Глава 17. Чужая поступь

❝ Бывают люди, которые не держат за руку, но держат мир от распада.- Авизель.❞

23 января 2020 года 05:14

Нинель медленно постукивала ложечкой по тонкому фарфору, размешивая чай до тех пор, пока темная спираль окончательно не растворилась в янтарной жидкости. Звук был почти неслышный, но навязчивый - как тикание часов. Свет ламп над стойкой дробился в чашке, делая ее лицо старше и усталей, чем оно было на самом деле.

Внезапно над дверью звякнул колокольчик, выбиваясь из общего фона приглушенных голосов и шуршания одежды и почти сразу за этим последовал глухой, тяжелый стук - у входа оставили ружья, аккуратно прислонив их к стене, как того требовали правила. Здесь, на Архипелаге, оружие было не признаком агрессии, а продолжением повседневности, чем-то вроде перчаток или теплых ботинок.

Вошедшая пара быстро осмотрела зал и направились к столику, за которым уже сидели Нинель и Дэмиан. Дэйн шел чуть впереди, широкими шагами, Янь - за ним.

- Мы составим вам компанию? - холодно спросила Янь и Дэмиан поднял взгляд сначала на нее, потом на Дэйна, будто сверяя их с каким-то внутренним списком, после чего без слов указал рукой на два свободных стула.

- Недалеко отсюда сегодня видели белого медведя, - произнес Дэйн, положив обе руки на стол и сцепив пальцы в замок.

- Мы так и подумали, - ответила Нинель. Девушка проводила взглядом вериолет, медленно удаляющийся от кафе, пока тот не растворился в серо-белом небе. Потом опустила глаза и ложкой аккуратно отломила кусок черничного пирога. Тесто поддалось мягко, а густая начинка блеснула темным, почти черным соком.

Вкус черники мгновенно вернул ее в декабрь прошлого года - резкий, пахнущий снегом и страхом. Тогда они с Сэмюэлом бежали, цепляясь одеждой за колючие кусты, и ягоды лопались под ногами, оставляя на снегу темные пятна. Теперь, сидя в теплом кафе, Нинель снова делила крупные крошки на более мелкие, будто в этом механическом действии могла нащупать новый план побега.

- Не вкусно? - голос Янь вернул ее в настоящее.

- Да нет... - протянула Нинель, подбирая слова. - Вы не знаете, вдруг... мы уже начали расходовать запасы резервуара судного дня?

- Можешь не переживать, - мягко ответил ей Дэмиан. - Мы еще даже не открывали ни один из неосновных. Да и в следующем месяце придет поставка с Большой земли. Так что можешь есть свой завтрак спокойно.

- Тогда тем более не понимаю, - Нинель нахмурилась, - почему Тимур отправился туда с самого утра, зная, что это последние его часы перед отплытием.

- Ты же знаешь его, - Дэмиан откинулся на спинку стула. - Он любит перепроверять все сам. Хочет быть спокойным, оставляя нас здесь без него, - добавил он с едва заметной иронией.

Нинель кивнула. Она знала слишком хорошо.

- Раз уж появилась такая возможность, - сказала она, поднимаясь из-за стола, - я бы хотела взглянуть на резервуар, пока его снова не закрыли. И... попрощаться с ним еще раз. По-человечески.

Агрокупола встретили ее теплым, влажным воздухом, который сразу осел на коже. Здесь всегда пахло зеленью, питательными растворами и стерильностью. Под прозрачными оболочками медленно и упорно росла еда: листья тянулись вверх, плоды наливались соком, корни переплетались в искусственной почве. Люди в защитных костюмах двигались между рядами осторожно, почти благоговейно, как акушеры, принимающие новую жизнь.

- Здесь всегда так, - сказал Тимур, заметив ее. - Будто мир еще не решил, умер он или аппарате жизнеобеспечения.

Он взял Нинель за руку своей теплой ладонью и притянул ближе.

- Что с Большой землей? - спросила она прямо.

Тимур чуть сильнее сжал ее руку.

- Все в силе, - сказал он с нажимом, но ослабил хватку. - Я просто решил добавить в список еще кое-что на сохранение. Здесь этого нет.

Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалось возбуждение, почти жадность.

- Сама идея хорошая, - продолжил он. - Но люди подошли к подготовке примитивно выбрав только самое необходимое. А новый мир не должен уступать старому в изысканности вкусов. Даже само поселение... - он усмехнулся. - Создавалось как рабочее. Люди добывали ресурсы для Большой земли и не нуждались ни в чем сложном.

Они шли между рядами, и Тимур начал рассказывать ей о шахтерах, которые спускались слишком глубоко. О сменах, длившихся дольше положенного. О людях, которые выходили на поверхность другими - или не выходили вовсе. Его слова ложились тяжело, и Нинель чувствовала, как с каждым предложением он отдаляется от нее. Не потому, что скрывал что-то, а потому что мысленно уже был не в этих темных пространствах под толщей льда и камня, а в Лондоне.

- Ты уже не здесь, - повторила она тих свод мысль и Тимур остановился. Он посмотрел на нее долго, внимательно и в этом взгляде было не оформленное, но уже неизбежное прощание.

Яхта отходила от Шпицбергена тихо и без сирен или торжественных речей, которое так любят придумывать люди, чтобы убедить себя в значимости момента. Все произошло почти буднично - ослабли тросы, тихо незотя заскрипел метал, вздрогнул корпус и расстояние между пирсом и бортом начало медленно увеличиваться.

Тимур стоял у борта. Он не воспринимал происходящее как войну и уж тем более как подвиг. Он думал иначе - как хирург, который видит организм целиком и понимает, что иногда, чтобы не дать инфекции распространиться, приходится резать не аккуратно и не красиво. Там, где пациент будет сопротивляться, кричать, пытаться убедить, что «еще можно подождать».

Лаборатории Сэмюэля в этой логике были как раз этим симптомом. Инфраструктурой хаоса и точкой, где повстанческая риторика свободы странным образом совпадала с рыночной логикой эксперимента. Там нестабильные вакцины уходили в оборот быстрее, чем появлялись данные о последствиях, потому что рынок всегда любит скорость. Тимур не считал себя лучше тех, кого собирался уничтожить, но понимал, что если он не сделает этого сейчас, то через полгода резать будет уже поздно - вирус перестанет быть внешним фактором и станет частью нормы, экономики и отбора.

Он так же догадывался о том, что в Лондоне его ждет ловушка. Знал это так же отчетливо, как чувствуют слабое место в старом шве. Инфраструктура была защищена, любая попытка вмешательства автоматически маркировалась как терроризм, и его имя - если оно всплывет - станет удобным доказательством того, что повстанцы несут хаос, а не альтернативу. Он принял это заранее, как принимают риск заражения, входя в операционную без полной защиты. Не потому что не боялся, а потому что другого выхода все равно не было.

В нескольких метрах от него пустые контейнеры сделали резкий и опасный для жизни Нинель качок. Девушку понесло вперед и она с грохотом впечатала обе ладони в стенку контейнера немного сжав плечи от тревоги быть рассекреченной. Здесь было сыро и неудобно, но она не собиралась перебираться в трюму - это было бы глупо и опасно как и плыть все одиннадцать дней, задерживая дыхание. Ее план был простым: переждать до первой точки снабжения после чего выйти и добраться до аэропорта.

Но идеальный план не отменял страха.

Когда яхта пришла в Тромсе, Нинель стояла в узком техническом проходе, прижавшись плечом к холодной переборке. Сердце билось как птица в клетке и ей казалось, что его слышно сквозь металл. Каждый шаг по палубе отзывался в теле напряжением.

Город встретил ее холодным, рабочим шумом. Здесь не было ощущения центра - только порт, склады и расписания. Именно такие места и были ей нужны.

Она позволила себе выдохнуть лишь когда корпус яхты исчез за поворотом причала.

Дальше все было лишь вопросом логистики. Чужие документы были собраны из обрывков реальных личностей, но ей было важно сохранить фамилию - Морган. По ее легенде она все же стала его женой. Маршруты были теми же, которыми пользовались их люди, но не шпионы, это было бы слишком очевидно, а подручные перевозящие лекарства, оборудование и данные.

Аэропорт стал самым сложным. Впереди были короткие перелеты, ночные поезда и пересадки. В зале ожидания она сидела, выпрямив спину, и смотрела на электронное табло, хотя ладони были влажными. Она вытерла их о ткань пальто и снова сжала.

В голове крутилась одна и та же мысль: веди себя естественно.

Рядом сидела женщина средних лет и говорила по телефону:- Да, лечу... Нет, не боюсь... Ну, почти.

Нинель поймала себя на том, что слушает этот разговор слишком внимательно, будто ищет подтверждение, что страх полета это обычное состояние.

Когда объявили посадку, в груди появилось ощущение пустоты, как перед прыжком.

Внутри самолета было тесно и неожиданно тихо. Она пристегнула ремень слишком резко сразу об этом пожалев и с трудом добилась того, чтобы его ослабить. Пальцы дрожали.

Когда двигатели начали набирать обороты, она закрыла глаза. Взлет был хуже, чем она ожидала и тело отказывалось верить, что это безопасно. Она вцепилась в подлокотники, челюсть сжалась до боли. Где-то в голове мелькнула абсурдная мысль: вот так и заканчиваются все сложные планы.

Но потом давление выровнялось, самолет вышел на эшелон и она открыла глаза увидев под крылом облаках

Девушка почувствовала тяжелое, странное спокойствие. То состояние, которое приходит, когда ты больше не задаешь себе вопрос «а правильно ли я поступаю». Потому что знаешь: другого варианта для тебя все равно не существовало.

*****

Последние дни января были из тех, что пахнут металлом - не морозом, нет, мороз был привычным: этот ощущался во рту, на кончике языка, как после того, как случайно прикусил губу, - привкус тревоги, который невозможно выплюнуть. Он был в поручнях автобусов, отполированных тысячами ладоней до тусклого блеска, в мелочи, пересыпающейся в карманах, в лифтовых кнопках с чужими, липкими отпечатками.

Аэропорты еще работали, и внешне все выглядело почти нормально: табло вылетов мигали привычными цветами, самолеты поднимались в серое, низкое небо, а рев турбин разрезал воздух так же буднично, как год назад. Люди катили чемоданы на колесиках по терминалам, раздражались из-за очередей, пили кофе из бумажных стаканов, листали телефоны.

И все же маски уже появились - пока редкие, неловкие, почти вызывающие саркастичную улыбку. Их носили неуверенно, спуская на подбородок, бесконечно трогая пальцами и поправляя резинки. Они выглядели как аксессуар из дешевого фильма про катастрофы хоть уже и ходили слухи. Они просачивались шепотом - в комментариях, в ночных разговорах, в пересылаемых друг другу скриншотах. Появились и первые смерти, о которых говорили мельком, как говорят о чужом раке или о самоубийстве соседа сверху.

И вместе со всем этим была тревога, которую Сэмюэл ощутил особенно остро, когда ехал в ифте на минус третий этаж, в лабораторный блок. Кабина, как обычно, была набита людьми: двое техников с тележкой, стажер в наушниках, мужчина в костюме с запахом дорогого одеколона - и женщина в углу. Она стояла отдельно, словно между ней и остальными была проведена невидимая граница. На ней была тонкая хирургическая маска голубого цвета и ее резинки врезались в кожу так сильно, что уши оттопыривались. Сэмюэл машинально отметил, что маска надета неправильно: слишком низко, с зазорами по бокам.

Никто больше масок не носил. Все смотрели на нее украдкой, ловя отражения в зеркальных стенках кабины и словно не решаясь взглянуть прямо. В этих взглядах было что-то суеверное, настороженное, будто женщина была либо сумасшедшей, либо пророчицей - и в любом случае неудобной.

Лифт дернулся и поехал вниз, цифры этажей сменялись медленно, с раздражающей неторопливостью, и Сэмюэл поймал свое отражение в холодном металле стены: небритое лицо, синяки под глазами, бейдж на груди, перекрутившийся задом наперед.

Dr. Samuel ViklundVirology

Он вдруг подумал, что выглядит не как ученый, а как человек, который слишком долго не спал, слишком много курил и слишком часто откладывал общение с кем-либо «на потом».

Лаборатория встретила его привычным запахом спирта, пластика и кофе, который перегрели уже в третий раз, но так и не вылили. Воздух был сухим, кондиционированным, а в конце зала на большом экране медленно вращалась трехмерная модель: шипастый шар, аккуратно подсвеченный. Зрелище было завораживающим, если не знать, что эти шипы цепляются за клетки легких и превращают дыхание в тяжелую, изнуряющую работу.

- Еще один подтвержденный в Милане, - сказала Вивиан, не отрывая глаз от монитора.

Ее голос был ровным, профессиональным; она понемногу снова училась говорить с Сэмюэлем так же, как о температурах инкубаторов.

- Возраст? - спросил Сэмюэл.

- Сорок два года. Без хронических заболеваний и вредных привычек.

Между ними растянулась густая, неудобная и липкая тишина. Сэмюэл снял перчатки и бросил их в контейнер; пальцы были белые, сморщенные от пота, и он с раздражением растер их друг о друга.

- Это уже не «локально», - сказал он наконец и никто не стал с ним спорить.

Через неделю ему позвонили. Телефон завибрировал, когда он стоял в коридоре между холодильными камерами, за толстыми дверцами которых, покрытыми инеем, хранились образцы - пробирки, контейнеры, аккуратно промаркированные микроскопические миры, от которых зависели судьбы городов и стран.

- Доктор Виклунд? Это Channel 8 News. Мы делаем сюжет о новом вирусе. Люди напуганы. Нам нужен экспертный комментарий.

Он прислонился лбом к холодному металлу двери.

- Я не пиарщик, - сказал он устало.

- Нам и не нужен пиар. Нам нужна правда.

Сэмюэл закрыл глаза. Вот в этом и была проблема.

Студия пахла пудрой, лаком для волос и горячими лампами - запахом, который всегда вызывал у него странное чувство нереальности. Ведущая заулыбалась ему широкой, отработанной улыбкой, той самой, которой улыбаются, рассказывая о скидках и солнечной погоде.

- Насколько серьезна ситуация? Стоит ли людям волноваться?

Сэмюэл смотрел в черный глаз камеры и отчетливо понимал, что за этим стеклом - миллионы кухонь: люди в халатах, чашки с остывающим чаем, дети на полу с игрушками, кошки, свернувшиеся клубком на подоконниках. Обычная уязвимая жизнь.

Он мог сказать то, что от него ждали: что все под контролем, что риск низкий, что не стоит поддаваться панике. Формулировки уже прислали из министерства - аккуратные, стерильные, безопасные. Он тогда еще открыл это письмо, прочитал его и удалил, не отвечая.

- Ситуация серьезная, - резко произнес он, не повышая голоса и выбивая дыхание у ведущей. - Вирус передается быстрее, чем мы ожидали. Он поражает легкие так, как мы обычно видим при тяжелых пневмониях, но развивается стремительно, без привычного запаса времени. И да, стоит волноваться.

Улыбка ведущей дрогнула на долю секунды - микроскопический сбой, почти незаметный, - прежде чем снова вернуться на место, отточенная и безопасная.

- Но... смертность ведь невысокая? - осторожно уточнила она, словно нащупывая спасительную формулировку.

- Мы не знаем настоящих цифр, - ответил Сэмюэл. - Мы тестируем в основном тяжелые случаи. Это как пытаться судить об айсберге по его верхушке, делая вид, что под водой ничего нет.

В наушнике повисла тишина. Потом раздалось приглушенное шипение - продюсер что-то говорил, но слова тонули в помехах. Сэмюэл уже не ждал реакции и продолжал, словно наконец нашел точку, из которой невозможно отступить:

- Самое опасное сейчас - не сам вирус, а самоуспокоенность.

Когда он вышел из студии, у него дрожали руки. Он заметил это не сразу - только когда попытался попасть ключом в замок машины и промахнулся.

К вечеру его лицо было везде. Экраны, сайты, уведомления - все складывалось в один и тот же шум из заголовков, что кричали, не стесняясь формулировок:

«УЧЕНЫЙ ПУГАЕТ СТРАНУ»«НАСКОЛЬКО ОПРАВДАНА ПАНИКА?»«НОВАЯ ЧУМА»

Вивиан прислала ссылку и короткое сообщение без приветствий и смайлов:Ты хоть понимаешь, что ты сделал?

Он сидел на полу их старой кухни, спиной к шкафам. Свет был выключен, и единственным источником света оставалось голубое свечение экрана телефона. Холодный кафель медленно вытягивал тепло из тела, но он даже не собирался подниматься.

Он закрыл месседжер так и не ответив на сообщение и открыл почту. Триста с лишним непрочитанных писем. Сэмюэл потер переносицу и открыл несколько з списка:

Спасибо, что сказали правду.

Моя мама в группе риска, что нам делать?

Ты только сеешь панику, урод.

Последнее письмо было короче остальных, почти деловое:Мы знаем, где вы работаете.

На следующий день возле его лаборатории стояли журналисты и прилагающиеся к ним камеры, микрофоны, вспышки и лица, вытянутые в одинаковом напряжении.

- Доктор Виклунд! Вы считаете, что правительство врет?- Вы призываете к карантину?- Это биологическое оружие?

Сэмюэл шел через этот шум и свет, как через дождь, не ускоряя шага.

- Я призываю мыть руки, - сказал он сухо.

Но этого было уже недостаточно. Им нужен был не совет и не объяснение, а простой и пригодный для заголовков символ - и они его нашли.

Внутри было не лучше. Образцов становилось больше: коробки с маркировками множились на полках, заявки сыпались одна за другой, будто кто-то незаметно открыл кран. Зараженные пациенты молодели. Сначала в тревогу вогнали сорокалетние, но за ними пришли тридцатилетние, а потом начали появляться истории, где возраст указывали почти с извинением, как неловкую ошибку. Младенцы.

Кислородные показатели падали так быстро, что врачи не успевали привыкнуть к цифрам. То, что вчера считалось тревожным, сегодня становилось нормой, а завтра - поводом для экстренных совещаний. Сэмюэл смотрел на графики, на резкие скачки линий и каждый раз ощущал одно и то же холодное чувство - не страх, а профессиональное узнавание катастрофы.

Он изучал КТ-снимки: легкие, изрешеченные белым, будто кто-то высыпал внутрь стеклянную крошку и тщательно встряхнул. Это были не аккуратные затемнения и не локальные очаги, а сплошная, диффузная тьма, в которой невозможно было различить границы.

- Заткните уже министерство. Это не грипп, - пробормотал он раздраженно, не поднимая головы.

К нему обернулся Итон, но вместо слов смог только поджать губы и почесать затылок.

Второе интервью Сэмюэл дал уже сам. Никто его об этом не просил, никто не согласовывал, не звонил с «рекомендациями». Он просто открыл почту и написал редактору, чье имя запомнил с первого раза:

Если вы хотите понять, что происходит на самом деле, я приду.

Ответ пришел уже через десять минут.

В этот раз ведущий не улыбался. Студия была похожей, но воздух казался тяжелее; камеры стояли ближе, свет был резче, без попыток смягчить черты или подозвать гримеров.

- Вы утверждаете, что система не готова? - спросил он без обиняков.

- Я утверждаю, - спокойно ответил Сэмюэл, - что мы едем на полной скорости в стену и спорим, какого цвета обои.

В студии кто-то неловко кашлянул.

- Вы осознаете последствия своих слов?

Сэмюэл наклонился ближе к камере. Он чувствовал, как лампы греют лицо, как пересыхает горло, но взгляд его оставался твердым.

- Я то осознаю, а вот вы? Вы хоть осознаете последствия своего молчания?

После этого его телефон начал разрываться не только от писемь, но и от звонков по ночам. Иногда это была просто тишина на линии. Иногда - тяжелое дыхание, будто человек на том конце не решался заговорить. Один раз даже раздался голос, хриплый, с плохо скрываемым удовольствием:

- Паникеров во время войны расстреливали.

Сэмюэл сидел на краю кровати, босыми ногами упираясь в холодный пол. За окном мигали огни скорой помощи.

Он не чувствовал страха, только усталость - такую, которая лежит глубже эмоций, на уровне костей.

- Это не война, - сказал он в трубку с раздражением. - Это биология.

На следующий день его вызвал к себе Клаус. Кабинет пах кожей кресел и дорогим антисептиком.

- Сэм, - начал он, сложив руки на столе. - Ты хакер, а не политик и ты ставишь нас в сложное положение.

- Умирают люди.

- Люди всегда умирают.

Сэмюэл посмотрел на него с тяжестью.

- Но не так.

К 29 января улицы изменились. Масок стало больше, и они перестали выглядеть странно. Люди больше не жали друг другу руки, неловко улыбались, отступали на шаг. В супермаркетах исчезла туалетная бумага и это было одновременно смешно и по-настоящему пугающе.

Сэмюэл шел по городу и чувствовал на себе взгляды - благодарные, цепляющиеся и тяжелые, ненавидящие, словно он был лично виноват в том, что мир начал разлагаться. В какой-то момент он ясно понял, что стал набором цитат, которые можно было выдернуть из контекста и использовать против него же.

Работая в этот же день в лаборатории на секунду погас свет - сработало аварийное переключение. Темнота упала резко, как крышка гроба, и в этом коротком, почти незаметном провале Сэмюэл вдруг отчетливо понял: к тихой жизни между пробирками, таблицами и обезличенными данными он уже не вернется. Он вышел из тени науки в свет прожекторов - и этот свет не грел, он жег, оставляя ожоги.

Ночью он снова сидел на кухне. По телевизору шли его же слова - нарезанные и превращенные в удобный шум.

«СЕРЬЕЗНАЯ УГРОЗА».«НЕ ПОДДАВАЙТЕСЬ ПАНИКЕ».«СИСТЕМА НЕ ГОТОВА».

Его лицо стало фоном для рекламы матрасов в нижней строчке или в перерывах на 15 секунд. Какое-то время он еще продолжил листать каналы пока не выключил звук, и в наступившей тишине услышал, как в соседней квартире кто-то кашляет - долго, сухо, надрывно, будто каждый вдох дается через боль. Сэмюэл закрыл глаза и сделал тяжелый вдох и выдох после чего взял телефон, открыл заметки и начал писать.

Что мы знаем на сегодняшний день...

Экран светился в темноте, напрягая глаза и нагоняя легкую слезливость.

Список рос, сухой и беспощадный:- вирус передается до появления симптомов- поражение легких носит диффузный характер, без четких границ- иммунный ответ может убивать быстрее самого вируса- больницы не готовы к такому объему тяжелых пациентов

Он писал холодно, почти без интонации. Так пишут патологоанатомы - с уважением к фактам и без иллюзий относительно исхода.

За окном пронеслась сирена. Потом еще одна. Город уже давно звучал не ночным шепотом, а металлическим воем, как организм, входящий в фазу боли.

Сэмюэл сохранил файл и отправил Вивиан. Через минуту пришел ответ:Принято.

На следующий же день лаборатория сменила режим. На входе появилась охрана, старые пропуска перестали работать, и основному персоналу выдали новые, остальные же попали под сокращение. Металлические двери, которые раньше были просто дверями, стали рубежами.

- Это из-за тебя, - сказала Вивиан без злости, надевая второй халат поверх первого.

- Нет, - ответил Сэмюэл. - Из-за вируса.

Он кивнул на стекло, за которым в инкубаторе стояли ровные ряды культур - микроскопическая жизнь и микроскопическая смерть, разделенные лишь условиями среды.

В другом конце города Тимур смотрел тот же самый эфир, что и вся страна, но не на кухне и не вполглаза. Он находился в комнате без окон, где невозможно было определить время суток. Воздух здесь всегда был одинаково прохладным, свет - одинаково ровным. Стену от пола до потолка занимали экраны: новостные ленты в реальном времени, схемы, карты перемещений, цепочки поставок, графики распространения - не болезни, а реакции на нее.

Он сидел, откинувшись в кресле, пальцы сложены домиком у губ. Лицо выражало спокойствие - фанатично больное для человека, который видел то же, что сейчас видела вся страна.

За его спиной стояли люди, говорившие вполголоса, словно боялись нарушить ход его мыслей.

- Он умный, - сказал кто-то.

- Да, - согласился Тимур, не отрывая взгляда от экрана где транслировали Сэмюэля. - Поэтому он мешает.

Виклунд говорил, чуть наклонившись вперед, как человек, которому больше нечего терять:«Мы теряем время».

Тимур нажал на паузу и подошел ближе, разглядывая его так, как шахматист смотрит на фигуру противника - без ненависти, но с живым интересом.

- Найдите, где они хранят основные образцы, - сказал Тимур спокойно. - Все. Официальные и неофициальные.

Уже на следующий день Сэмюэл заметил странность когда машинально просматривал логи доступа. Запросы выглядели корректно, без грубых попыток взлома, но он вычислил след. Кто-то пытался получить доступ к внутреннему хранилищу генетических последовательностей изнутри сети.

- Это ты? - спросил он Итона, остановившись у его стола.

- Я тут даже принтер боюсь трогать, - ответила он, не поднимая глаз.

- Лучше бы был ты, - выдохнул Сэмюэл и сообщил службе безопасности.

Ему вежливо ответили, поблагодарили за бдительность, заверили, что разберутся, но так и не разобрались.

Ночью, на минус втором этаже, в серверной загорелся зеленый индикатор доступа. Карточка была оригинальной, система приняла ее без колебаний, и дверь открылась почти бесшумно, не подозревая ничего необычного.

Внутрь вошел человек в маске, но не медицинской, а черной, тканевой. Он двигался как тот, кто точно знает, сколько у него времени и что именно нужно сделать.

Подключение, скачивание, копирование - все происходило быстро, чисто, профессионально. Он работал так, будто делал это уже не в первый раз. Но он не знал одного: за ним уже смотрят и не пока камерам, а глазами.

Сэмюэл не был военным и не был разведчиком, но слишком долго работал с государственными структурами, чтобы не понимать: данные такого уровня не существуют долго сами по себе. Они всегда притягивают внимание, и вопрос лишь в том, кто за ними прийдет.

После второго интервью ему позвонили уже не журналисты.

- Доктор Виклунд, нам нужно поговорить о безопасности ваших исследований.Голос был вежливый, спокойный, безымянный - такой, который невозможно ни запомнить, ни потом опознать. Он согласился, почти не раздумывая, и с этого дня в его жизни появились «консультанты». Они не носили форму, не представлялись и не оставляли визиток, но знали о его работе больше, чем должны были, и задавали вопросы так, будто ответы были им уже известны.

Когда человек Тимура вышел из серверной, его ждали чуть дальше по коридору. Он спокойно дошел до парковки, сел в фургон без опознавательных знаков, завел двигатель; на радио тихо заиграло что-то нейтральное, почти убаюкивающее. И только на выезде шлагбаум не поднялся.

Перед машиной встала обычная служебная «Тойота». Из нее вышел мужчина в сером пальто и произнес грубым голосом вызывая мурашки.

- Доброй ночи.

Полминуты фургон уже был открыт. Через пять - данные, которые успели уйти, уже отслеживали по цепочке.

- Они пришли, - сказала Вивиан утром. После бессонной ночи девушка была бледной. Уставшими глазами она осмотрела конференц-зал где сидели трое.

- Мы считаем, что ваши материалы представляют интерес для сторон, которым не важны жизни граждан, - сказал один из них.

- Это что, шпионаж? - уточнила с раздражением Вивиан.

- Нет. Всего лишь опытка контроля над информацией, - ответил второй.

Люди Тимура в этот день действовали особенно активно. Они сделали еще две попытки: перехват курьера с биообразцами и взлом удаленного узла хранения. Каждый раз - почти идеально и каждый раз - на шаг позже людей Сэмюэля.

Тимур смотрел отчеты, и впервые в его голосе появилась жесткость.

- Они строят сеть.

Он подошел к экрану с картой: красные точки обозначали его людей, синие - неизвестные. Синие появлялись раньше. Всегда.

- Кто он такой, этот вирусолог... - пробормотал кто-то.

Тимур покачал головой.

- Он даже не вирусолог.

Финал произошел на складе логистической компании за пределами промышленной зоны. Тимур приехал лично - он не доверял никому завершать партии, связанные со стратегическими биоматериалами. Внутри слишком тихо для работающего склада; контейнеры стояли ровными рядами, и один из них был отмечен кодом, ведущим к цепочке поставок лабораторных реагентов.

- Проверяйте, - кивнул он.

Свет погас, но не полностью: аварийные лампы залили помещение тускло-красным светом. Двери с обеих сторон закрылись металлическим грохотом, от которого дрогнул воздух.

И раздался голос - спокойный, усиленный динамиками:- Тимур. Дальше не нужно.

Он не вздрогнул.

- Вы долго готовились, - сказал он в пустоту.

- Вы тоже.

Ловушка оказалась интеллектуальной. Из тени вышли люди - те самые «консультанты» без формы и масок. Их было больше, чем он ожидал, и они стояли так, что каждый угол был перекрыт.

Шаклейн медленно осмотрелся: раз, два, три выхода - и каждый перекрыт. Ноль шансов.

И в этот момент он улыбнулся - спокойно, почти уважительно, так улыбаются, когда признают чужую работу.

Тимура не били, не кричали и не унижали. Это было хуже. Его лишили связи, после чего одели наручники и изолирован как опасный образец вируса в колбе.

Позже Сэмюэл стоял у окна лаборатории и смотрел на город, который дышал через аппараты, кашлял и взывая на помощь.

В комнате отдыха работал телевизор без звука. Экран снова показывал его лицо - застывшее, выхваченное неудачным кадром. Рядом шла аккуратная, официальная строка:

«ПРЕСЕЧЕНА ПОПЫТКА НЕЗАКОННОГО ДОСТУПА К БИОМАТЕРИАЛАМ».

Вивиан подошла и встала рядом, не глядя на экран.

- Теперь все закончится? - спросила она тихо.

Сэмюэл долго молчал, глядя не на город, а на огни больницы вдалеке - на этажи, где сейчас кто-то считал вдохи и надеялся, что следующий тоже получится.

- Нет, - сказал он наконец. - Он не сломался за эти два дня и сомневаюсь, что что-то изменится.

Где-то в изолированном помещении сидел человек, привыкший управлять хаосом. А здесь, под холодными лампами лаборатории, другой человек пытался понять его природу.

В эти дни стало кристально ясно: иногда самое опасное - не болезнь, а правда о ней.

*****

Подвал пах хлоркой, мокрым картоном и детским потом.

Нинель поняла, что останется здесь, в ту секунду, когда услышала кашель. Не взрослый, хоть и прокуренный, а надорванный, детский и сухой. Так кашляют те, у кого легкие еще не научились бороться, потому что им просто не с чем сравнивать.

- Ты к кому? - вдруг обратилась к ней женщина у двери. У нее были красные руки, растрескавшиеся от антисептика, и взгляд человека, который давно перестал удивляться чужим ответам.

- Я хочу вам помогать, - сказала Нинель. - Работаю я аккуратно.

Женщина медленно оглядела ее с головы до ног: тонкая куртка, потертая сумка, волосы, собранные резинкой, слишком взрослые глаза на слишком молодом лице.

- Ты медик?

Нинель покачала головой.

- Тогда зачем?

- Хочу быть полезной.

Женщина смотрела еще секунду после чего кивнула вглубь коридора.

- Перчатки там. Если вдруг поймешь, что падаешь в обморок - падай в сторону, а не на детей.

Центр был спрятан под заброшенным спортзалом. Наверху - выбитые окна, граффити, ржавые турники, ветер, гуляющий по пустому пространству. Внизу - свет, кипятильники, матрасы на полу, ящики с медикаментами. Повстанцы не умели строить больницы, но зато они умели прятать.

Нинель быстро поняла здешнюю иерархию: две главных медсестры, один фельдшер - если его вообще можно было считать, он здесь был редким гостем, остальные - руки, без имен и историй. Она тоже стала руками.

- Держи, - обратилась к ней одна из медсестер, что ранее представилась как Марта и протянула коробку. - Эти шприцы для детей. Взрослым они не подойдут, дозировки другие.

- Хорошо, только... Я никогда раньшп не колола, - честно сказала Нинель.

Марта хмыкнула.

- Все когда-то начинали.

Она кивнула на плюшевого медведя, лежащего на столе с потертым боком.

- Представь, что это он. Только он орет.

Нинель не улыбнулась.

Первый мальчик был в свитере с динозавром, растянутым на локтях и сидел слишком тихо как для напуганного ребенка.

- Это больно? - спросил он не глядя на нее.

- Совсем немного, - сказала Нинель. - Как если тебя укусит очень маленький и воспитанный комар.

Он фыркнул.

- Комары невоспитанные. Ай!

Она ввела иглу. Ровно, даже рука не дрогнула.Мальчик тяжело глотнул после чего спросил:

- Уже все?

- Да

Он посмотрел на нее с подозрением, будто ожидал подвоха.

Она работала молча. Ее ожоги под одеждой тянули кожу, когда она наклонялась и иногда ткань задевала чувствительные участки, отчего внутри вспыхивала короткая, белая боль, которую она никому не показывала.

Боль была приаычнвм шумом, а здесь и так было слишком много шума - плач, кашель, слезы, шепот.

В перерыве она сидела на перевернутом ящике и пила теплую воду. Рядом сел мальчик лет шести, с пластырем на руке и слишком серьезным взглядом.

- Ты доктор?

- Нет.

- Тогда почему ты тут?

Нинель замерла обдумывая ответ.

- Ради таких как ты.

Он нахмурился, переваривая.

- Мама говорит, что это взрослые все испортили.

- Твоя мама умная.

- А ты взрослая?

Нинель посмотрела на свои руки. Тонкие, с ободранными кутикулами, пропахшие хлоркой так, что запах въелся под кожу и не уходил даже во сне. Руки выглядели старше ее самой - они уже умели делать то, чего не должен уметь никто в этом возрасте.

- Почти, - коротко ответила она.

Дни в подвале перестали различаться почти сразу. Они не сменяли друг друга, а наслаивались, как бинты на одну и ту же рану. Утро начиналось с кашля или с чьего-то тихого плача, потом с запаха кипятка, в котором разводили раствор для капельниц. Время измерялось не часами, а очередями: сначала к умывальнику, потом к столу с лекарствами, потом к матрасам.

Иногда к детям приходили матери. Они спускались осторожно, будто боялись, что потолок подвала вот-вот не выдержит и замирали у стены, не решаясь подойти сразу. Смотрели на Нинель с настороженной благодарностью - как на незнакомую собаку, которая почему-то охраняет их двор и позволяет детям играть у своих лап.

- Ты откуда? - спросила ее однажды одна из женщин, она была в темном платке и прижимала к себе мальчика с жаром.

- Отсюда, - с нажимом ответила Нинель. Это было правдой и неправдой одновременно. Она не знала, сможет ли когда-то вернутся в магазин кукол на одной из здешних улиц и надо ли ей это еще.

Вечером того же дня принесли девочку с высокой температурой. Ее занесли на руках, слишком осторожно, словно любое лишнее движение могло что-то ей сломать. Девочка бредила, звала кого-то по имени, но никто не отзывался. Марта быстро приготовила ей капельницу, проверяя пузырьки, а Нинель встала рядом, готовая подавать.

- Держи ее руку, - бросила Марта, не глядя.

Маленькие пальцы оказались горячими и сухими, как нагретый камень. Кожа - тонкая, почти прозрачная. Девочка вдруг распахнула глаза и уставилась прямо на Нинель да так пристально, что та почувствовала, как внутри все сжалось.

- Ты горела, - прошептала девочка.

Нинель замерла.

- Что?

- Ты пахнешь, - продолжила та, с усилием выталкивая слова, - как когда горит машина.

Воздух вышел из легких Нинель тихо, беззвучно, будто кто-то проколол ее изнутри. Дети иногда видят больше, чем нужно и не потому, что понимают, а потому, что еще не научились отводить взгляд по кодексу приличия.

- Уже не горю, - сказала она мягко, чуть наклоняясь ближе.

Девочка смотрела еще секунду, словно проверяя, а потом кивнула и закрыла глаза. Ее дыхание стало ровнее, и Нинель продолжала держать руку, пока капельница капала медленно и упрямо, отмеряя время маленькой жизни.

Ночами Нинель помогала сортировать лекарства. Это была работа, в которой наконец можно было не думать о лицах. Сроки годности, сколотые ампулы, пузырьки без этикеток, подписи от руки, сделанные в спешке. Она быстро научилась различать почерк Марты и второй медсестры, знала, какие коробки лучше не открывать без надобности, и какие лекарства экономить.

Иногда рядом садился кто-то из повстанцев как в этот раза - мужчина с перевязанным плечом, еще пахнущий улицей и холодом. Он пристально посмотрел на нее и спросил с заплетающийся языком:- Тебе не страшно?

- Страшно, - ответила Нинель, не поднимая глаз от коробки.

- И все равно здесь?

Девушка пожала плечами.

- Если бояться и уйти, - сказала она после паузы, - страшно станет и им, - она кивнула в сторону детей.

Она не знала о Тимуре. Не знала о сетях, стратегиях, перехватах, о том, как большие люди двигают большие вещи и называют это необходимостью. Ее мир был размером с подвал, а может и меньше - с ладонь ребенка, которую нужно удержать, чтобы он не вырвал иглу.

Один мальчик каждый день приносил ей фантик от конфеты. Он делал это торжественно, словно выполнял важную миссию.

- Это тебе зарплата, - говорил он серьезно.

Нинель брала фантик и убирала в карман. Со временем их там стало много, и они шуршали, когда она ходила, напоминая, что мир наверху все еще производит сладкое, даже если кажется, что он занят только смертью.

Однажды у входа появился подросток - не пациент, просто из района. Он держался вызывающе, чуть сутулясь, будто готовился в любой момент передумать и убежать.

- Это правда, что вы тут опыты ставите? - спросил он с вызовом в голосе.

Нинель посмотрела на его прыщи, на слишком быстрые движения, на то, как он делает вид, что ему не страшно и ответила:- Да, - сказала она спокойно. - Эксперимент «как не дать детям умереть».

Он смутился, отступил на полшага.

- Я... просто спрашивал.

- И правильно делал, - ответила она. - Но в следующий раз принеси бинты.

Через день он вернулся уже с бинтами и больше вопросов не задавал.

Со временем девушку здесь начали уважать и даже строгая Марта как-то сказала ей, когда они вместе закрывали коробку с вакцинами:- Ты держишься так, будто тебе уже нечего терять.

Нинель аккуратно защелкнула крышку.

- Неправда.

- А что, есть?

Она не ответила сразу. Перед глазами всплыло лицо матери, запах ее духов в Парадайзе, смешанный с дымом, ночь, когда отплыла на Архипелаг. Потом она посмотрела на комнату, где дети спали на матрасах: кто-то сопел, кто-то тихо постанывал во сне, кто-то держал игрушку так, будто обнимала и могла защитить.

- Мне главное их не потерять.

Перед сном Нинель мыла руки дольше остальных. Она смотрела, как вода течет по коже, как смывает чужую кровь, чужую температуру и чужой страх. Вот только свое не смывалось. Оно было частью нее, как шрам, который болит только в определенную погоду.

Она не была врачом или ученым. Не понимала, как устроен мир наверху и почему он ломается именно так. Она просто знала простую арифметику, которой ее никто не учил:Если не можешь спасти всех - спасай тех, кто еще не успел стать плохим.

И каждый раз, когда игла входила под тонкую детскую кожу, когда кто-то переставал плакать или начинал дышать ровнее, Нинель чувствовала, что хотя бы здесь, в этом подвале, в этом коротком отрезке времени, мир на секунду становится меньшим злом.

*****

Сообщение пришло беззвучно: только крошечная красная точка на защищенной линии, которую Дэмиан проверял скорее по инерции. Он открыл сообщение сразу, но смысл не встал на место мгновенно, будто сознание отказывалось признавать формулировку целиком:

Объект Н отсутствует, последний подтвержденный след ведет к контактам Тимура.

Он перечитал строку еще раз, медленно, задержался на букве «Н», затем аккуратно положил телефон на стеклянный стол экраном вниз, как если бы убирал опасный предмет.

Комната была слишком выверенной для таких новостей - холодный свет, новая мебель, панорамные окна от пола до потолка, за которыми лежал ровный и неподвижный океан. На крыше здания располагалась вертолетная площадка. Внутри находились еще люди, двое стояли у интерактивной панели, третий сидел чуть в стороне с планшетом, четвертый - у стены, там, где тень была гуще и работали камеры.

Там же находился и Ульрих.

Его руки уже буднично были в наручниках, как элемент мебели, к которому все давно привыкли - тонкие сенсоры на браслетах мерцали слабым светом, фиксируя каждое изменение пульса. Он сидел спокойно, выпрямив спину, перед развернутой картой, где точки маршрутов обрывались слишком резко, чтобы быть совпадением, и если бы не металл на запястьях, он выглядел бы так же, как раньше - как человек, привыкший, что решения в этой комнате когда-то принимались им.

Дэмиан почти не смотрел в его сторону. Он набрал номер, не садясь и не меняя позы, продолжая смотреть на океан за стеклом, и когда на другом конце подтвердили, что камеры потеряли Нинель три дня назад и что последняя фиксация была в добровольческом секторе, а потом - пробел без следов эвакуации или насилия, в комнате стало для него тише, хотя никто формально не замолчал.

- Три дня? - переспросил кто-то.

Дэмиан поднял руку, останавливая любое продолжение, потому что сейчас ему был важен только голос в динамике. Имя Тимура прозвучало тоже, с осторожной паузой.

- Из всех людей взяли именно его, - произнес Ульрих ровно, не поднимая головы от карты, - ты ведь понимаешь, почему именно он.

Дэмиан медленно обернулся.

Конечно, Тимур. Гениальный, холодный не потому, что жестокий, а потому что видел дальше остальных, его друг, человек, с которым они не раз спорили о границах допустимого и о том, где заканчивается система.

- Не сейчас, - сказал Дэмиан, но в голосе не было приказа, только предупреждение.

- А когда? - спокойно уточнил Ульрих. - Когда ее привезут в мешке или когда ты признаешь, что система, которую ты выстроил, дала трещину ровно там, где я тебе говорил?

- Это может быть дезинформация, - осторожно заметил один из аналитиков.

- Если бы это было так, - ответил Дэмиан, - сообщение не пришло бы по этой линии.

Он прошелся по комнате медленно, словно вымеряя шагами пространство. Злости не было, не было и привычного расчетливого раздражения - только ощущение пустоты.

- Поднимите все внутренние уровни наблюдения, - приказал Дэмиан, не глядя на дядю, - я хочу знать, кто знал ее маршруты, кто имел доступ к информации и кто счел возможным не доложить сразу.

- А Тимур? - спросил кто-то слишком прямо.

- Тимур, - повторил Дэмиан, словно пробуя имя на вкус, - был под моей защитой. Значит, если он в этой цепи, кто-то решил проверить, где заканчивается моя.

- Или, - мягко добавил Ульрих, - где начинается твоя слепота.

Дэмиан остановился и на мгновение позволил себе мысль, которую никогда бы не озвучил: Нинель сама выбрала этот путь, следуя тому самому упрямству, которое он в ней одновременно ценил и ненавидел.

- Найдите ее, - сказал он наконец, - до того, как это сделают другие.

Люди начали расходиться, а Ульрих остался сидеть, скованный металлом и вниманием камер, наблюдая за племянником так же пристально, как когда-то наблюдал за учеником.

- Ты все еще думаешь, что держишь систему, - сказал он напоследок. - А на самом деле она держит тебя за горло через нее.

Дэмиан не ответил.

В другом конце архипелага, в помещении куда меньше, ниже и теплее, чем стеклянные залы центральных комплексов, Янь сидела за широким деревянным столом, заваленным распечатками, планшетами и тонкими папками, и методично сводила данные. Рядом с ней, опершись бедром о край стола, стоял Дэйн, листая схему поставок и время от времени бросая короткие, сухие комментарии, больше похожие на отметки, чем на реплики для диалога; они работали так уже несколько часов.

Чай в чашке Янь давно остыл, оставив на поверхности темное кольцо, и запах трав смешивался с запахом старого дерева, металла и электроники, но все это существовало где-то на периферии ее внимания, потому что сейчас она следила за тем, как связной на экране заканчивал доклад о добровольческом секторе.

- ...по совокупности данных, объект не был выведен силой, - сказал он наконец, делая паузу, - признаков принуждения не зафиксировано.

Полевой канал Дэйна коротко щелкнул.

Он машинально вытер руки о ткань, даже не осознавая этого движения, и открыл сообщение, ожидая увидеть очередное уточнение или правку, но текст был слишком коротким и прямым, чтобы быть частью текущей задачи.

Сообщение было от Дэмиана.

«Тимур захвачен. Нинель вне контакта. Подтверждено.»

Лицо Дэйна на мгновение стало пустым и лишенным привычной иронии или защитной грубости.

- Плохие новости, - произнес он ровно и повернул экран к Янь, не делая паузы, потому что понимал: в этом тексте нет ничего, что можно было бы смягчить пересказом.

Янь прочитала сообщение быстро, и если бы кто-то наблюдал за ней со стороны, он бы не заметил резкой реакции - только то, как ее пальцы чуть сильнее сжали край стола.

Она кивнула.

- Значит, это правда, - сказала она и в этой интонации было слишком много слоев: профессиональная холодность и отголосок старого совета, который теперь отзывался эхом.

Они еще несколько минут молча сводили данные, механически, по инерции, словно пытались оттянуть момент, когда придется признать, что работа на сегодня закончена, после чего Дэйн выпрямился, убрал планшет и сказал уже другим тоном:- Я пойду. Мне нужно проверить пару вещей по своим каналам.

- Ага.

Они разошлись без прощаний.

Когда Янь вышла в коридор, Шпицберген встретил ее привычным холодным воздухом. К Реввеке она пришла уже вечером. Здесь всегда был приглушенный свет - не из экономии, а из прихоти хозяйки. Это была жилая комната: кресло с пледом, низкий столик, чашка с трещиной по краю, вещи, оставленные не ради уюта, а потому что убирать за собой не было сил.

Реввека сидела в кресле, качая ребенка. Алан спал, уткнувшись ей в плечо, и она держала его слишком осторожно, словно все еще боялась, что ее лишат этого права в любой момент.

- Ты поздно, - сказала она, не поднимая взгляда.

- Знаю, - Янь села напротив, - Дэмиан подтвердил. Тимур был захвачен, а Нинель исчезла.

Реввека медленно выдохнула. Рука на спине Алана на мгновение замерла, потом снова начала укачивать.

- Значит, все-таки началось, - сказала она тихо.

Янь посмотрела на ребенка, потом на Реввеку.

- Ты изменилась.

Реввека усмехнулась краем губ.

- Мне вернули то, что я сама чуть не уничтожила. Это странно отрезвляет.

- Уже не боишься?

- Боюсь, - честно ответила она. - Каждый раз, когда закрываю глаза. Но теперь у меня есть причина не сходить с ума дальше.

Взгляд Реввеки стал мягче.

- Когда я впервые снова увидела Алана, Нинель была рядом.

Янь накрыла ладонью ее руку - осторожно, не мешая ребенку. Реввека не отдернула пальцы, только сжала их в ответ.

- Мы найдем ее, - сказала Янь.

- Она бы этого не хотела, - Реввека говорила тихо, чтобы не разбудить Алана.

Янь усмехнулась.

В разных комнатах, иногда разделенных одной стеной, иногда - километрами льда, несколько человек одновременно поняли одно и то же: исчезновение одной девочки стало точкой, в которой сошлись слишком многие судьбы. И ни одна из этих линий не вела к безопасному исходу - зато некоторые вели к выбору, от которого больше нельзя было отвернуться.

*****

Под землей всегда был один и тот же глухой, вязкий гул будто сама земля, придавленная бетонными перекрытиями, кабелями, трубами и чужими решениями, дышала тяжело и с раздражением, как человек, которому не дают перевернуться во сне. Этот гул проникал в кости, в зубы, в паузы между мыслями, и те, кто проводил здесь достаточно времени, переставали понимать, слышат ли они его ушами или уже изнутри.

Лампа над столом светила резким, белым, больничным светом.

Тимур сидел на стуле, намертво закрепленном к полу. Фиксаторы удерживали его руки, но лицо оставалось чистым: ни синяков, ни ссадин. Губы целы, кожа сухая. Повстанцы били не сразу - сначала они разговаривали. Это было их представление о цивилизованности, о том, что они лучше тех, с кем воюют - сначала слова, аргументы, логика, и только потом кулаки, если слова не срабатывают.

Наконец вошел Клаус, закрыв за собой тяжелую дверь. Металл сомкнулся с характерным щелчком, который отдался не столько в ушах, сколько в костях. Он аккуратно и не торопясь снял перчатки будто это был не допрос, а начало рутинной работы, и положил их на стол.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил он нейтрально, без нажима, словно действительно интересовался.

Тимур поднял глаза и даже под этим беспощадным светом они оставались спокойными. Он смотрел так, будто сидел не в подземной камере, а в переговорной, и вот-вот разговор перейдет к цифрам, срокам и условиям. Краем рта он медленно, почти лениво, улыбнулся.

- У меня есть желание вырвать тебе кадык, мерзкий предатель, - выплюнул он, - Ты меня не расколешь.

Голос был хриплым, но стабильным, без крика и без истерики, как у человека, который уже принял решение и не собирается его пересматривать.

Клаус сел напротив и теперь их разделял только стол.

- Ты же умный человек, Тимур, - начал Клаус. - И понимаешь, что твоя игра закончилась. Все каналы перекрыты, а твои люди либо задержаны, либо в бегах.

- У меня больше людей, - Шаклейн закатил глаза, И с чего ты вдруг решил стать тюремщиком? - ухмыльнулся он, - Мечта детства?

Клаус проигнорировал реплику.

- Нам нужны от тебя каналы, логистика и контакты. Будет лучше если ты сэкономишь время - и себе, и нам.

Тимур опустил взгляд на его руки.

- Ты все еще держишь пальцы так, будто перед ними клавиатура, - заметил он.

Клаус замер на долю секунды и сжал челюсть.

- Ты знаешь, что происходит с теми, кто сотрудничает? - спросил он.

- Живут дольше, - ответил Тимур, не задумываясь.

- Именно.

- Но не лучше.

Файнштейн подорвался и широкими шагами прошелся по комнате.

- Ты все еще думаешь, что контролируешь разговор.

Ни один мускул на лице Тимура не дрогнул, но отражение лампы в сузившихся зрачках изменилось.

- Нет, - ответил Тимур. - Я контролирую себя. Этого достаточно.

Его не били. Пока. Вместо этого были часы без сна, свет, который не выключался ни на минуту, шаги за дверью, скрежет металла, голоса, которые доносились и тут же исчезали. Изматывание было более тонким искусством, чем насилие, и Клаус владел им хорошо. Но Тимур сидел так, будто время касалось его меньше, чем остальных.

Через несколько дней Клаус пришел к нему еще раз.

- Ты построил сеть из людей, которые верят тебе, - протянул он - А теперь они без головы.

- Ошибаешься, - ответил Тимур полнимая подбородок. - Я учил их думать, а не верить на слово.

- Слишком самоуверенно.

- Нет, практично.

Клаус встал и наклонился ближе словно продавливая его уверенность. Теперь они оказались почти лицом к лицу.

- Все ломаются, - сказал он. - Даже ты.

Тимур долго смотрел ему в глаза - так долго, что стало неуютно уже не пленнику.

- У тебя, - сказал он спокойно, - нет шансов.

Когда Клаус вышел, дверь за ним захлопнулась с яростным металлическим эхом. Сэмюэл, наблюдавший за ними из комнаты наблюдения за толстым стеклом и слушавший разговор, прикрыл глаза и устало потер веки.

Он всегда считал, что видел все. Работал с цифрами смертности так же легко, как другие - с таблицами расходов. Он видел легкие, превращенные в стекло на рентгеновских снимках, слышал сухие щелчки мониторов, когда линии жизни выпрямлялись, и объяснял это на камеру спокойным, уверенным голосом, пока человек на койке задыхался.

Он верил, что ничто уже не сможет его удивить или поколебать, но ошибся - Тимур смог.

Сэмюэл вышел, как это часто бывало, ни с кем не попрощавшись - будто любое лишнее слово могло зацепиться за него крючком и не отпустить. Дверь за спиной закрылась глухо, и этот звук еще секунду жил в его позвоночнике легкой вибрацией.

На улице воздух был холодным и влажным - с привкусом камня и старой воды. Он вдохнул его глубоко, до легкой боли в груди, как человек, который только что понял: однажды он и сам может оказаться по ту сторону стола, но уже не как наблюдатель, а как обвиняемый и все из-за собственных принципов.

Грудная клетка расширилась, пуговицы пальто натянулись, и на секунду ему стало легче - будто холод выжег изнутри что-то лишнее.

Он сел в машину. Пальцы автоматически нашли руль, но задержались на секунду - костяшки побелели. Он вбил адрес по памяти, не глядя. Этот маршрут он проделывал уже столько раз, что мог бы ехать с закрытыми глазами.

Двигатель заурчал, и вибрация передалась в бедра и в живот заземляющим ощущением.

Подпольный детский центр встретил его резким запахом хлорки, кипятка и чего-то кислого. Сэмюэл медленно спустился по лестнице и бетон под его подошвами отдавал сухим эхом в колени. Он собирался сказать Марте о поставках, проверить условия хранения вакцины, убедиться, что распределение идет по плану. В голове уже складывались фразы, четкие, деловые.

Но он не дошел.

Нинель стояла у стола, склонившись к мальчику лет пяти. Свет лампы падал ей на шею, подчеркивая тонкую линию позвоночника под тканью. Маленький рукав был аккуратно закатан. Детская рука - тонкая, почти прозрачная - напряжена так, что сухожилия под кожей стали видны.

Ее пальцы держали шприц спокойно и уверенно - так держат нож на кухне или ручку, когда делают это тысячный раз и не боятся. В прозрачном цилиндре была его вакцина. Он бы ни с чем ее не спутал. Формула, над которой он сидел ночами, убеждая себя, что если уж мир рушится, то хотя бы не зря.

- Смотри на меня, - тихо сказала она мальчику. - Не туда. Вот так. Все.

Голос был мягким, но твердым. Не сюсюкающий.

Мальчик коротко и испуганно всхлипнул, воздух дернулся в его груди, и все закончилось. Нинель прижала ватку, придержала его руку чуть дольше, чем нужно и улыбнулась краем губ. Не ярко и показательно, а так, будто внутри нее действительно что-то согрелось.

У Сэмюэла что-то сжалось под ребрами странным ощущением - как от удара, но без боли. Он продолжал стоять, не находя слов, чтобы окликнуть ее.

Еще каких-то два месяца назад Нинель была совсем в другом месте его головы. Секта. Пожар. Плавящийся металл. Оружие в ее руках. Люди, называвшие себя избранными и решавшие, кто достоин жить. И вот сейчас - она была здесь. В Лондоне, черт возьми. Среди ящиков, детей и старых пыльных матрасов как обычная медсестра без трагичной истории за спиной.

Очнувшись, он подошел к ней слишком быстро. Сердце вдруг ударило в горло, и прежде чем она его заметила, он схватил ее за локоть. Кость под пальцами была острой, теплой.

- Ты пойдешь со мной, - сказал он глухо.

Она рефлекторно дернулась, но сопротивляться не стала. Только посмотрела на него внимательно. Не испуганно, скорее оценивающе.

Пустая комната оказалась бывшей кладовкой. Голые стены, лампочка под потолком, запах пыли и старого картона. Воздух здесь был суше и мертвее.

Он закрыл дверь. Щелчок оказался тихим, но отчетливым словно точка.

- Что ты здесь делаешь? - выдохнул он. В горле першило, слова царапали. - Ты что, привезла вакцину, которая спасет всех?

Она посмотрела на него спокойно без вызова и страха.

- Нет. Даже если бы могла - не привезла бы.

У него внутри будто что-то провалилось.

- Что?

- Люди должны умереть, - сказала она ровно. Без злости, а как неоспоримый факт. - Общество прогнило. Я хочу спасти только детей.

Слова вошли в него, как холодная вода под одежду. Он почувствовал, как по спине прошел мелкий, злой холод.

- Ты идиотка, - ядовито выпалил он, начиная ходить по тесной комнате. Плечи задевали предметы, что он успешно игнорировал, - Ты хоть понимаешь, что тебя схватят? Что будут ломать, пока ты не скажешь, где сектанты? От тебя сейчас пользы меньше, чем от любой медсестры с дипломом!

Нинель пожала плечами. Ткань рубашки мягко скользнула по ее обожженной коже под ней - он знал, помнил.

- Я и есть просто медсестра. Мне этого хватает.

И тогда он увидел это в ее взгляде. Не надежду. Не просьбу. Ожидание предательства. Как будто она уже пережила этот момент в голове где он снова схватит ее за руку и сдаст повстанцам и просто ждала, когда эьо станет реальностью.

У него сжалось горло. Буквально - мышцы под челюстью затвердели, язык стал тяжелым.

Перед глазами всплыл Тимур под лампой, свет на вспотевшем лбу, руки в наручниках. Сейчас самое время было сказать ей: ее любовник уже давно не на свободе. И следователи скоро переключатся на нее.

Но слова застряли.

Он провел рукой по шее, чувствуя щетину, пульс. Ненависть внутри развернулась и ударила в него самого. Потому что он понимал: здесь, среди детей, она сделает больше добра, чем искалеченная и молчаливая в камере допросов.

- Я не сдам тебя, - сказал он наконец.

Она не расслабилась. Только чуть прищурилась.

- Но, - добавил он тихо, - ты сама мне все расскажешь, когда поймешь, что молчать огромная ошибка. Я знаешь ли тоже вырос в секте, - сказал он вдруг. Слова вышли хрипло, как ржавчина. - Но, в отличие от тебя, все еще верю, что нужно спасать всех.

Нинель не отвела взгляда.

- Тогда спасай, - сказала она. - А я спасу тех, кого еще можно.

За стеной заплакал ребенок - тонко и требовательно. Этот звук прошел сквозь бетон, сквозь кожу, прямо в грудную клетку. Мир снова требовал выбора и впервые Сэмюэл понял: самый страшный разрыв - не между правдой и ложью, а между идеей человечества... и конкретным дрожащим телом у тебя на руках.

• interlude •

❝ Мне не нужно быть единственным, чтобы быть важным для тебя.- Тимур.❞

Главы 1-17 ▌- # 🎥★ ─ Просмотр видео рекомендуется осуществлять после прочтения заметок "от автора„.

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

🎥 # - ▌ОТ АВТОРА

Хотелось бы поговорить о них, так как восприятие этих персонажей, а тем более их связи, у читателей достаточно противоречиво. Если вы внимательно читали все 17 глав, то кадры на видео и диалоги должны быть понятны, но я все равно предпочту лишний раз перемыть им косточки.

Все началось задолго до того, как Тимур приблизился к порогу подвала Дэмиана и Нинель. Он слышал о них и раньше - от Ульриха и Савелия, - но только когда он проходил непосредственно мимо полуоткрытой двери и услышал диалог двух детей про «посмотреть на небо первым делом, когда выйдут из бункера», что-то в нем сломалось. Тогда он сказал Ульриху: «Их держат как животных в клетках», но в ответ услышал лишь: «Ты привыкнешь». И он привык - к этому и к другим аморальным вещам, что творились в Парадайзе.

Однако, чтобы понять его лучше, нам нужно отмотать еще дальше - в день его знакомства с сектой. Ему тогда только исполнилось восемнадцать лет, и на жизнь он зарабатывал, выигрывая у людей в покер. Собственно, именно это и привлекло Ульриха: какой-то мальчишка смог сколотить немалое состояние - и на нем в том числе, - виртуозно и холоднокровно идя в самое пекло и выходя оттуда, поправив костюм. Гений, обреченный погибнуть через пятнадцать лет, оказался в рядах элиты.

Он не верил в Бога, но умел хорошо врать и подбирать к людям ключи, вербуя все новых членов тайного общества. Потому со временем он стал серым кардиналом, но формально - наставником для Дэмиана, а позже и для Нинель. Его изощренные манипуляции над последней, начиная с ласточек в коробке и заканчивая походом в музей, медленно и необратимо все же достигли цели: девушка приняла его сторону, но вместе с этим изменила и его самого.

Для более понятной аллегории можно вспомнить Парису - дочь генерала, с которой ему хватило всего нескольких недель, чтобы втянуть ее в секту. Осознав всю плачевность своего положения, она просто свесила лапки. Или Реввеку - дочь простого охотника, которая, как и он сам, поднималась с самых низов: от горничной в доме Морганов до законной жены и матери наследника одного из влиятельных людей секты (который, впрочем, был убит в первой главе, но это уже другая история). Эту женщину вербовать не пришлось - скажу даже больше, они были отражениями друг друга. Однако, побыв какое-то время любовниками, они разошлись по той же причине.

Выдыхаем, дорогие: мы наконец подошли к триаде - Тимур, Дэмиан и Нинель. Как это случилось? Ответ в том, что Тимура всегда интересовали уникальные случаи, и, увидев симбиоз этих двух членов семьи Морган, он проникся к ним. Как вы уже знаете, произошло это далеко не сразу - хотя бы потому, что Нинель с самого начала его возненавидела, так же как и систему, пленившую ее.

Натерпелся он с ней, конечно, с лихвой: попытка побега, вечные пререкания, ссоры. Но таблетки, которые девушка начала пить по его же указке, постепенно смягчили ее. Потеря памяти и помешательство в обмен на спокойствие во время интеграции в социум - а это было ей необходимо после тринадцати лет в подвале. Спустя какое-то время все трое переехали в затопленный дом, и алкоголь, вещества, а также спасение Нинель из ледяного озера все же стали аргументами - Морганы приняли его в свою семью.

«С ним непросто, но мы оба знаем, что он необходим», - как-то сказала Нинель Дэмиану о Тимуре. Не могу промолчать и не указать на ее травму ощущения незащищенности: с одной стороны - племянник главы секты, с другой - влиятельный в их общине вербовщик. Так что, несмотря на желание сбежать, состоять с ними в отношениях и углублять эту связь было ей на руку. Напомню также, что для женщин в Парадайзе отводились лишь роли ублажительниц мужчин, а походы на ежедневные лекции были для нее обязательны.

И все же, чтобы картина не выглядела исключительно в черных тонах, стоит признать: Тимур был для Нинель не только выгодой. Если отодвинуть в сторону его вербовку, он все-таки смог заслужить ее любовь - своей заботой, благородством и умом. Реввека даже подметила, что Нинель словно бы стала стоять у него за спиной.

Так что кто знает, что мог бы сделать с Нинель Ульрих после того, как она очнулась в реанимации из-за неудачного побега и предательства, если бы Тимур не был к ней так расположен. Да, несомненно, Ульрих и так ее любил - ведь она была дочерью его покойного друга, - но всему есть предел.

В свою очередь, Тимур видел в ней те же проблески Савелия и знал, что однажды все же склонит ее на свою сторону. И он оказался прав: Нинель не только приняла его философию о том, что очищение мира - единственное верное решение, но и стала его опорой в тяжелые дни на Архипелаге, когда вирус на большой земле вышел из-под контроля секты, а на ее глав начали давить охваченные паникой люди.

# EstellaClementineKey ★ ─ Вот в таком состоянии персонажей, как сейчас, они вообще прекрасная пара: раньше Нинель по сравнению с Тимуром была как будто слишком светлой и наивно-надеющейся на чудо, а вот теперь все более или менее гармонично.

# Valdxp ★ ─ Все пишут про химию, а я молюсь, чтобы она не была с ним, ну серьезно, он меня дико раздражает.

❝ Я был до «нас». И я остался в «мы».- Дэмиан. ❞

Главы 1-7 ▌- # 🎥

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

🎥 # - ▌ОТ АВТОРА

Историю этих двоих я люблю больше, хоть химии между ними и меньше. Это уже не троп от ненависти до любви, а slow burn, затерявшийся где-то между моей второй книгой «Слепой дом» и прологом этой, так что пролью немного больше света. В первых главах у многих возникало слово «инцест», поэтому с этого и начну.

У Дэмиана действительно когда-то была сестра - Амрита, но она скончалась. После смерти Савелия Ульрих удочерил Нинель, привез ее в Парадайз под документами покойной и поселил в одном подвале со своим племянником. Нинель было пять лет, Дэмиану - двенадцать. Они выросли вместе, но кровью не связаны, хотя фамилию девочке по прихоти Ульриха все же сменили, но не на Морган, а на Гелетей, как носил ее отец при жизни.

Многие в первых главах из-за следов радиации ошибочно полагали, что Парадайз - это поселение выживших. На самом деле их 2018 год был таким же, как наш, а постапокалипсис наступил только два года спустя с COVID-19. Причина такого внешнего вида города кроется в вымышленной мной взорвавшейся фабрике в лесах под Лондоном. Семья Морган - прежде всего банкиры, и в их владения как раз входила эта фабрика. Ульрих посчитал это идеальным местом, чтобы спрятать в бункерах экспериментальное поколение детей и воспитать их в изоляции.

Сэмюэл был одним из них - он рос как в интернате, с общими спальнями, столовой и жестким распорядком. В отличие от него, Дэмиан и Нинель, как подопечные главы секты, жили в более комфортных условиях. Шесть лет они провели в одном подвале почти наедине, не считая наставницы Реввеки, и когда Дэмиану исполнилось восемнадцать, а Нинель было одинадцать, он впервые покинул его: радиация от взрыва уже спала, он прошел крещение и стал протеже главного ученого секты - Клауса, фактически заменив ему Калеба и став почти вторым сыном.

Для Нинель все сложилось иначе. До ее совершеннолетия было еще далеко, и она осталась в подвале одна. Ее мир по-прежнему состоял из чучел птиц, которые мастерил Дэмиан, и Реввеки, переставшей приходить после ее шестнадцати. Последние два года изоляции были особенно тяжелыми, она даже сильнее зациклилась на Дэмиане и оттого легко представить, насколько была искажена ее психика, когда после тринадцати лет заточения в первой главе она наконец выходит наружу в сопровождении Тимура. Нет, конечно, она уже не считала, как в детстве, что «кроме нее и Дэмиана все дети погибли», но и целостной картины мира у нее не было: лишь обрывочные детские воспоминания, несколько романов и конспекты лекций Реввеки. И как бы Дэмиан ни старался поддерживать ее - рассказывал о работе, менял лечебные лампы, - он все равно вызывал у нее жгучую зависть.

Один из таких эпизодов я вскользь упомянула в первых главах, когда они в одной кровати, горит только красный свет аварийной лампы, и вместо того, чтобы уснуть, Нинель по привычке смотрит на спящего Дэмиана, чтобы подольше растянуть время, когда он рядом. Эта привычка уйдет только после переезда в затопленный дом - примерно тогда же начнут выстраиваться хоть какие-то отношения с Ульрихом и Клаусом. Если первого она воспринимает как члена семьи, то второго так и не сможет увидеть иначе, чем «скользкого типа», несмотря на все попытки Дэмиана ее переубедить. Последний к слову даже пытался добиться для нее права работать с ним в лаборатории, чтобы избавить от бремени посещать лекции с остальными девушками Парадайза, но безуспешно.

Свою работу он действительно любил и добился большего успеха, чем тот же Клаус. Он был прежде всего изобретателем, а уже потом - верующим сектантом, если вообще можно назвать его таковым. Он часто пропускал воскресные мессы, совершенствуя вирус, и именно поэтому Клаус позже не смог повторить его вакцину, создав лишь жалкий прототип.

Нарушать правила в семье Морганов - было обычной практикой, и Дэмиан особо не удивился, когда ему сообщили, что крещение Нинель продлевают еще на год за попытку побега. Он и сам давно хотел попасть в Лондон, обзавестись связями, свергнуть дядю и перестать быть марионеткой, но реальных возможностей не было. Поэтому он уходил в работу и психотропные вещества, подсаживая на них и Тимура с Нинель. Тогда-то и всплыл вопрос: кто они вообще друг для друга? Да, за время заточения в подвале они переступили черту, и близость стала для них нормой, но названия ей так и не дали, а Нинель все тянула с ответом.

Дэмиан делал все, чтобы «открыть ей глаза»: вернул радио как окно в большой мир и помогал искать Сэмюэла после его наказания Тимуром. Нинель же, видя, к чему приводят вещества, пыталась спасти Дэмиана от зависимости, боясь смертельной передозировки - и, как вы знаете, в седьмой главе его все же забрали в лондонскую лечебницу.

Теперь поясню сцены в конце видео: беременная женщина - это мать Нинель, а мужчина, который угрожает забрать ребенка, - ее отец, Савелий Гелетей. Дело в том, что Кэтрин не состояла в секте и ее устраивала жизнь с дочерью на верхнем этаже магазина кукол, но Савелий, как и Ульрих, вмешивался в их жизнь. В конце концов, маленькая Нинель оказалась в Парадайзе.

Главы 8-12 ▌- # 🎥

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

🎥 # - ▌ОТ АВТОРА

Их история действительно более замысловатая, чем у Нинель и Тимура, поэтому для нее есть два видео.

В лечебнице у Дэмиана впервые открываются глаза. Он осознает, что Калеба и Парису на самом деле не хотели по-настоящему принимать в секту, ведь каждый член должен быть полезен. После крещения Ульрих готовил на них покушение, если бы они не сбежали. Также Дэмиан понимает, что если Нинель продолжит свои повстанческие движения, он пойдет против нее. Но это последнее, чего он хотел, ведь он стремился как можно скорее взять власть в свои руки. Ему также необходимо было предотвратить ее возможный новый контакт с Калебом и другими повстанцами.

Однажды, находясь в центре, Дэмиан все же решается позвонить ей, но, услышав ее голос, кладет трубку, решив, что лучше встретиться лично. Один из его людей - Крейг, тот самый «крыса», который сливает информацию о повстанцах Тимуру, но в первую очередь человек Дэмиана, - как-то раз даже подметил, что Дэмиан и Нинель слишком похожи. Он наблюдал за ними несколько месяцев.

Местом встречи должен был стать клуб, и Дэмиан надеялся, что в этот день удачно переметнет на свою сторону Файлана с его мафией и наконец увидит Нинель. Однако Дэмиан не учел силы своих людей и был избит в сортире того же клуба. Вторая попытка, которая произошла спустя несколько дней на мосту, оказалась удачней. Изначально он просто хотел забрать Нинель от повстанцев, а убийство сына Клауса не входило в его планы. Но то, что сестра выстрелила ради него в Калеба и спасла ему жизнь, его тоже не удивило.

«Вся эта рутина для обывателей, не для нас», - сказала тогда Нинель, принимая окончательно сторону секты и отходя от остывающего тела Калеба. И Дэмиан наконец был счастлив. Даже искренне верил, что теперь все как надо. Осталось только узаконить их брак, ведь сколько можно, пора ей уже по-настоящему стать Морган. Но... У судьбы свои планы. Свадьба так и не состоялась, и Нинель сбежала, как вы уже знаете, с Архипелага на большую землю.

# Ellen_May_Doe ★ ─ Я все время будто бы доверяла Дэмиану в отношении Нинель, но то, что он присутствует, когда явно происходить с ней будет что-то малоприятное... Хотя не исключено ведь, что он здесь как раз для того, чтобы малоприятное не стало очень неприятным.

# VasilisaRomanova24 ★ ─ Всех подсадил на себя