49-Прошлое Oni

Воздух пах мокрым асфальтом и озоном, а в нем танцевали золотые пылинки, выхваченные солнцем из-за рваных туч. Девушка шла под дождем, не пытаясь укрыться, наслаждаясь ощущением прохладных капель на коже. Ее короткие черные волосы, промокнув, потемнели до цвета воронова крыла и тяжело спадали на плечи, оставляя влажные следы на дорогой ткани пальто. Этот странный солнечный дождь казался отражением ее собственного настроения — противоречивым и загадочным.

Ее путь лежал мимо узкого переулка, тонувшего в глубокой тени. И именно там, в этом мрачном обрамлении, ее взгляд выхватил знакомый силуэт. Фигура, прислонившаяся к стене, была такой же неотъемлемой частью этого мира задворков, как и ржавые пожарные лестницы.

Она остановилась, и по ее губам скользнула едва заметная, но уверенная ухмылка.—Ого, кого я вижу! — ее голос, звонкий и насмешливый, разрезал шум дождя. — Неужели это сам Хагаку Ута, пропавший без вести?

Парень оторвался от стены и лениво повернул голову. Его движения были медленными, почти обессиленными, но в глазах, темных и внимательных, читалась привычная настороженность. Он увидел ее — черноволосую девушку, стоявшую под зонтиком, словно на сцене, вся ее осанка, каждый жест дышали превосходством. И эти фиолетовые глаза, сияющие холодным аметистовым огнем, смотрели на него с тем же легким высокомерием, что и два месяца назад.

— Какая неожиданная встреча, — протянул он, и его голос прозвучал глухо, словно сквозь сон. Взгляд его скользнул по ее аккуратной форме и дорогой кожаной сумке. — Это же принцесса из клана Акуме. Уже из своего элитного университета? — он произнес это без издевки, скорее с ленивым любопытством.

Она сделала несколько шагов вперед, каблуки четко отбивали ритм по мокрому асфальту, сокращая дистанцию между их двумя мирами.—А ты уже второй месяц не появляешься. Ни на лекциях, ни в общежитии. Испарился, — в ее голосе прозвучал неприкрытый упрек, смешанный с любопытством.

— Я решил уйти, — его ответ был простым и окончательным, как удар гонга.

— Что?! — ее глаза расширились от неподдельного шока. Она не могла в это поверить. — Ты совсем с ума сошел? В этот университет полстраны пытается попасть! Это билет в жизнь! А тебя, парня из трущоб, взяли туда только из жалости, потому что ты сирота! Ты должен был цепляться за этот шанс зубами и ногтями!

Ее слова висели в воздухе, резкие и бескомпромиссные. Но вместо того чтобы обидеться или взорваться, Хагаку лишь усмехнулся. Та же старая, наглая ухмылка тронула уголки его губ.

— Я нашел кое-что получше. Решил стать фанатом рэпером, — заявил он и небрежно поднял руку, чтобы она могла разглядеть массивное, искусно сделанное кольцо на его указательном пальце. Металл был темным и матовым, с едва заметной вибрацией, ощутимой даже на расстоянии. — Это мой Фантом-Металл. Он стоит всех твоих учебников вместе взятых.

Между ними повисло напряженное молчание, в котором столкнулись два совершенно разных понимания жизни, два мира, два предназначения. И дождь, и солнце продолжали свой странный, противоречивый танец, предвещая, что их встреча — это только начало.

— Ты ведь знаешь, на что способен этот металл? — недовольно спросила девушка, скептически оглядывая кольцо. Ее взгляд, привыкший оценивать дорогие вещи, не видел в нем ценности — лишь кусок опасного хоть и стильного, металла.

Парень лишь коротко кивнул, и в его глазах, темных и глубоких, как сам переулок, мелькнула знакомая искорка азарта. Та самая, что появлялась перед самой рискованной авантюрой.—Пошли! — вдруг воскликнул он, резко схватив ее за руку. Его пальцы были твердыми и теплыми, сжимая ее запястье с такой стремительной решимостью, что у нее перехватило дыхание. И он рванул с места, словно унося с собой не просто девушку, а целую тайну.

— А? Что? Куда?! — ее голос прозвучал сдавленно, пока она, спотыкаясь, пыталась поспеть за его широкими шагами. Он не отвечал, лишь уверенно вел ее за собой вглубь лабиринта переулка, где солнечный свет с трудом пробивался сквозь нависающие крыши, а воздух пахл сыростью и старой пылью.

Наконец он резко свернул в темный подъезд и втолкнул ее в свою берлогу. Назвать это «домом» было бы преувеличением — скорее, это была заброшенная комната, приют для всего ненужного. Сломанная мебель, груды книг и бумаг, разбитое окно, заклеенное скотчем и полиэтиленом, который трепетал на ветру. Но в тот момент это не имело никакого значения. Энергия, исходившая от Уты, была сильнее любого хаоса.

Он подвел ее к единственному более-менее целому столу, заваленному проводами и пустыми банками из-под энергетиков, и усадил перед стареньким, гудящим компьютером. Почти насильно он надел на нее массивные, потрепанные наушники, которые пахли пластиком и его шампунем.—Слушай, — только и сказал он, его палец с тем самым кольцом щелкнул по пожелтевшей кнопке «Пуск».

И мир Шии взорвался.

В ушах у нее зазвучал не просто трек — это был ураган. Мощный, проникающий в кости бит, на который нанизывался четкий, как удар клинка, речитатив. Музыка была грубовата, не отполирована до студийного блеска, но в ней пульсировала невероятная, дикая энергия. Она была живой. И голос... низкий, с хрипотцой и стальным стержнем внутри — это был его голос, Хагаку Уты, который она узнала бы из тысячи, даже если бы он прошептал одно слово в шуме толпы.

Когда трек закончился, в ушах стояла оглушительная тишина. Она медленно сняла наушники, чувствуя, как эхо бита все еще отдается в ее грудной клетке.

— Ну как? — его голос прозвучал тише обычного, но в нем дрожала струна нескрываемого ожидания. Он смотрел на нее, как смотрят на строгого критика, чье мнение важнее всех наград. — Я сам все написал. И бит, и текст.

Шия сделала вид, что раздумывает, закатывая глаза к потолку, покрытому паутиной. Она собрала на своем лице все остатки былого высокомерия и позволила уголку губ дрогнуть в снисходительной, почти незаметной ухмылке.—Ну... неплохо. Сойдет.

— Ой, да не скромничай! — он рассмеялся, и это был искренний, громкий смех, от которого будто стало светлее в этой темной комнате. Он гордо выпрямился во весь свой рост, и его глаза сияли триумфом. — Это лучшее, что ты слышала в своей жизни, принцесса, и ты это прекрасно знаешь! В твоих глазах все написано!

И с того дня его комната, похожая на берлогу, стала нашим негласным штабом. Воздух там был густым и одурманивающим — не от запаха пыли и старой пиццы, а от гула процессора, ритмов незавершенных битов и наших бесконечных споров о рифмах. Я стала его незваным редактором, его самым строгим критиком и единственным слушателем. Сидя на краю его продавленного дивана, я вытачивала из его сырых, агрессивных строчек алмазные грани, вкладывая в них технику и лоск, полученные в стенах моего университета. В ответ он вручал мне старые, исцарапанные виниловые пластинки, заставлял слушать и объяснял, в чем заключается душа хип-хопа — не в идеальной технике, а в этой хрипотце правды, в этом крике, идущем из самого нутра.

И в один из таких вечеров, когда за окном, словно россыпь фальшивых бриллиантов, зажигались огни ночного города и отбрасывали на стены, покрытые потертыми плакатами, длинные, пляшущие тени, он задал вопрос, который перевернул все с ног на голову.

— А не хотела бы ты стать Фантом-рэпером? — его голос прозвучал не как громкое заявление, а как тихое, почти случайное предложение, брошенное в пространство между нами. Он наблюдал, как я с карандашом в руке выверяла очередную строчку в его потрепанном блокноте.

Моя ручка замерла на полуслове, оставив на полях кляксу. Я ощутила, как под пристальным взглядом его темных глаз, в которых читалась не шутка, а серьезное любопытство, тает мое привычное, отточенное годами высокомерие, обнажая непривычную, почти детскую робость. Этот вопрос был ключом к двери, за которой лежала не просто другая жизнь, а иная реальность.—Я даже не знаю... — прошептала я, и это была первая искренняя неуверенность, которую я ему позволила увидеть. Признание собственного страха.

— Ладно, хватит, — он мягко прервал мои сомнения, и в его улыбке, обычно такой едкой, была ободряющая теплота. — Ты же Шия! Та самая, что может разнести в пух и прах любой мой куплет одним лишь взглядом. Для тебя нет ничего невозможного!

Он потянулся к заваленной дисками полке и снял оттуда небольшую, чуть потертую коробку из темного дерева. Она была старой, и на ее крышке угадывались следы былой резьбы. Он протянул ее мне, и его пальцы слегка дрожали.—Открой, — его голос стал тихим, почти шепотом, полным невероятной торжественности, словно он совершал древний ритуал.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно откинула тяжелую крышку. На бархатной подушке, цвета ночного неба, лежал Фантом-металл. Это была не просто безделушка. Это было произведение искусства — изящная подвеска в виде стилизованного демонического лика, от которой отходила тонкая, но прочная цепь. К ней было подвешено единственное перо, выточенное из того же темного металла — длинное, изогнутое, с идеально проработанными бороздками, словно настоящее воронье перо, найденное на краю пропасти. Оно обещало полет и одновременно — падение.

— Я бы хотел, чтобы мы создали дуэт, — сказал Ута, и в его взгляде, пристальном и неотрывном, горела настоящая одержимость. Это был не просто план, это была мания. — Как тебе название... «Oni»?

Я застыла, чувствуя, как тяжесть металла в моей ладони становится не физической, а судьбоносной. «Они». Демоны. Духи-нарушители, сокрушающие установленные порядки. Это был вызов. Всей моей прошлой жизни, строгим правилам клана Акуме, всему тому миру, где мой путь был расписан по нотам. Это был призыв к бунту.

И в тот миг все мои сомнения испарились, сожженные внезапно вспыхнувшим внутри азартом. По моему лицу расползлась уверенная, дерзкая ухмылка, которая теперь означала не снисхождение, а принятие своей новой, подлинной сути. Сути бунтарки. Демона.—Великолепное название! — провозгласила я, и мой голос прозвучал твердо и звонко, отчеканивая каждый слог.

Я надела подвеску. Замок щелкнул у меня на шее. Металл, холодный вначале, мгновенно согрелся от тепла кожи, и я ощутила странную, едва уловимую вибрацию — как будто тихую, спящую музыку, что ждала своего часа, чтобы вырваться наружу и перевернуть весь мир.

И с этого дня началась наша карьера Фантом-рэперов.Это было потрясающее время. Дни, по которым я скучаю до сих пор. Мы парили на самой вершине успеха, став второй по популярности группой после непобедимых «Buraikan». Наши имена — «Oni» — гремели в каждом районе, а Фантом-металл на моей шее сиял в такт сердцебиению толпы. Но для моего отца, непоколебимого главы клана Акуме, этот оглушительный успех был лишь постыдной блажью.

Сцена разворачивалась в его кабинете — помещении, где воздух был таким же тяжелым и холодным, как и мраморные полы. Стены, увешанные портретами предков, казалось, смотрели на меня с немым осуждением.

— Отец, ты не можешь просто запрещать мне заниматься тем, что я люблю! — мой голос прозвучал громко, эхом отражаясь от высоких потолков, но внутри я чувствовала себя девочкой, пойманной на шалости.

Он стоял за своим массивным дубовым столом, его осанка была прямее стального прута. — Я твой отец и глава этой семьи, — его слова падали, как удары молота. — И я еще как могу! Хватит этой… этой фигни! — он с презрением выдохнул слово, от которого я вздрогнула. — Выбирай: либо твой хип-хоп, либо семья.

От этих слов у меня перехватило дыхание. — Ты… заставляешь меня выбирать? — прошептала я, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам, застилая взор ненавистной влагой. Но его лицо оставалось высеченным из гранита — твердым и бескомпромиссным.

— Да! — прозвучал безжалостный вердикт.

И в тот миг, когда сердце готово было разорваться от боли, его осколки сложились в холодную, острую решимость. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и посмотрела на него прямо, высушив слезы силой одной лишь воли.—Тогда мой выбор сделан.

Я резко развернулась и направилась к двери, где уже стоял скромный, но предательски набитый чемодан — очевидно, его приготовили заранее, не сомневаясь в моем решении. Это был последний, безмолвный удар.

Когда моя рука легла на холодную бронзу ручки, его голос, полный ледяного гнева, настиг меня:—Тогда забудь, что у тебя есть семья!

Эти слова вонзились в спину острее любого ножа. Мое сердце не просто упало — оно разбилось, оставив внутри ледяную пустоту. Но я не обернулась. Не позволила ему увидеть, какую рану он нанес. Я вышла из особняка с высоко поднятой головой, словно покидая поле боя, на котором только что потеряла все.

У подножия лестницы, окутанный вечерними тенями, меня ждал Ута. Он стоял рядом со своим байком, и в его глазах читалось понимание и тихая ярость за меня. Он не сказал ни слова, лишь крепко взял меня за руку, словно боясь, что я исчезну. Его пальцы были теплыми и шершавыми — прикосновение другого мира, мира, который я только что выбрала. Он усадил меня на байк, и в следующий миг мы помчались прочь, оставляя позади освещенные окна моего прошлого.

В одном из этих больших, парадных окон, как мне показалось, я уловила знакомый силуэт. Но я не стала вглядываться.

Ветер хлестал меня по лицу, смывая остатки горьких чувств. Ута что-то кричал мне через плечо, вероятно, слова поддержки, но я не расслышала. Я лишь наклонилась ближе к его спине и произнесла с ледяным спокойствием, в котором таилась вся моя боль:—Молчи, Ута...

Он умолк. И мы просто мчались вперед — в грохот байка, в ночь, в наше неопределенное будущее, где у меня остался только он, музыка и наше демоническое имя — «Oni».

Этим же вечером, после побега, который отнял все силы, его комната стала нашим ковчегом в бушующем мире. Воздух, как обычно, был наполнен гулом компьютера. Ута, уткнувшись в монитор, с сосредоточенным видом редактировал новую песню, накидывая слои битов — агрессивных и ритмичных, будто пытаясь выжечь нашей музыкой ту боль, что таилась в тишине. Я сидела, поджав ноги, на его диване, пытаясь что-то черкать в блокноте, но строки расплывались перед глазами, а карандаш выскальзывал из ослабевших пальцев. Усталость — не только физическая, но и душевная — накрыла меня тяжелым, теплым одеялом. Я не заметила, как голова сама собой склонилась и нашла опору на его плече.

Парень вздрогнул от неожиданности, и его пальцы замерли над клавиатурой. Он повернул голову и увидел меня, спящую с безмятежностью ребенка, на его потрепанной куртке. Жесткая улыбка, с которой он работал, смягчилась, стала усталой и по-настоящему нежной. Он осторожно, движением, полным какой-то почтительной бережности, приподнялся, чтобы не разбудить меня, затем аккуратно подхватил на руки и перенес на свою неширокую кровать.

Укрыв меня одеялом, он на секунду задержался, глядя на спящее лицо, с которого наконец-то сгладились все маски — и высокомерие, и боль. Затем он лег рядом, повернувшись на бок, чтобы смотреть на меня, и на его губах застыла тихая, довольная улыбка. Казалось, в этом хаотичном мире все стало на свои места.

Но тут, сквозь сон, я пробормотала что-то неразборчивое, а потом четко и ясно, с отголоском привычного своенравия даже в бессознательном состоянии:—Отвернись...

Ута фыркнул — короткий, сдавленный смешок, в котором смешались досада, удивление и понимание. Даже во сне она оставалась собой — неприступной принцессой из клана Акуме. Он с легким, преувеличенно театральным вздохом выпустил ее из своих объятий, в которых едва успел ее удержать, и с комичной покорностью перевернулся на другой бок, спиной к ней.

В комнате снова воцарился тихий гул компьютера, но теперь его звук смешался с ровным дыханием двух одиноких душ, нашедших друг в друге приют. И даже повернувшись спиной, он чувствовал ее тепло, и это было куда важнее любых слов.

На утро меня разбудил не солнечный свет и не щебет птиц, а легкий, но уверенный щелбан в лоб. Я недовольно промысла,пытаясь укутаться в одеяло с головой, но назойливая рука уже стащила его.

— Вставай, соня, — над моим лицом возникло ухмыляющееся лицо Уты.

Я приоткрыла один глаз, готовясь огрызнуться, но тут же зажмурилась от яркого света. В следующий миг он сунул мне в руки чашку с дымящимся кофе. Горький и бодрящий аромат заставил меня окончательно проснуться.

Присев на край кровати, он устроился поудобнее и стал наблюдать, как я делаю первый, осторожный глоток. Горячая жидкость обжигающе разлилась теплом, прогоняя остатки сна. В его глазах читалось какое-то странное, затаенное ожидание.

И в этот уютный, почти мирный миг он обрушил на меня свои слова, произнеся их с непривычной, почти неловкой серьезностью:

— Шия... Ты мне нравишься. Давай встречаться.

От неожиданности я поперхнулась. Глоток кофе пошел не в то горло, вызвав приступ кашля. Слезы выступили на глазах, а он сидел рядом, с глупой и виноватой ухмылкой, похожий на школьника, признающегося в любви.

  — И это лучшее, что ты мог придумать? Будить девушку щелбаном и сразу делать предложение? Ты совсем идиот? — но сказано это беззлобно, а по ее покрасневшим ушам видно, что она смущена.

— Ты мне уже давно нравишься. Я не хочу упускать тешь, — произнес он, и в его голосе не было привычной насмешки, только чистая, обнаженная серьезность.

Вместо ответа я с вызовом подняла бровь и с наслаждением вылила остатки кофе ему на футболку. Он аж подпрыгнул на месте — жидкость была все еще горячей.

— Ай! Черт! — фыркнул он, глядя на расползающееся бурое пятно.

Но его возмущение застряло в горле, когда я с победоносной ухмылкой резко толкнула его на кровать. Он рухнул на матрас с легким «бух», и прежде чем он успел что-то сообразить, я уже оказалась сверху, сковывая его ноги своими.

— Позвольте помочь вам переодеться ? — прошептала я игриво, запуская пальцы в край его мокрой футболки.

Он замер, его дыхание участилось. В его темных глазах плясали искорки шока, азарта и предвкушения. Я медленно, не сводя с него взгляда, стянула футболку через голову и отбросила в сторону. Наклонившись так, что мои губы почти касались его уха, я выдохнула:

— Я согласна.

И прежде чем он смог обрадоваться, я затянула его в долгий, глубокий поцелуй, в котором растворились все наши споры, все обиды и вся та невысказанная нежность, что копилась все эти месяцы.Его купи легли мне на талию притягивая меня ближе...

---

Все было хорошо. Слишком хорошо. Наша музыка гремела, «Oni» становились легендой подполья, а каждый день, прожитый рядом с Утой, был похож на маленькую победу. Я почти забыла вкус того старого мира — мира правил, условностей и ледяного одиночества в стенах родового особняка.

Почти.

Письмо пришло без предупреждения. Лаконичное и безличное, как официальное уведомление: «Отец желает тебя видеть». Сердце сжалось в предчувствии бури. И вот я снова сидела в его кабинете, в том самом кожаном кресле, что казалось мне когда-то электрическим. Запах старого дерева, воска и власти был все тем же. Он сидел напротив, и время, которое я провела вдали, будто стерлось. Он выглядел… постаревшим.

— Ты, как старшая дочь клана Акуме, должна помочь семье, — его голос прозвучал неуверенно и грубо, будто слова, означающие просьбу, резали ему горло. Он не умел просить. Особенно меня.

Холодная, язвительная усмешка сама сорвалась с моих губ.—А разве у меня еще есть семья? — спросила я, глядя на него прямо. — Я ведь должна была забыть об этом, помнишь?

Он сжал губы, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что я не ожидала увидеть — не гнева, а усталой боли.—Я… извиняюсь за это, — он выдохнул, и эти слова дались ему дорогой ценой. — Но сейчас это неважно. Ради будущего нашего клана… ты должна выйти замуж за сына семьи Син.

Это прозвучало как приговор.—Ни за что в жизни! — я вскочила с места, готовая развернуться и уйти, как сделала это тогда. Но в этот момент он снова закашлялся.

Это был не просто кашель. Это был надрывный, влажный хрип, вырывавшийся из самой глубины легких. Он схватился за грудь, его лицо побелело, и на лоб выступили капли пота. В этом звуке было нечто большее, чем просто болезнь — из него потихоньку уходила жизнь. И он, всегда такой несокрушимый, вдруг выглядел хрупким.

Когда приступ прошел, он поднял на меня взгляд, и в нем не осталось ничего, кроме отчаянной мольбы.—Прошу… — его голос был тих и прерывист. — Я соглашусь на любые твои условия… только помоги семье. Спаси нас.

Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри меня бушевала война. Любовь к отцу, которую я тщательно хоронила все эти месяцы, сражалась с обидой, с предательством, с новой жизнью, которую я построила с таким трудом. Я любила его. Черт возьми, я все еще любила этого упрямого, жестокого старика.

И тогда родился не просто ответ, а ультиматум. План мести и единственный способ сохранить хоть какую-то власть над своей судьбой.—Хорошо, — прошептала я, и мой голос прозвучал звеняще-четко в гробовой тишине кабинета. — Но если я выйду замуж… если я продам свою свободу ради спасения клана… то я стану его главой. Не в будущем, не после тебя. Сразу. Я стану главой клана Акуме.

Отец замер. Он смотрел на меня, и в его усталых глазах читалось не возмущение, а… уважение? Горькое понимание? Он медленно выдохнул, и в этом выдохе была капитуляция.—Хорошо, — смиренно произнес он.

Я выиграла эту битву. Но почему же тогда в горле стоял ком, а сердце разрывалось на части? Я только что подписала договор, который мог разрушить все, что было для меня по-настоящему важно.

---

Когда я рассказала Уте о решении, ставшем договором с дьяволом, он не кричал и не спорил. Он лишь смиренно кивнул, опустив голову, чтобы я не видела боли в его глазах. Но я видела. Я всегда видела его настоящим.

Я обняла его со спины, прижалась щекой к его лопаткам и прошептала на ухо, вкладывая в слова всю нашу дерзкую надежду:—А кто сказал, что замужняя глава клана не может иметь любовника?

Ута тихо усмехнулся. Это был горький, но все же смех. Смех, в котором была наша общая авантюра и обещание бороться, даже когда все правила против тебя.

Но все наши планы рухнули в ту ночь в клубе «Paradox». Мы не должны были соглашаться на это выступление. Это была ловушка, и мы в нее попали.

Когда здание задржало и с потолка посыпалась штукатурка, начался ад. В дыму и хаосе Яша пропал в глубине коридоров. И тогда Ута повернулся ко мне. В его глазах не было страха — только решимость. Решимость спасти меня. Он сорвал с своего пальца кольцо — свой Фантом-металл — и надел его на мой палец. Его руки были твердыми, а взгляд — безоговорочным.

— Прости, принцесса, — произнес он тихо, и его взгляд на мгновение встретился с Шурой, без слов приказывая ему: «Выведи ее. Спаси».

И тогда меня охватила всепоглощающая паника.—Нет! Нет! Ута! — Я сопротивлялась Шуре, цеплялась за воздух, за рукав Уты, который уже отдалялся. — Я ненавижу тебя! Слышишь! Ненавижу, Хагаку Ута!

Я кричала это в истерике, пока Шура силой не вытащил меня на холодную улицу. Я обернулась ровно для того, чтобы увидеть, как вход рушится, погребая его под тоннами бетона и стали. И тогда рухнул не просто клуб. Рухнул мой мир. С его последним вздохом погас свет.

Я выполнила договор. Я вышла замуж за незнакомца из клана Син. Смерть отца, наступившая вскоре после этого, стала последней каплей, переполнившей чашу моего отчаяния и гнева. Во мне не осталось ничего, кроме холодной, расчетливой ярости.

Я не просто развелась. Я уничтожила их. Используя все влияние клана Акуме, я доказала измены мужа и через суд забрала все, что могла. А потом, хладнокровно и методично, я отняла у семьи Син их семейный бизнес. Это была не месть. Это было возмездие.

И среди всего этого хаоса, среди пепла моей старой жизни, оставался он — наш сын с бывшим мужем . Его глаза с каждым днем становились все больше похожи на глаза отца. Я растирала его одна, и в песнях, что я пела ему вместо колыбельных, звучали отголоски наших с Утой битов. Я стала главой клана, железной леди, которой все боялись. Но по ночам, глядя на спящее лицо сына и касаясь холодного металла кольца на своем пальце, я вспоминала девушку с фиолетовыми глазами, которая когда-то была жива, и парня из трущоб, который подарил ей целую вселенную в старой комнате с разбитым окном.

Когда умер Ута ,вместе с ним умерла и музыка  Oni....

________Вот такая главушку я старалась :'3Дашь луна^^