5. Снова и снова

В голове слышен неприятный гул, от которого хочется закричать.

Такое ощущение, будто в мозг встроили усилители и каждый слышимый мною звук становится громче в тысячи раз.

Я вою, обхватывая голову руками и открываю глаза, оказываясь в чужом доме.

Обстановка становится для меня спасением, но моё лицо словно горит.

Я всхлипываю, поднимая глаза к потолку и свет начинает жечь зрачки. Это гостиная Шеффилда, в которой я однажды ночевала.Только сейчас в ней пусто. За незашторенными окнами снова ночь.Сглотнув, я провожу руками по лицу и стараюсь успокоить бушующее внутри чувство апатии.

Гостиная погрязла в глушащей мысли тишине.

Телевизор, висящий на стене, выключен, музыкальный центр молчит.

Я, оглядываясь, стараюсь понять, дома ли Шеффилд.

Приподнимаясь с дивана, я выглядываю в коридор и вижу только темноту, сквозь которую просачиваются лучики света, брезжащие из окна прихожей.Я прохожу дальше, заглядывая в ванную комнату и туалет, но там точно так же пусто. Эти поиски напомнили мне об одном воспоминании из детства.

Когда мне было шесть, я бегала по всему дому, плача и крича, разыскивая маму.

Отец тогда был где-то на другом конце страны, а я была маленькой бедной девочкой, потерявшей самое дорогое в своей жизни.

Я пробежала через все комнаты и заглянула в каждый угол, но мамы там не было, но, вернувшись, она вернулась и взяла меня на руки, пытаясь успокоить и объяснить мне, что она была в магазине.

Тогда я успокоилась и поняла, что иногда важные нам люди будут покидать нас, но никогда не оставят, если ты им настолько же дорог. Мысль, конечно, слишком глубокая для маленькой девочки, а мама-то вообще ходила за продуктами.

Мама ушла в магазин – и у меня началась истерика. Иногда поиски не помогают, а ожидание – очень даже.

Но чего мне ждать, если я не понимаю, что творится вокруг?

Дом оказывается полностью пустым и я не в силах найти ни единой вещи, принадлежащей Шеффилду. Ни куртки, ни телефона, ни даже ключей от машины.

Его просто нет. Мои руки становятся словно не живыми.

Я обнимаю себя за плечи и брожу по пустым комнатам, вглядываясь в картины с геометрическими фигурами, пока окончательно не прихожу в истерику. Пряча свои окаменевшие от холода руки, я нащупываю в кармане толстовки бумажку, которую тут же принимаюсь разворачивать.

«Поспи».

- Твою мать, - шепотом произношу я, снова сминая листок в руке и выдыхая.

Паника настигает меня вместе с подступающей к горлу тошнотой.

Единственное, чего я сейчас хочу – это проснуться. Проснуться по-настоящему, проснуться окончательно и бесповоротно.

Я даже готова снова страдать от недосыпа, но при этом чувствовать своё физическое превосходство над моральным. Или я всё же не сплю?

Если мама смогла вернуться из магазина тогда – то сейчас Шеффилд не возвращался.Он вообще может не вернуться, если это сон.Но если это – моя реальность, то я готова ждать, сколько понадобится для того, чтобы выбить из меня всю эту дурь.Я сажусь на пол и со всех сил ударяюсь затылком о шершавую поверхность обоев, чувствуя, как в моей голове происходит что-то вроде ядерной войны.

В глазах темнеет, я со стоном опускаюсь ещё ниже, и головная боль становится моим ещё одним спасением. Я всхлипываю, достаю из кармана свой телефон с единственным желанием набрать знакомый номер, но это происходит снова.

- Проснись, Донован! – меня толкают в плечо, выбивая из ещё одного куска моей неуравновешенности.

Я поднимаю голову и вижу классную доску, исписанную испанскими словами.

Кабинет иностранного языка наполнен людьми.Не только лишь учениками, но и взрослыми, учителями и другими незнакомыми мне лицами. Будившим меня человеком оказывается моя одноклассница, Софи. Она смотрит на меня, чуть испуганно приподняв брови и слегка отклонившись.

- Спасибо, - хриплю я.

Она отворачивается.

Рядом с ней и остальными учениками сидят их родители, приобняв или придерживая за руку. Их лица напряжены и сосредоточены; учитель рассказывает что-то важное.Через несколько секунд я понимаю, что он говорит о том, что вскоре в районе отключат отопление в связи с аварией на подстанции и школа будет закрыта на несколько недель.

Я хмурюсь, потому что ничего из школьных сплетен об этом не помню.

Голова трещит от гула слов, блуждающего по кабинету с невыносимо быстрой скоростью и запредельно громким отражением от стен. Учитель слегка кривит губы, когда разговор заходит о финансировании школы, потому что он знает, куда деваются все эти деньги.

Я перестаю слушать его речь. Рядом с Софи сидит её отец, взрослый мужчина лет пятидесяти, служащий местной полиции.

А рядом со мной стоит пустой стул.

Я стараюсь выглядеть как можно более сдержанной и не привлекать к себе внимания. В моей руке шариковая ручка, а на парте передо мной – листок.

На нём выцарапано несколько слов и номер Шеффилда.

Я смеюсь, и на меня оборачиваются практически все присутствующие в классе, кидая свои удивленные взгляды на девочку, которая сходит с ума.

Отец Софи двигается дальше, а я накрываю руками лицо, по которому струятся мокрые дорожки слёз. Я плачу, я опять плачу. Который раз за день? За ночь? За какое количество времени?

Отец Софи смотрит на меня так, будто пытается понять, что со мной не так.

Я беру свой мобильный и вглядываюсь в отражение.

Под глазами пролегли темные круги, похожие на полумесяцы, а лицо – бледное, как и листок бумаги под моими руками, на котором написан номер моего психолога.

Он повсюду.

Шеффилд, словно вирус, захватил мой разум, и я готова разбиться в лепёшку, лишь бы найти его.

Он должен мне помочь, он всегда мне помогал.

Я не могу найти Шеффилда в этом хаосе. А когда нахожу – то сразу же теряю.

Постоянности не существует.

Отец Софи достает из кармана телефон и пишет кому-то сообщение, отвлекаясь от меня. Его дочь подмигивает своему парню, сидящему недалеко от неё. Ко мне подходит учитель, пытаясь взять меня за руку, но я двигаю свой стул, отказываясь от прикосновений.

- Не трогайте меня, - говорю я, - Не трогайте, - и встаю со своего места, прихватывая за собой свой листок с номером.

Я покидаю класс, оставляя всех присутствующих замереть в непонимании. Кто бы мог подумать, что Рикки Донован сошла с ума? Я не спеша шагаю по коридору и осматриваюсь по сторонам, выглядывая новые надписи на шкафчиках.

«Уайлд – скотина!» - кричит корректор на шкафчике одной из чирлидерш, команду которых распустили в прошлом году, когда школьный футбольный клуб начал сдавать назад с непрерывной скоростью.

«Уолтер – недоумок с ужасными зубами» - вырезано гвоздём на шкафчике отличника: послание оставлено для него недоброжелателем из баскетбольной команды. Я никогда не причисляла себя ни к какой из школьных канонных «компаний».

Я не зубрила, я не чирлидерша, я не популярная умница. Я – потерянная.

Разделение на слои общества – это отвратительное дело, присущее лишь тем, кому это выгодно. По меркам нашей школы, я – неудачница и жалкая девчушка, потому что мой дядя – алкоголик, разбившийся в нетрезвом состоянии за рулём чужой тачки, а я – дурочка, свихнувшаяся после смерти родителей и прекратившая всякие контакты с общественностью из-за тараканов в черепной коробке.

Попробуйте спросить у кого-нибудь из моей школы, кто я такая, и вам ответят, что я – невыносимая зануда и последняя, судя по виду, наркоманка.

«А ведь раньше у неё были хорошие перспективы!» - говорила моя классная руководительница, а сейчас она смотрит на меня с жалостью. Жалость – это не есть поддержка. Я держу в руках листок с номером телефона своего психолога при этом находясь напротив его кабинета.

Я дергаю за ручку, но дверь оказывается запертой. В школьных коридорах редко бывает так пусто, но сегодняшний день – это что-то особенное. Кажется, что времени не существует, а я – это пушинка в вечном потоке ледяного ветра.

Меня уносит, хрен знает куда, а я и не печалюсь.

Я – медленно текущий ручей. Ручей, впадающий в самого себя.

Бесконечный цикл.

В голове взрываются маленькие фейерверки, делая меня ходячей часовой бомбой.

Моей психике осталось недолго.

Как скоро закончится этот отрывок?

Я оборачиваюсь, замечая идущую ученицу младшей школы. Может, у него я смогу узнать, какое сегодня число, ведь дети никогда не врут, даже в таких ситуациях. Я подлетаю к девчонке, опускаюсь, хватая её за бледные руки и поднимая на неё глаза.

Ноги подкашиваются и я падаю на кафель.Я, маленькая девочка, смотрю на себя, загнанную в угол, семнадцатилетнюю. Я, семнадцатилетняя, смотрю на себя, маленькую девочку. Она протягивает мне руку и улыбается, а я отдаю ей свою. Она слегка хмурится, осматривая меня, а потом улыбается снова.

Я закрываю глаза, а открываю уже в своей комнате.

Около меня сижу маленькая я и собираю конструктор лего в один огромный, и непонятный мне до сих пор, кусок разноцветного пластика.

В моей комнате непривычно светло, а на полу лежит кот.Его зовут Зик, он любит сосиски и жареный бекон.

Я закрываю глаза, а открываю уже на кухне.Я сижу за столом вместе с семилетней собой. Напротив нас сидит мама и смотрит на нас с упрёком. Мы сломали её любимый цветок, когда играли с Зиком. Зик сидит у нас на коленях и приятно мурлычет, пытаясь тереться об наши руки.

Мы оба знаем, что мама не сердится, а просто воспитывает в нас хорошего человека.

- Зик не виноват, - говорим мы маме, - Это я сломала его.

Мама верит. Она улыбается своей чудесной улыбкой и целует нас в лоб. Но ощущаю это не я, а другая, совсем маленькая и совсем иная я.

Беспечная, крошечная и милая.Не та, чьи руки стали поджигать сигарету после уроков в пятницу, не та, кого Шеффилд сразу же заметил среди сотни учеников и пригласил в свой кабинет, не та, кто теряется в собственной жизни и не может найти выход из лабиринта кусков непостоянности.

Ирония в моих глазах – это то, что сейчас я понимаю, насколько неправильный путь выбрала, насколько предала веру в себя и осталась такой, какой меня рисовали в школе.

Потерянной, забытой и свихнувшейся. Маленькая я смотрит на меня взрослую и отдает мне Зика.

Я беру кота дрожащими от страха руками и прижимаю его к груди, ощущая почти живое тепло. Мои глаза закрываются.

Я открываю их в супермаркете.И я одна.Маленькой Рикки уже нет рядом со мной.

В левой руке я держу телефон, а в правой – бутылку воды.Голова не трещит, а это значит, что вода нужна не как средство борьбы с похмельем, а для другого дела.Я прохожу мимо стоек с порошками и обхожу холодильники с морепродуктами, пытаясь найти кассы.В кармане я нахожу мелочь, смешанную с обрывками бумаги.Я подхожу к единственной работающей кассе и осматриваюсь.

Вокруг совершенно нет людей, кроме меня и девушки-кассира, глядящей на меня исподлобья. Она выглядит так, будто совсем не хочет видеть меня и я жду, пока она пробьет мне воду.

- Он просил позвонить ему, - негромко говорит она, когда я забираю чек.

Подняв глаза, я вглядываюсь в её лицо и пытаюсь осмыслить сказанное.Это не тот отрывок.

Я хочу перепрыгнуть его так же, как и прошлые.Я моргаю, но это не помогает.

Мои губы выражают подобие улыбки, когда я покидаю супермаркет и оказываюсь на улице.Меня приветствует совершенно пустая парковка и залитый дождем асфальт.

Всё ещё осень, и это радует больше всего. Я набираю номер Шеффилда, но мне никто не отвечает.Я смеюсь, сгинаясь пополам и роняя бутылку с водой в лужу.Мимо меня проходят люди, я сажусь на землю и всё ещё продолжаю давиться смехом. Это выглядит так нелепо, что проходящая мимо женщина перекрестилась.Мне начинает казаться, будто выхода отсюда нет и не будет, что всё вокруг так и должно быть.

В моей матрице произошел сильнейший сбой. Где же Шеффилд?

Его телефон не отвечает, а девушка за кассой сказала, что я должна ему позвонить.Или я должна была сделать это раньше?

Я прекращаю смеяться тогда, когда закрываю глаза и выдыхаю из груди весь воздух. Я засыпаю. И я больше не хочу просыпаться. Я так устала...

- Я так устала, Шеффилд, - шепотом отзываюсь я, чувствуя, как моя одежда пропитывается дождевой водой и становится тяжелее с каждой секундой, - Я так устала...

- Я знаю, - отвечает мне шёпот и я не желаю открывать глаз, не желаю, чтобы он прекращался.

Я чувствую тепло.

Оно вокруг меня, такое близкое и практически горячее, что я просто готова умереть прямо сейчас, лишь бы не просыпаться больше и не засыпать.

Тепло вокруг меня – живое, не искусственное, не созданное руками человека.

Я не хочу продолжать этот калейдоскоп, потому что во мне совершенно нет сил идти дальше. Пустые улицы, школьные кабинеты и ужасающе глухие дома.В голове совершенно ничего не происходит.Все болевые пороги вдруг перестали существовать, а вся боль была растворена в этом тепле.Я хочу вытянуться, но когда двигаю ногой – то слышу чужой голос, а затем оказываюсь кем-то схвачена.Я хочу застонать, но вдруг мои руки обнимают другие руки.Они горячие и сильные.Я могу чувствовать, как пальцы сжимают мои ладони и неожиданно для себя – ощущаю постороннее дыхание у своей шеи.

- Всё будет хорошо, Рикки, всё будет хорошо.

Меня пронзает иглой эмоций, когда я ощущаю горячие губы чуть ниже середины шеи, а затем громко выдыхаю.

Снова слёзы текут по моим щекам, но я уже не могу двигаться, чтобы стереть их.

Меня обнимают руки Шеффилда. Я сижу между его ног, полностью на него уложенная, словно потерявшая сознание.

Потому что я ощущаю его дыхание на затылке, потому что его пальцы плетутся с моими и я слышу, как он ругается на кого-то проходящего мимо.

Вдали слышен извиняющийся тон девушки, которая утверждает, что у нее не так много рук.Рычание Шеффилда пугает меня, но лучше я буду слушать его – чем свой смех, растворяющийся в каждом куске потерянности.

Мне становится хуже с каждым моментом, но сейчас я не открываю глаз, не желая терять тепло. Не желая терять Шеффилда.

Его руки всё ещё держат меня, но дыхания я уже не ощущаю.Моя голова падает назад, видимо, на его плечо и я прижимаюсь к нему сильнее, чувствуя уязвимость, давящую на грудную клетку.Я не хочу больше бегать по неизвестным и известным местам, не хочу гадать, где я и когда же я наткнусь на то, что мне нужно.Единственное, чего я хочу – это осознать, что больше я нигде не проснусь и ничего не увижу, что мне не придется искать выхода. Я не могу говорить, потому что не чувствую ни единой части тела.

Голос другой девушки приближается, и Шеффилд внезапно усиливает хватку, вдруг дёргаясь.Я не могу открыть глаз, чтобы увидеть его, потому что не могу.Если я не могу открыть глаз – значит, я не могу проснуться.Но могу уснуть.

Я обостряю слух, чтобы подольше находиться в состоянии чистого разума и понимать, что происходит вокруг.Этот кусок – самый приятный.Тепло вокруг – это Дастин Шеффилд.Тепло вокруг – это ирония, тепло вокруг – это уязвимость.

Девушка ругается, потому что он сделал что-то слишком поздно. Шеффилд отвечает ей строгим баритоном, что он не мог найти меня. Ох, Шеффилд, где я только не была...

Девушка несколько секунд молчит, а потом говорит, что сейчас нет свободных мест и нам придется подождать.

Шеффилд ничего не отвечает. Я не понимаю, что происходит, но всё сводится к тому, что мы с ним – в больнице.

Я чувствую, как покалывает глаза, но в отчаянии не желаю просыпаться.Я пытаюсь дернуть ногой снова, но в этот раз ничего не удается.Я хочу схватить Шеффилда за руку, чтобы не провалиться в эту пропасть ещё раз, но понимаю, что ничего не выходит.Я хочу закричать, чтобы он услышал меня, но опять встречаю лишь невозможность.Я не могу отпустить его снова, не могу потерять ещё одну составляющую пазла.

Будто повинуясь моему внутреннему, запертому в пределах моральной клетки, зову, Шеффилд обнимает моё тело, утыкается носом в мой подбородок и сглатывает, что-то тихо мне напевая. Я хочу улыбнуться, но вместо этого засыпаю.

Прости меня, Шеффилд, я хотела как лучше.