро исправилась.

— Превосходно, мисс Поттер, — сказал Флитвик, уже не скрывая удовлетворения. — Очень чистое исполнение.

Эвтида опустила палочку и, прежде чем вернуться на место, на долю секунды перевела взгляд на ряды учеников. Совсем ненадолго. Но этого хватило, чтобы Сириус, поймав её взгляд, чуть заметно усмехнулся — одними уголками губ, так, чтобы не видел никто, кроме неё.

Эва слабо кивнула в ответ. Всё ещё они не помирились окончательно.