Глава 30

Кабинет встретил меня тем же холодом, что и всегда. Стеклянные стены, которые должны были символизировать прозрачность, теперь казались клеткой для человека, внутри которого всё давно превратилось в хаос. Лондон за панорамными окнами расстилался серый, безликий, равнодушный, отражаясь в полированных поверхностях стола, в экранах погасших мониторов, в хрустале графина, который стоял на баре уже несколько дней нетронутым. Тишина здесь была особенной, это было не просто отсутствие звуков, а что-то более плотное, почти осязаемое, заполняющее каждую молекулу пространства, как вода, в которую ты погружаешься, и она смыкается над головой, а ты даже не пытаешься вынырнуть.

Я сидел в кресле. Не помнил, как добрался сюда, как вошёл, закрыл за собой дверь, сел. Время словно распалось на осколки, которые невозможно было собрать в правильном порядке, потому что правильного порядка больше не существовало. Было только одно: она. Я чувствовал её присутствие так же остро, как если бы она стояла прямо передо мной, и в то же время, с каждой секундой оно становилось всё более призрачным, растворялось в этой тишине, уходило туда, куда я не мог за ней последовать. Мысли путались, натыкались друг на друга, рождали образы, которые я пытался отогнать, но они возвращались снова и снова, как прилив, который не слушается твоей воли.

Её забрали у меня. И это было самым невыносимым фактом в моей жизни: знать, что она сейчас где-то там, где я не могу её защитить. Где-то, где темнота не просто сгущается, а становится живой и прикасается к ней своими холодными пальцами, а я не могу дотянуться, не могу разорвать эту тьму, потому что я — Андерсон, я контролирую всё, но сейчас я не контролирую ничего.

Мой взгляд застыл на одной точке: на фотографии, которая очутилась здесь после нашего первого визита в Лондон, на моём столе, в центре всего этого холода и стали. Я знал, что она была сделана ещё до меня, до того, как её жизнь перевернулась с ног на голову и превратилась в бесконечную череду испытаний. Она стояла на фоне какого-то парка — возможно, московского, возможно, просто случайного места, которое стало фоном для этого мгновения, — и на ней было простое, лёгкое платье, в котором она казалась почти девочкой. Волосы, ещё ярко-рыжие, не тронутые чёрной краской, которой она пыталась стереть меня из своей памяти, развевались на ветру, а её лицо... Я смотрел на это лицо, и внутри что-то сжималось до боли, потому что это была та Алиса, которую я знал слишком плохо, а может и не знал вовсе. Та, которая ещё не научилась прятать свои чувства за маской безразличия, которая ещё не знала, что такое предательство, и та, которая ещё не встречала меня.

Она смотрела на меня с фотографии, и в её глазах не было ни страха, ни боли, ни того, что я сделал с ней. Только та самая юная, невинная Алиса, ещё не знающая, что её ждёт впереди. Она не знала, что встретит меня. Не знала, что полюбит. Не знала, что я разрушу её жизнь так, как никто до меня не мог. И это знание, это проклятое, невыносимое знание, было тяжелее всего.

Всё началось с одного едва заметного, почти бессознательного движения. Я провёл ладонью по столу, сметая на пол первое, что попалось под руку. Звук удара о паркет показался мне слишком далёким, словно я слышал его через толщу воды. Потом был второй: я схватил ноутбук и швырнул его в стену. Экран треснул, разлетелся осколками, но я даже не посмотрел туда. Мои глаза всё ещё были прикованы к фотографии, к этой её улыбке, которая теперь казалась последним ударом в самое больное место.

Я резко встал, чувствуя, как кресло отлетает назад и с глухим стуком врезается в стену. Мои руки дрожали от той ярости, которая наконец вырвалась наружу, разрывая все преграды, все рамки, всё, что я так тщательно выстраивал годами. Я схватил тяжёлый графин и с силой швырнул его в стену. Стекло взорвалось тысячей осколков, разлетелось по всему кабинету, и в этом звуке было что-то освобождающее. Я ударил кулаком по стене: один раз, второй, третий, не чувствуя боли, не замечая, как кожа лопается, как кровь начинает сочиться и стекать по костяшкам. Крушил всё, что попадалось под руку: стулья, папки с документами, статуэтки, которые когда-то казались мне важными, и теперь просто перестали существовать, превратившись в груду металла и пластика, разбросанную по полу.

А потом просто упал на колени посреди всего этого хаоса, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат руки, как кровь капает на пол, смешиваясь с осколками, с пылью, с тем, что ещё недавно было моей жизнью. Фотография на столе осталась единственным, что не было разрушено. Она стояла, не тронутая, улыбалась мне своим проклятым счастливым лицом, и в этом была самая жестокая ирония, потому что она была живой, настоящей, единственным, что осталось от неё.

Где-то в коридоре послышались приближающиеся шаги, но я не поднял головы, ибо знал, кто это. Грейсон. Всегда Грейсон, когда мне было хуже всего, потому что он единственный мог видеть меня таким — разбитым, окровавленным, сломленным — и не отвернуться.

Дверь открылась. Грейсон остановился на пороге, обводя взглядом разрушенный кабинет, и не сказал ни слова. Просто закрыл дверь, подошёл ближе и сел на корточки напротив меня, оказавшись на одном уровне с моим взглядом.

— Закончил? — спросил он тихо, но я молчал, не в силах вымолвить и слова. Грейсон смотрел на меня, и в его взгляде не было осуждения, только тяжесть, которую мы делили на двоих. — Я знаю, что тебе больно, — продолжил он спокойно, что явно давалось ему с трудом, если учитывать сталь, блеснувшая в его глазах. — Я знаю, что ты винишь себя. Но если ты сейчас сломаешься, Алекс, ты не сможешь её спасти. — он сделал паузу, давая мне время осознать его слова. — А если ты не сможешь её спасти — ты не переживёшь этого. Я знаю тебя. Ты не простишь себе, если позволишь ей умереть там, вдали от тебя. Так что встань.

— Как? — выдохнул я, и в этом слове было столько всего, что я не мог высказать вслух. — Как мне думать о планах, когда внутри меня пустота?

Грейсон на секунду замер, и я увидел, как в его взгляде что-то дрогнуло. Понимание. Боль. Та же самая боль, которая жила во мне. Он положил руку мне на плечо, сжал его.

— Я знаю, — прошептал он надрывно. — Но ты должен собраться. Потому что сейчас она рассчитывает на тебя. И если ты не сделаешь этого сейчас — будешь винить себя всю жизнь. — он помолчал. — Ты — Андерсон. Ты сильнее всего этого мира. Ты можешь уничтожить их всех. А для этого сейчас ты должен просто встать.

Я смотрел на него. На брата, который всегда был рядом, даже когда я пытался его оттолкнуть. На единственного человека, который видел меня настоящим — без масок, без контроля, без той ледяной брони, которую я носил годами. А после медленно поднялся. Ноги дрожали, но я стоял. Посмотрел на свои руки — окровавленные, разбитые, но ещё способные причинять боль моим врагам. На кабинет — разрушенный, уничтоженный, как и я сам. И вдруг понял: это не конец. Это только начало.

— Перекрой ему кислород, — услышал я голос Грейсона. — Сделай так, чтобы он сам пришёл к тебе и молил о пощаде. Ты, а не он ведёшь парад и всегда находишься на три шага впереди. Вспомни это.

Медленно выпрямляюсь, чувствуя, как кровь всё ещё сочится из разбитых костяшек, оставляя тёмные пятна на белой ткани рубашки, но боль уже не имела значения — она стала частью меня. Грейсон стоял напротив, скрестив руки на груди, с тем самым выражением лица, которое я знал слишком хорошо: спокойным, выжидательным, почти хищным, словно он уже видел финал этой игры и просто ждал, когда я наконец догоню его в этом понимании.

Дверь вновь распахнулась одним резким движением. Мы оба устремляем взгляд туда, наблюдая, как Руслан спокойно расположился у стены, чуть в стороне от центра, не вмешиваясь, показывая, что он так же в деле и готов к любому исходу. Не смотря на скривившееся в отвращении лицо Грейсона, он промолчал, за что я ему действительно был благодарен.

Медленно подхожу к столу и опираюсь ладонями о его поверхность, чувствуя под пальцами холод дерева, которое не было свидетелем моей слабости, но теперь становилось свидетелем моего возвращения. Лондон за окном продолжал жить своей жизнью, равнодушный к тому аду, который развернулся в этом кабинете, и в этой равнодушной красоте было что-то почти оскорбительное, будто город говорил мне: "Ты не первый, кто ломался в этом месте, и не последний". Но я не собирался быть ни первым, ни последним — я собирался быть тем, кто выжил и пришёл за своим.

— Дерек Моретти, — начал я тихо, наконец начав разрабатывать план. — Он не просто глава Ндрангетты. Он — центр, вокруг которого вращается целая сеть, и если мы ударим по центру, сеть либо рухнет, либо перестроится так, что мы её потеряем. — я перевёл взгляд на Грейсона, затем на Руслана, давая им время осознать сложность предстоящей задачи. — Нам нужно не просто уничтожить его. Нам нужно сделать так, чтобы он сам пришёл к нам. Чтобы он понял, что у него не осталось выбора, кроме как выйти на свет.

— И как ты собираешься это сделать? — Руслан подал голос впервые с тех пор, как вошёл в кабинет, — Дерек — не новичок. Он знает, как защищать свои тылы. Даже если мы перекроем ему один канал, у него есть ещё десять. Это как бороться с гидрой: отрубаешь одну голову, вырастают две.

— Поэтому мы не будем отрубать головы, — ответил я, чувствуя, как внутри начинает просыпаться тот самый холодный стратег, который всегда жил где-то на периферии моего сознания. — Мы будем перекрывать кислород. Мы сделаем так, чтобы каждая его сделка проваливалась, каждый партнёр отворачивался, каждый банк закрывал перед ним свои двери. Не сразу. Постепенно. Чтобы он не понял, что на него охотятся, пока не станет слишком поздно.

Грейсон тихо усмехнулся, со знакомым мне  одобрением, смешанным с чем-то почти хищным — тем самым узнаванием, которое возникает между людьми, слишком хорошо знающими друг друга.

— Ты говоришь о том, чтобы заставить его истекать кровью медленно, — подытожил он, подходя ближе к столу и вставая напротив меня, — Но для этого нам нужно знать, где у него самые уязвимые места. Ндрангетта — это семья, Алекс. Они держатся друг за друга не потому, что им выгодно, а потому что они верят в свою кровь. Ты не сможешь перекупить того, кто верит в кровь. Ты сможешь только... — он замялся, подбирая слово, и я закончил за него:

— Заставить его усомниться в своей крови.

Руслан оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь чуть сбоку от нас. Его движения были бесшумными, как у человека, который привык не привлекать к себе внимания, но сейчас он явно собирался нарушить это правило.

— Ндрангетта — это не просто клан, — начал он со странными нотками, которых я раньше не слышал: что-то среднее между уважением и неприязнью. — Это структура, которая пронизывает всё: от мелкой торговли до политических кабинетов. Если мы просто ударим по Дереку, они сплотятся вокруг него, потому что для них это будет не бизнес, а война. Свою кровь они не сдают. — он замолчал, и в тишине повисла знакомая неловкость, которая всегда возникала между ним и Грейсоном, когда они оказывались слишком близко друг к другу.

Грейсон, не выдержав паузы, бросил в сторону Руслана долгий, почти вызывающий взгляд, и я увидел, как напряжение пробежало между ними, как искра, готовая разжечь пламя.

— Ты так хорошо знаешь их структуру, — произнёс Грейсон с лёгкой, почти неуловимой насмешкой в голосе, которая была хорошо знакома мне, но которую я никогда не пытался контролировать, потому что она всегда возникала там, где сталкивались их амбиции. — Интересно, откуда такие знания у человека, который работает на Андерсонов.

Руслан не дрогнул. Он смотрел на Грейсона с тем же ледяным спокойствием, с каким обычно смотрят на незваного гостя, нарушившего границы.

— Это моя работа. У меня нет слабых мест, которые вы могли бы продавить, господин Андерсон.

Грейсон шагнул ближе — всего на один шаг, но в этом движении было что-то угрожающее, как у хищника, проверяющего границы своей территории. Я видел, как его челюсть сжалась, как пальцы слегка согнулись, готовые сжаться в кулак, и в этом была та самая первобытная реакция, которую он всегда пытался контролировать, но которая иногда прорывалась наружу, особенно когда дело касалось Руслана и его скрытой связи с Женей, этой незримой нити, которая тянулась между ними и делала их присутствие друг рядом с другом невыносимым.

— Твоя работа — тихо и молча следить за Алисой, быть её тенью. С чем ты, по видимому не справился...

— Хватит, — я вмешался, голос мой прозвучал тихо, но в нём было достаточно веса, чтобы воздух вокруг нас сгустился, —  Мы здесь не для того, чтобы выяснять, чей член длиннее. Мы здесь для того, чтобы спасти Алису. И если вы не можете работать вместе — проваливайте оба.

Я перевёл взгляд с одного на другого, чувствуя, как напряжение между ними начинает спадать, уступая место холодному расчёту, который был выше их личной неприязни. Грейсон медленно отступил, но его взгляд всё ещё оставался прикованным к Руслану, как у человека, который помнит каждое слово и обязательно вернётся к ним позже. Руслан же едва заметно кивнул, и этого было достаточно, чтобы я понял, что он принял правила игры. По крайней мере, пока.

— Тогда давайте обсудим, что у нас есть, — сказал я, спустя долгие моменты тишины. — Дерек — это не просто глава клана. Это человек, который потерял всё и теперь хочет вернуть контроль. Он будет действовать импульсивно, но его импульсы будут подкреплены тщательным расчётом. Мы должны перекрыть ему все каналы, чтобы он начал совершать ошибки.

— Сначала финансы, — Грейсон подхватил мою мысль, деловитым тоном. — Я займусь этим. У меня есть контакты в Швейцарии, в Сингапуре. Если мы нажмём на банки, через которые он проводит свои операции, он останется без денег в течение двух недель. И тогда он будет вынужден искать новые каналы, а на этом этапе мы сможем перехватить его.

— Это будет сложно, — заметил Руслан задумчиво. — У него не один банк. У него целая сеть. Если мы ударим по одному, остальные закроются, и мы потеряем его надолго.

— Поэтому мы ударим по всем одновременно, — ответил я не колеблясь. — Мы используем новую тактику: сначала давление через наших партнёров в Восточной Европе, потом через связи в Азии, потом — через политические круги. Дерек должен чувствовать, что мир становится меньше, что у него нет выхода, что каждый его шаг отрезает ему путь к отступлению.

— А что насчёт других кланов? — спросил Грейсон, и в его голосе появилась та самая острота, которая появлялась только в моменты, когда он чувствовал, что мы приближаемся к решающей точке. — Коза Ностра, Якудза, Маара Сальватруча — они все так или иначе связаны с Дереком. Если мы начнём действовать, они могут стать на его сторону просто потому, что увидят в этом угрозу для себя.

— Поэтому мы предложим им альтернативу, — ответил я уверенно. — Мы не будем воевать с ними. Мы предложим им сделки, которые будут выгоднее, чем те, что предлагает Дерек. Мы покажем им, что его власть ослабевает, и что они могут получить больше, если будут с нами.

Руслан усмехнулся, почти как человек, который слышал подобные планы не раз и видел их крах.

— Ты думаешь, они поверят тебе? — спросил он уже без насмешки, только с холодным профессионализмом. — Они знают, что Андерсоны не делятся властью. Они будут ждать, пока вы устанете, и тогда ударят в спину.

— Поэтому мы не будем ждать. Мы нанесём удар по Дереку так, чтобы все остальные поняли: он — мёртв. Не физически, а политически и экономически. Он станет токсичным для всех, кто рискнёт связаться с ним. И тогда другие кланы сами отвернутся от него, потому что им будет выгоднее быть с нами.

Грейсон кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение, смешанное с уважением.

— Тогда давайте начнём, — сказал он тихо. — Я свяжусь со своими людьми в Европе. Руслан, ты готов работать с азиатскими партнёрами?

Руслан помедлил лишь секунду, затем кивнул, но в этом кивке чувствовалась та же неприязнь, что и раньше — не к самому плану, а к необходимости работать вместе с человеком, который стоял напротив.

— Я сделаю это, — ответил он ровно. — Но запомни: я делаю это ради Алисы. И только ради неё.

— Как благородно, — произнёс Грейсон с лёгкой насмешкой, которая повисла в воздухе, как искра, готовая разжечь новое пламя. — Ты всегда был таким... самоотверженным, когда дело касалось чужих женщин.

Я резко поднял руку, останавливая их обоих, чувствуя, как напряжение между ними снова начинает нарастать, и если я не вмешаюсь, через несколько секунд оно выльется в то, что я не смогу контролировать.

— Хватит, — повторил я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я планировал, но это было необходимо. — Вы будете работать вместе. Без этого мы не сможем спасти Алису. И если кто-то из вас сорвётся — вы ответите мне. Лично. А теперь — выполняйте план.

За окном продолжал течь Лондон, равнодушный к моей боли, к моему гневу, к моей решимости, но я больше не смотрел на него. Я смотрел вперёд. На невидимую линию, ведущую к ней, через все преграды, через всю боль, через весь мир, который должен был подчиниться моей воле. Потому что я был Александром Андерсоном. И я возвращал своё.

***Два дня прошли в напряжённой, почти болезненной тишине, которая заполнила каждый уголок моего кабинета. Мы работали почти без остановки, собирая информацию, прокладывая линии, выстраивая ту сложную сеть, которая должна была опутать Дерека и задушить его прежде, чем он успеет понять, что его мир рушится. Грейсон и Руслан находились где-то на заднем плане, иногда выходя из тени, чтобы поделиться новой информацией или уточнить детали предстоящего плана, но между ними всё ещё витало то напряжение, которое я не мог разрядить, потому что оно было глубже, чем просто неприязнь. Я оставил это между ними, позволив им самим разбираться со своей личной войной, потому что у меня была более важная и смертельная.

Мы сидели за столом втроём, когда дверь распахнулась без стука, и в кабинет вошёл Уильям. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей: волосы растрёпаны, рубашка помята, под глазами залегли тёмные круги, но в его взгляде горел тот самый упрямый огонь, который я видел в нём ещё в те времена, когда он был просто амбициозным юнцом, пытающимся пробиться в политическую элиту. Теперь он был конгрессменом, и его появление здесь, в этом кабинете, в этом мире, где решались судьбы, не имеющие ничего общего с законом, было столь же неожиданным, сколь и вызывающим.

— Уильям, — протянул я, с ледяной вежливостью в голосе. — Я не припоминаю, чтобы мы были знакомы настолько близко, чтобы ты мог врываться сюда без приглашения. В столь напряжённое время такие вещи не прощают.

— Я знаю, — ответил Уильям, сделав шаг вперёд с упрямой решимостью, которая заставляла его идти наперекор системе, не думая о последствиях. — Я знаю, что я здесь незваный гость. Но это не имеет значения. Я пришёл помочь.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось, воздух в комнате стал плотнее, а гнев начал подниматься откуда-то из глубины, из тех мест, которые я так тщательно контролировал, но которые сейчас, когда речь шла о ней, выходили из-под контроля. Медленно сжимаю ни в чём не повинный карандаш, который держал до этого, перебирая варианты плана, и почувствовал, как он начинает трещать под давлением пальцев.

— Помочь? — переспросил я едко, даже не пытаясь скрыть насмешку в вопросе. — Ты — конгрессмен, Уильям. Мир, в котором ты живёшь, и мир, в который ты сейчас пытаешься войти — это две разные вселенные. Здесь не голосуют, не принимают законы, не борются за права. Здесь — выживают. И я сомневаюсь, что ты готов к тому, что увидишь.

— Ты думаешь, что я не знаю, кто ты? — ответил Уильям твёрдо, удивляя меня этой эмоцией. — Я знаю, что ты контролируешь больше, чем показывает официальная статистика. Я знаю, что через тебя проходят деньги, которые не видны никому. Я знаю, что ты можешь уничтожить человека, не прикасаясь к нему. Я не хочу быть твоим врагом, Александр. Я хочу быть твоим союзником.

Аккуратно встаю, чувствуя, как карандаш в моей руке наконец треснул, разломившись на две части с тихим, почти не слышным звуком, но для меня он прозвучал как выстрел. А после делаю шаг вперёд, обходя стол, сокращая расстояние между нами, пока не оказался прямо перед ним, и посмотрел на него сверху вниз, оценивая всё, что могло выдать его слабость или силу.

— Ты хочешь помочь, — произнёс я тихо, почти задумчиво, как будто пробуя это слово на вкус. — И что именно ты можешь предложить мне, Уильям? Кроме своих моральных принципов и умения произносить красивые речи перед камерами, которые в этом мире не имеют никакого значения.

— Я конгрессмен, — ответил он, выдерживая мой взгляд, не отводя глаз, и в этом было что-то, что заставило меня на мгновение замедлиться, присмотреться к нему повнимательнее. — У меня есть доступ к информации, к которой у тебя нет доступа. Я знаю, какие рычаги нужно нажать, чтобы политическая машина начала работать против твоих врагов. Знаю как создать давление на итальянское правительство, чтобы они перекрыли Дереку доступ к легальным каналам. А ещё, я знаю, как использовать закон, чтобы сделать его нелегальным в тех местах, где он привык чувствовать себя неуязвимым. — он сделал паузу, переводя дыхание, и продолжил уже тише: — Я не предлагаю тебе моральную поддержку. Я предлагаю тебе оружие. Политическое оружие. Которое может быть эффективнее любого пистолета.

Я стоял перед ним, смотря в его глаза, пытаясь найти там ложь, слабость, неуверенность, но не находил ничего, кроме той же упрямой решимости, которая всегда была в нём. Я чувствовал, как внутри продолжает клокотать гнев — не на него, а на ситуацию, на невозможность контролировать всё, на то, что этот человек, который был рядом с Алисой, сейчас стоял передо мной и предлагал свою помощь, и я должен был принять её, потому что она была нужна. Я медленно обошёл его, останавливаясь за его спиной, и наклонился к уху, чувствуя, как воздух между нами становится почти осязаемым.

— Хорошо, — сказал я, почти шёпотом, в коем слышалась сталь, которой я научился владеть задолго до того, как Уильям впервые вошёл в политическую арену. — Ты получишь свою роль в этом плане. Но запомни: если ты сделаешь что-то, что поставит её под угрозу, если ты используешь эту информацию против меня, если ты даже на секунду позволишь себе подумать, что ты можешь занять моё место в её жизни — я уничтожу тебя. Не политически. Я сделаю так, что тебя не найдут даже твои самые близкие люди. Ты станешь тем, кого не было, и никто не будет тебя искать. — я выпрямился и отошёл на шаг, чувствуя, как напряжение в комнате достигло предела. — Но пока ты на моей стороне — ты в безопасности. Договорились?

Уильям медленно повернулся, чтобы посмотреть на меня, и в его взгляде было нечто среднее между уважением и вызовом.

— Договорились, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Прежде чем я успел ответить, дверь снова открылась, и в кабинет бесшумно, почти незаметно, как тень, которая привыкла двигаться в пространстве, не нарушая его гармонии вошёл Марио. Он выглядел уставшим, но собранным, с той особенной аурой человека, который привык носить маски, но сейчас, в этом кабинете, он решил позволить себе снять хотя бы одну из них.

— Простите, что без приглашения, — произнёс он с лёгким испанским акцентом, который делал его голос мягче, чем он был на самом деле. — Но я подумал, что вам понадобится моя помощь. И я готов её предложить.

Я прищурился, разглядывая его, пытаясь понять, что стоит за этим предложением, потому что в моём мире помощи не бывает просто так; за ней всегда стоит интерес, всегда стоит цена, и я не был готов платить её до тех пор, пока не узнаю, чего именно он хочет.

— Помощь? — переспросил я, не скрывая скептицизма. — И почему я должен верить, что ты на нашей стороне, Марио? Ты сын главы испанской мафии. У тебя есть свои интересы, своя семья, своя игра. Зачем тебе влезать в войну, которая тебя не касается?

Марио посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, как будто оценивая, готов ли я услышать то, что он собирался сказать, и потом, наконец, заговорил:

— Потому что я смотрю вперёд, — ответил он, пожав плечами, словно это было само собой разумеется, и задавать подобные вопросы было верхом глупости. — Я — наследник. Будущее испанской мафии в моих руках. И я не хочу, чтобы когда я приму её, мне пришлось бороться с теми, кто сидит сейчас у руля. Дерек Моретти — не тот человек, с которым я хочу иметь дело. Он непредсказуем, жесток, и не умеет проигрывать. Он разрушит всё, до чего дотронется, и я не хочу, чтобы он разрушил то, что мне предстоит строить. — он сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил: — Я предлагаю тебе не просто помощь. Я предлагаю тебе союз, который останется с тобой и после того, как Дерек будет уничтожен.

Я смотрел на него несколько долгих секунд, пытаясь найти в его словах ложь, но не находил ничего, кроме холодной, прагматичной логики, которая была мне так хорошо знакома, потому что я сам часто использовал её, когда принимал самые важные решения в своей жизни. Медленно киваю, обдумав его слова.

— Хорошо. Я принимаю твою помощь. Но ты должен понимать: если ты предашь нас, я не оставлю тебе выбора. Ты станешь моим врагом, а я не прощаю врагов.

— Я знаю, — ответил Марио, и в его взгляде мелькнула тень улыбки. — Я не предам тебя. Потому что я хочу видеть, как Дерек падает. И я хочу быть частью этого падения. — он сделал шаг вперёд, к столу, и понизил голос так, чтобы только я мог его слышать, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор, как диагноз, как удар в самое больное место. — У меня есть информация, которая, возможно, тебе не понравится, — прошептал он осторожно, делясь самым сокровенным секретом. — Мои источники говорят, что Элис пытают. Не просто держат в плену — её методично уничтожают. Физически. Психологически. — он замолчал, переводя дыхание, и я увидел, как он колеблется, стоит ли продолжать. — Есть слухи, что она под наркотиками. Что ей дают что-то, чтобы сломать её волю. Чтобы превратить её в тень себя прежней.

Я почувствовал, как внутри меня всё останавливается. Как мир вокруг перестаёт существовать, звуки исчезают, а пространство сужается до одной точки — до этих слов, до того образа, который они рисовали в моей голове. Я смотрел на Марио, но не видел его. Лишь Алису: сломленную, избитую, теряющую себя в этой тьме, и не мог ничего сделать, потому что находился здесь, а она там, и расстояние между нами стало непреодолимым, как пропасть, которую невозможно перепрыгнуть.

— Ты уверен? — поинтересовался я практически идеально изображая безразличие, не желая, чтобы кто-то знал, насколько сильно эта информация ударила по мне. Марио всё ещё испанец, который открыто угрожал мне и до сих пор является сыном моего врага, потому нужно держать ухо в остро.

— Настолько, насколько можно быть уверенным в таких вещах, — без тени сомнения подтвердил он, разгоняя кровь по моим жилам. — Я знаю, что это не то, что ты хотел услышать. Но я решил, что ты должен знать правду. Ты должен знать, что она сейчас переживает.

— Спасибо, — произнёс я, и это слово далось мне тяжелее, чем любое другое, потому что в нём была только пустота, которая разрасталась внутри меня с каждой секундой. Поворачиваюсь к Уильяму, который всё ещё стоял в стороне, наблюдая за происходящим, — Ты слышал, — сказал я ровно, без эмоций, глядя прямо в его глаза. — Начни действовать. Я не хочу слышать обещаний, я хочу видеть результат. — я замолчал, давая ему время осознать сказанное, а затем добавил: — Время — это единственное, что у нас есть. И мы не можем терять его.

Уильям молча кивнул и, развернувшись, направился к выходу, но перед тем, как закрыть за собой дверь, он задержался на мгновение и бросил взгляд в мою сторону, в котором читалось что-то среднее между уважением и сожалением.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказал он тихо, и дверь за ним закрылась.

Повзолив себе выиграть у судьбы лишние секунды, дабы успокоить бушевавший в груди огонь, я наконец развернулся к испанцу, произнося следующие слова особенно медленным тоном, чтобы вбить их в его голову глубже:

— Дерек не знает о твоей преданности мне, потому он позволит тебе увидеть её. Ты должен передать ей ещё, чтобы ей было легче пережить это. Чтобы она не сломалась, пока я её не заберу.

— Я понял, — ответил Марио тихо, а после развернулся и вышел, оставив меня одного в тишине кабинета, где остались только я, мои мысли и безмолвное обещание, которое я дал себе, когда понял, что она там, одна, с ними, и я не могу ничего сделать, кроме как продолжать идти вперёд, чтобы вернуть её домой.

***Прошло ещё два дня, и мир вокруг Дерека начал трещать по швам — сначала незаметно, с едва уловимыми трещинами, которые появлялись на идеально гладкой поверхности его империи, а потом всё быстрее, всё явственнее, пока мы не увидели первые результаты нашей работы, и я наконец позволил себе сделать вдох, в котором впервые за долгое время появилась надежда. Мы сидели в моём кабинете втроём — я, Грейсон и Руслан, который то и дело бросал на моего брата короткие, напряжённые взгляды, словно пытаясь угадать, когда Грейсон снова нападёт на него, но пока они оба держали себя в руках, и это было единственное, что имело значение.

— Начнём с банковского сектора, — начал я, скрестив руки под подбородком. — Швейцарские счета Дерека заморожены. По крайней мере, те, которые мы смогли идентифицировать. Его люди в Цюрихе уже начали паниковать, потому что деньги, которые они привыкли считать своими, перестали быть доступными. — я перевёл взгляд на Грейсона. — Что по Сингапуру?

— Лучше, чем мы могли ожидать, — ответил Грейсон, — Я связался с нашими партнёрами в Азии. Они согласились перекрыть Дереку доступ к азиатским рынкам. Пока что — только на словах, но я думаю, что через пару дней у нас будут письменные подтверждения. — он сделал паузу с тенью напряжения мелькнувшей в его взгляде. — Но есть нюанс. Клан Якудза, который всегда был нейтральным в наших конфликтах, внезапно проявил интерес к тому, что происходит. Они хотят получить гарантии, что их интересы не пострадают, если Дерек будет уничтожен.

— Они хотят гарантии? — переспросил я с жёсткой ухмылкой. — Тогда дадим им гарантии. Предложи им контракт на поставки в Восточную Европу. Те маршруты, которые сейчас контролирует Дерек, перейдут под наш контроль. Якудза получит долю, но не контроль. Так мы сохраним их лояльность и не дадим им возможности усилить своё влияние.

— Это рискованно, — заметил Руслан, потирая подбородок двумя пальцами. — Якудза — не те люди, с которыми можно играть в долгие игры. Они либо с тобой, либо против тебя. Если мы дадим им слишком много, они могут решить, что им выгоднее перейти на сторону Дерека, когда у него появится шанс на восстановление.

— Поэтому мы дадим им ровно столько, сколько нужно, чтобы они оставались на нашей стороне, но не больше, — ответил я раздражённо, — Мы не предлагаем им союз, всего лишь сделку. И она будет выгоднее той, что мог бы предложить Дерек.

— Тогда я продолжу переговоры, — кивнул Грейсон, выслушав обе стороны. — Через два дня у нас будет первый результат. Но я должен предупредить тебя: наши контакты в Италии уже начали шевелиться. Они чувствуют, что что-то меняется, и хотят убедиться, что их позиции не пострадают, если Дерек падёт. — он сделал паузу, задумчиво глядя в окно. — Они требуют компенсацию за те контракты, которые они потеряют, если Дерек уйдёт.

Я перевёл взгляд на Руслана, который стоял у стены, скрестив руки на груди, и ждал, когда наступит его очередь говорить.

— Ты что-то узнал, Руслан? — требовательно спросил я, невольно покрутив кольцо на правой руке. Руслан медленно выпрямился, делая шаг вперёд.

— Коза Ностра согласилась на наши условия, — уклончиво произносит он, впервые отводя взгляд. Этот факт заставил меня напрячься. — Они готовы отступить от Дерека, но цена высока. Они хотят получить контроль над нашим маршрутом поставок через Восточную Европу, на котором держится четверть всего европейского бизнеса Андерсонов. — он замолчал, переводя дыхание, и в этой паузе я услышал то, что он не договаривал. — Это наш самый прибыльный канал. Если мы отдадим его, мы потеряем миллиарды. И влияние в регионе. На несколько лет.

Я знал этот маршрут слишком хорошо, ибо строил его годами, шаг за шагом, выкупая, договариваясь, перекрывая конкурентам доступ, пока он не стал моей главной опорой в Европе. Через него шли не просто деньги; через него шла власть, контроль, та самая невидимая сеть, которая делала Андерсонов теми, кем они были. Отдать его означало признать поражение, позволить кому-то другому встать на то место, которое я занимал десятилетиями, и ослабить всё, что я строил с такой тщательностью.

— Они знают, чего просят, — вымолвил я почти безжизненно, потому что внутри меня боролись две силы, две невозможности, две правды, и я не знал, какая из них победит. — Они знают, что это — наш самый ценный актив. И потому требуют его в обмен на помощь. — я перевёл взгляд на Грейсона, который выглядел практически подавленным от осознания амбивалентности ситуации. — Если я отдам этот маршрут, мы потеряем всё, что строили. Наши партнёры по всей Европе увидят, что Андерсоны больше не контролируют ситуацию. Они начнут искать новых союзников. Мы станем уязвимыми. Мы станем слабыми.

— Ты знаешь, что это единственный способ, Алекс, — вынес вердикт Грейсон, принимая поражение. — Дерек не отступит, пока мы не дадим ему почувствовать, что он проиграл. А для этого нам нужна поддержка тех, кто находится внутри его системы. Коза Ностра — ключ к этой системе. Если они отвернутся от него, он потеряет главную опору. Он станет слабее. И тогда мы сможем ударить.

Я смотрел на него, и внутри меня боролись две реальности. Одна — та, в которой я сохранял контроль над своей империей, но терял ту, ради которой эта империя когда-то имела смысл. Другая — та, в которой я отдавал часть себя, чтобы вернуть её, зная, что последствия этого решения будут преследовать меня до конца моих дней. Я закрыл глаза на секунду, чувствуя, как внутри, где-то глубоко, рождается решение, которое я должен был принять, потому что другого не было.

— Я отдам им маршрут, — наконец произнёс я глухо, — Но они должны понять: это одноразовая сделка. Я отдаю его, чтобы спасти её. Но если они попытаются взять больше — я уничтожу их. Сделаю так, что от их клана не останется даже воспоминаний. — я перевёл твёрдый взгляд на Руслана, — Ты понял?

— Я передам им, — ответил он ровно, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Но ты должен понимать: они не остановятся на этом. Они будут давить снова и снова, пока не увидят, что ты готов идти до конца. Вопрос не в том, согласишься ли ты на их условия сейчас. Вопрос в том, согласишься ли ты на них потом.

— Тогда я сделаю так, чтобы у них не было потом, — безжизненно произношу я, — Я отдам им этот маршрут. Но когда Дерек будет уничтожен, я верну его. Вместе с теми, кто решил, что может диктовать мне условия. Они получат своё сейчас. Но они заплатят за это позже. — я перевёл взгляд на всех, кто был в комнате, и добавил тише, но твёрже: — Я возвращаю её. А потом я возвращаю себе всё остальное. В этом нет выбора. Есть только цена, которую я готов заплатить. Потому что она стоит всего, что я имею. И если я потеряю всё — я построю всё заново, лишь бы снова увидеть её живой и улыбающейся. — я перевёл взгляд на Грейсона. — Что по остальным кланам?

— Маара Сальватруча — пока что молчит, — ответил Грейсон раздражённо. — Антонио не выходил на связь. Я думаю, он ждёт, когда мы сделаем первый шаг. Но это может быть и ловушка. Он может ждать, чтобы посмотреть, насколько сильно мы заинтересованы в победе.

Прежде чем я успел ответить, дверь открылась, и в кабинет вошёл Уильям. Он выглядел уставшим, точно лишённым сил от бесконечных переговоров и условий, которые он предоставлял Итальянской стороне.

— У меня хорошие новости, — произносит он радостно, чего присутствующие, к сожалению, не разделили. — Итальянское правительство начало оказывать давление на Дерека. Не публично, но достаточно сильно, чтобы он почувствовал, что теряет контроль. Его лоббисты больше не могут проталкивать его интересы в парламенте. Это значит, что у него нет доступа к политическим каналам, которые были его главной защитой. — он сделал паузу, и в его взгляде мелькнула тень гордости. — Я сделал то, что обещал. Теперь ваша очередь продолжать давить.

— Мы на правильном пути, — медленно кивнул я, переводя взгляд с одного на другого, давая им время осознать мои слова. — Но это только начало. Дерек не будет сдаваться так легко. Он будет сопротивляться, и это сопротивление будет тем жёстче, чем больше он будет чувствовать, что теряет контроль.

— Я согласен, — Уильям сложил руки на груди, словно пытаясь выглядеть важнее. — Дерек не тот человек, который сдаётся без боя. Он будет пытаться перехватить инициативу, и если мы дадим ему хотя бы один шанс — он им воспользуется. Мы должны быть готовы к тому, что он может ударить первым.

— Тогда мы ударим раньше, — отрезал я бескомпромисно. — Мы не будем ждать, пока он сделает ход. Мы перекроем ему все пути, сделаем так, чтобы у него не осталось выбора, и тогда он сам придёт к нам.

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Антонио. Он выглядел как всегда безупречно, с той особенной аурой власти, которая никогда не покидала его, даже когда он не был в центре внимания. Он вошёл в кабинет так, как входят в комнату, которая уже должна была принадлежать ему, и остановился напротив меня, переводя насмешливый взгляд с одного на другого.

— Вы все хорошо поработали, — произнёс он, с глупой насмешкой, будто он смотрит на детей, играющих во взрослые игры. — Финансовая блокада, политическое давление, перекрытие каналов — всё это работает, но вы упустили один важный факт.

— Какой? — поинтересовался я вкрадчиво, склонив голову в насмешливом жесте.

— Меня, — развёл руки Антонио, приковывая внимание к своей скромной персоне. Все как один прищурились. — Дерек хочет не контроль над рынками, не политическое влияние, не деньги. Дерек хочет моей головы. Он хочет мести за отца, которого я убил. И именно это наш главный козырь.

— Ты предлагаешь использовать себя как приманку? — недоверчиво переспрашиваю, не до конца понимая мотивов Трапани. Ему незачем рисковать собой, учитывая тот факт, что сейчас у него есть полноценная семья с двумя несовершеннолетними мальчишками. Я мог бы поверить в его жертвенность несколькими годами ранее, когда ему было действительно нечего терять. Но сейчас даже я осознаю, что на кону у него стоит намного больше, чем у всех нас вместе взятых.

— Я предлагаю отдать меня ему, — поправил Антонио без тени сомнения, безразлично поправляя манжеты своей рубашки так, словно вёл обычную дискуссию о погоде или финансовом рынке Италии. — Вы обменяете меня на Элис. А я, как только окажусь внутри, сделаю то, что вы не можете сделать извне.

— Ты хочешь сказать, что сможешь уничтожить его изнутри? — подозрительность в голосе Уильяма насмешила меня. Он выглядит слишком неловким в происходящей ситуации. — Прости, но как ты собираешься это провернуть?

Антонио медленно перевёл на него взгляд, и в нём было столько холода, столько презрения, столько силы, что воздух в комнате стал плотнее, почти осязаемым. Он смотрел на него так, как смотрит хищник на жертву, которая слишком уверена в своей безопасности, и в этом взгляде читался ответ, который не требовал слов.

— Ты кто, мальчик? — презренно скривил губы итальянец, от чего Грейсон на заднем плане прыснул. — У меня больше шансов уничтожить Дерека, чем у Элис, хотя бы потому, что я мужчина и нахожусь в этом мире в полтора раза дольше, чем она живёт на этом свете.

Руслан, который до этого молчал, шагнул вперёд, рассматривая Антонио с преувеличенным интересом, граничащим с подозрительностью. Он точно не доверял итальянцу, не смотря на то, что прямо сейчас он предлагал свою помощь. С одной стороны я разделял эти чувства, но с другой, внутри меня появилось ощущение, что в данной ситуации Трапани не врёт. Возможно, это та самая вера в доброту человечества, которую мне старалась вбить всё это время Алиса; а может просто моя наивность, внезапно проснувшаяся на фоне настоящей катастрофы.

— Зачем тебе это, Антонио? — спросил Руслан тем временем, сложив руки на могучей груди, оголяя границы татуировок на запястьях. — Почему ты готов рисковать собой ради женщины, которая даже не является частью твоей семьи?

Антонио медленно повернулся к нему с выражением усталой решимости человека, который уже давно принял это решение и теперь просто ждал правильного момента, чтобы озвучить его.

— Потому что Дерек уже слишком долго сидит занозой в моей заднице. — его голос сорвался на странное рычание, проявляющееся в нём слишком редко, чтобы к этому можно было привыкнуть. Кажется, Уильям испустил судорожный вздох, что на секунду повеселило меня. Добро пожаловать в мир серьёзных дядек. — Он мешает мне жить, строить своё будущее со своей семьёй, но больше всего, он мешает мне контролировать то, что должно принадлежать мне. И я устал ждать, пока кто-то другой решит эту проблему. — он сделал паузу, переводя взгляд с одного на другого, и продолжил: — Если я уничтожу Дерека, я смогу присоединить его клан к себе. Мой клан станет доминантным на территории Италии. Я получу контроль над тем, что всегда должно было быть моим.

Руслан тихо усмехнулся, получив исчерпывающий ответ на свой вопрос.

— Коварный план. Ты готов пожертвовать собой, чтобы получить власть. Это почти поэтично. — взмахнул он правой ладонью, словно изображая актёра со сцены. Будь на его месте тот же Уильям, Антонио бы просто метнул в него свой карманный нож, вскрыв сонную артерию. Но напасть на Руслана он почему-то не спешил. Может оценивал его физические способности намного выше, чем у нашего юного конгрессмена.

— Это не жертва, — тем временем фыркнул Антонио, закинув правую ногу на левую и стряхивая невидимую пылинку с черной ткани штанов. — Это инвестиция. Я вкладываю себя в будущее, которое хочу построить. И если я выйду из этого живым — я стану сильнее, чем был раньше. Если нет — по крайней мере, я умру, зная, что сделал всё возможное, чтобы защитить тех, кто мне дорог.

— Хорошо, — прервал я наконец их обмены вежливостью, приняв решение перейти к обсуждению плана. — Мы сделаем это. Ты пойдёшь к нему вместо Алисы. Мы организуем обмен. — я перевёл взгляд на Грейсона, на Руслана, на Уильяма, на всех, кто стоял в этом кабинете, — Желаю всем удачи, господа. Пора уничтожить змею.

***Вечер накануне обмена выдался тягучим, как патока. Я сидел в своём кабинете, который уже успели привести в порядок после моего срыва — новые стулья, новый ноутбук, новые стёкла в окнах, — но внутри меня ничего не изменилось. Я всё так же сидел в кресле, всё так же смотрел на фотографию на краю стола, всё так же ждал, когда наконец наступит тот момент, когда я смогу действовать, а не ждать.

Телефон на столе завибрировал, привлекая моё внимание. Я медленно взял его, чувствуя, как внутри начинает зарождаться знакомое предчувствие, которое всегда появлялось перед плохими новостями, но которое я научился игнорировать, потому что в моём мире плохие новости были частью жизни. На экране высветилось уведомление о новом письме — без темы, без отправителя, только короткая строка, которая заставила моё сердце пропустить удар.

Я открыл его. Внутри была только ссылка. Я нажал на неё, и экран залился светом, который на секунду ослепил меня, а потом изображение сфокусировалось, и я увидел её.

Алиса.

Она стояла в комнате, которую я не узнавал, но которая, судя по всему, принадлежала Дереку. Она стояла полностью разбитая, с перевязанными руками и лицом, покрытым порезами. Ярость охватила каждый сантиметр моего тела, но настоящее потрясение ожидало меня впереди, когда в кадр вошёл Дерек. Он двигался медленно, почти лениво, как хищник, который знает, что его жертва никуда не денется. Он остановился напротив неё, и я увидел, как она смотрит на него не с ненавистью или страхом, а с чем-то более сложным, более тёмным, что я не мог сразу понять.

Она сделала шаг к нему. Её руки коснулись его галстука, и я почувствовал, как внутри меня что-то сжимается, превращаясь в ледяной ком, который начинает расти, заполняя собой грудь, горло, лёгкие. Она потянула его на себя, и их губы встретились в поцелуе, который длился вечность, которая была слишком короткой и слишком долгой одновременно.

Я смотрел на это, не в силах отвести взгляд. Каждая секунда этого видео врезалась в мою память, оставляя на ней след, который невозможно было стереть. Моя рука сжалась вокруг стакана с виски, который я держал, не замечая, как пальцы впиваются в стекло, как напряжение становится невыносимым, как трещина пробегает по поверхности — сначала тонкая, почти незаметная, потом глубже, шире, пока стакан не разлетелся на осколки, порезав мою ладонь так, что кровь смешалась с виски и стеклом, превратившись в тёмную, липкую лужицу на моём столе.

Я не почувствовал боли, лишь продолжал смотреть, и в моей голове мелькали мысли, которые я не мог остановить: о том, как её руки касаются его, как её губы прикасаются к его, как она отдаёт ему то, что всегда принадлежало мне. И в каждой из этих мыслей была боль — острая, как осколки стекла, которые впивались в мою ладонь, но я не отводил взгляд. Я смотрел как мазохист, который не может оторваться от собственной боли, который позволяет ей заполнить всё внутри, потому что это единственное, что он сейчас чувствует, кроме пустоты.

Но где-то в глубине, сквозь эту ярость, сквозь эту боль, сквозь эту невыносимую ревность, пробивалось что-то другое. Понимание. Я смотрел на её лицо, на её глаза, и вдруг осознал, что вижу не ту Алису, которая была с ним, а ту, которая выживала. В её поцелуе не было страсти, только было отчаяние, была игра, была та самая холодная стратегия, которую она переняла от меня, когда поняла, что другого выхода нет. Она делала это не потому, что хотела, а потому что должна была.

Не смотря на принятие реальности, я всё же резко встал и отошел к окну, взирая на Лондон с высоты птичьего полёта, чувствуя, как кровь всё ещё сочится из порезанной ладони, оставляя тёмные пятна на белой ткани рубашки, которые я даже не заметил, когда дверь распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену, оставив на ней глубокую вмятину. Я медленно обернулся, мысленно усмехаясь, насколько мой кабинет превратился в общественное место, и в следующую секунду на меня обрушился ураган, которого я никак не ожидал.

Евгение ворвалась в кабинет как настоящая фурия с этими растрёпанными волосами, с горящими глазами, с той самой яростью, которую я никогда не видел в ней, потому что она всегда была спокойной, уравновешенной, почти холодной, как вода в горном озере, которую не может взволновать ни один ветер. Но сейчас эта вода превратилась в шторм, и шторм этот был направлен на меня.

— Ты! — закричала она, с ходу, бросаясь на меня с кулаками. Поражённый её горячностью я лишь замер, позволяя выплеснуть всю злость, которая жила в ней до этого момента. — Это всё из-за тебя! Тебя и твоей непомерной гордыни и уверенности в своей неприкосновенности! Ты настоящий ублюдок, Андерсон! — её кулаки ударяли меня в грудь, в плечи, в руки хаотично, слабо, потому что она была не бойцом, она была женщиной, которая любила свою сестру и которая сейчас видела, как та разрушается, и не могла ничего с этим сделать. — Она там, одна, с ними, — кричала она, и её голос срывался на слёзы, которым она всё ещё не позволяла сорваться с ресниц. — Ты знаешь, что они с ней делают? Знаешь как измываются над женой самого Александра Джонатана Андерсона? А? Как вымещают свою ненависть к тебе на ней? — она ударила меня в грудь с такой силой, что я пошатнулся, но не из-за боли, а из-за тяжести её слов. — Надеюсь теперь ты поймёшь всю свою беспомощность! Вселенная покарала тебя и это единственное, что доставляет мне сейчас удовольствие!

Я медленно, почти плавно перехватил её запястья так, как перехватывают руку ребёнка, который пытается ударить тебя, не понимая, что делает. И сжал их ровно настолько, чтобы остановить её движения, но не причинить боли, потому что даже сейчас, когда внутри меня бушевала ответная буря, я не мог позволить себе забыть, кто она для Алисы.

— Ты закончила? — спрашиваю тихо, почувствовав укол от её слов в районе сердца. — Или ты хочешь продолжать бить меня, пока не устанешь, и тогда мы наконец сможем поговорить как взрослые люди, которые понимают, что сейчас не время для истерик?

— Как с тобой можно разговаривать, Александр? — прошипела Евгения, нарочно врезаясь своей грудью в мою, показывая отсутствие страха. — Если бы от разговоров с тобой был прок, Алиса не оказалась бы в такой ситуации!

— Не тебе меня судить! — брезгливо отталкиваю девушку, наконец устав от её истерики. — Разберись для начала со своей жизнью, а уж после суй свой очаровательный носик в чужую.

— Только не говори что в тебе взыграли братские чувства? — высокомерно бросила змея, вложив в свою усмешку все презрение ко мне. Признаюсь честно, не ожидал настолько яростного настроя по отношению ко мне, но это меня даже веселит. Прячу руки в карманы штанов и бедром облокачиваюсь о стол, взирая на девушку с высоты своего роста. — У тебя и супружеских-то особо никогда не было.

— Мои отношения с Алисой не имеют к тебе никакого отношения. В отличие от твоего треугольника, состоящего из моего брата и человека, работающего на меня. Позволь уточнить, чем ты думала, когда начинала этот фарс? — интересуюсь вкрадчиво, наблюдая за её бесконечными попытками поправить одежду, которая и без того сидела на ней идеально.

— Тем, что не могла выбрать кто лучше трахается. — бросила она, пожав плечами. Её выпад развеселил меня, но стоило её глазам остановиться на экране позади меня, как всё веселье испарилось. Евгения смотрела на Алису и Дерека, замерших в гротескной позе и не могла поверить в то, что видела. Это было заметно по тому ужасу, что расцвёл на дне изумрудных глаз, и сжатым от раздражения в тонкую полоску губам. — Что она творит?

— Выживает. — упираюсь ладонями на стол позади, сдерживая шипение от боли, вновь пронзившей раненую руку. Евгения непонимающе уставилась на меня. — Дерек с самого начала заинтересовался ею на физическом уровне, что не могло укрыться от Алисы. После всего что она пережила, использовать этот факт является весьма выигрышной позицией. — слова дались мне с трудом, однако я смог произнести их монотонным голосом, словно эта информация не причиняла мне боли. Девушка напротив покачала головой и фыркнула, будто отмахиваясь от какой-то мысли, созревшей в её голове.

Она вдруг развернулась лицом к выходу, и в этом движении было столько презрения, столько вызова, столько всего того, что она не могла выразить словами, что я на мгновение почувствовал, как внутри меня что-то сжимается.

— Спаси её, Андерсон, — бросила она через плечо, даже не оборачиваясь. — Спаси её, потому что если она умрёт — ты не простишь себе этого. А я не позволю тебе забыть это.

Дверь за ней закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком, и я остался один в тишине кабинета, где единственным звуком было моё дыхание. Я обязательно верну своё. И уже никогда не отпущу.

***День обмена выдался серым, тягучим, пропитанным той особенной тяжестью, которая бывает только перед решающим моментом, когда время перестаёт существовать и ты перестаёшь ощущать его течение, оставаясь только с одной мыслью, одним желанием, одним обещанием, которое ты дал себе и ей. Я сидел на заднем сиденье бронированного внедорожника, чувствуя, как под пальцами пульсирует холодный металл пистолета, который я держал на коленях, и смотрел на дорогу, уходящую вперёд, к тому месту, где должна была решиться судьба всего, что имело для меня значение.

Машины остановились на пустыре, окружённом ржавыми контейнерами и бетонными стенами, которые когда-то были частью промышленной зоны, но теперь казались декорациями к спектаклю, который должен был закончиться либо победой, либо поражением. Я вышел из машины первым, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как напряжение сгущается в воздухе, как каждый звук вокруг становится слишком громким. За мной последовали Грейсон и Руслан, которые вытащили из машины Антонио — его руки были связаны спереди, но он держался так, будто это были не верёвки, а аксессуары к его костюму, которые он носил с той самой лёгкой, почти ленивой грацией, которая всегда была его визитной карточкой.

Впереди, на расстоянии двадцати метров, стоял Дерек с группой своих людей. Он выглядел так же безупречно, как и в нашу первую встречу: дорогой костюм, идеальная улыбка, внимательный взгляд, никаких признаков беспокойства или отсутствия контроля над ситуацией. Зря.

— Александр, — протянул он излишне насмешливо, раскрывая руки, словно желая обнять меня. — Должен признать, ты умеешь устраивать представления. Сколько же сил было потрачено на то, чтобы убрать меня с карты. Я тронут, что заслужил столько твоего внимания.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как ветер играет с полами моего пиджака, и позволял себе смотреть на Дерека с той самой высокомерной усмешкой, которую я всегда использовал, когда хотел показать противнику, что он не представляет для меня угрозы.

— Не стоит. Можешь просто поблагодарить меня за то, что я сделал это быстро. Ты всё равно покойник.

Дерек смотрел на меня, и я видел, как его улыбка становится жёстче, словно сказанное мной задело его эго, но он не мог показать этого на публике.

— Ты всегда был слишком самоуверен, Андерсон, — продолжил он спокойно, хотя в голосе появилась сталь, как символ его преждевременного поражения. — Думаешь, что контролируешь всё, но это не так. Ты не контролируешь то, что происходит с ней. Ты не контролируешь то, что я могу сделать с ней. — он сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, и затем добавил, почти ласково: — И это делает тебя слабым. Слабее, чем ты думаешь.

Я чувствовал, как его слова пытаются пробить мою броню, как они врезаются в те самые места, которые я так долго защищал, но которые сейчас, под его взглядом, становились уязвимыми. Сжимаю челюсть, позволяя холодной усмешке появиться на моём лице.

— Ты думаешь, что я боюсь твоих угроз, Дерек? Я видел, как мои враги умирали. Видел, как рушились империи. Как самые сильные становились слабыми, а слабые становились сильными, когда им нечего было терять. У тебя есть что терять, Дерек? Потому что у меня — нет. У меня есть только одна цель. И я достигну её.

— Хочешь увидеть, что ты пытаешься спасти? — прошипел он со злостью, задетый моим уничижительным тоном. — Тогда смотри.

Дверь машины открылась, и я увидел её.

Я замер, чувствуя, как мир вокруг меня останавливается, как звуки исчезают, как пространство сужается до одной точки — до неё, до той женщины, которую я любил, которую я потерял и теперь должен был спасти. Она вышла из машины медленно, почти неуверенно, как будто её тело больше не принадлежало ей, а каждая клетка внутри неё боролась за право существовать. Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри меня всё обрывается, как воздух уходит из лёгких, как сердце останавливается на мгновение, чтобы снова забиться с такой силой, которую я не мог контролировать.

Её волосы — те самые длинные, рыжие, живые волосы, которые она заплетала, распускала, которыми играла, когда думала, что я не смотрю, — их больше не было. Её голова была гладкой, беззащитной, открытой, как у человека, которого лишили всего, что давало ему силу. Её лицо, которое я помнил до мельчайших деталей, было изрезано — глубокие, болезненные порезы, которые оставили после себя следы той боли, которую она пережила. А на её левой руке, на предплечье, которое она когда-то протягивала ко мне, когда хотела, чтобы я её обнял, была вырезана фамилия — Андерсон. Моя фамилия. Моя фамилия, которая теперь была её проклятием.

Она не смотрела на меня. Она смотрела в пустоту, и в этой пустоте было больше крика, чем в любом её голосе. Она была жива, но она уже была не той Алисой, которую я знал. Она была тенью себя прежней. И я знал, что сделал это с ней. Я, своей гордыней, своим холодным расчётом, своей уверенностью, что я всегда прав.

Делаю шаг к ней — один, второй, третий, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках глухой пульсацией. Но голос Дерека останавливает меня, как нож, вонзившийся в спину, когда ты уже почти достиг цели.

— А-а, не так быстро, Андерсон, — пропел он ласково. — Мы ещё не закончили наш разговор. И прежде чем ты получишь её, мне нужно убедиться, что ты действительно готов заплатить ту цену, которую я назначил.

Дерек медленно, почти лениво, подошёл к Алисе, и я видел, как она застыла, как её тело напряглось, но она не сделала ни шага, чтобы отстраниться. Она стояла неподвижно, как кукла, как человек, который давно перестал сопротивляться, потому что сопротивление было бесполезным. Я видел, как её глаза смотрят в пустоту, как в них нет ни страха, ни боли, ни той самой жизни, которая всегда горела в них.

Дерек ласково провёл рукой по её обнажённой голове, как будто она была его собственностью, и он имел на это право. Его пальцы скользнули по её плечу, затем вниз, по руке, останавливаясь на том месте, где была вырезана моя фамилия, и я видел, как он проводит по ней, как он касается той раны, которая была нанесена ей, чтобы оставить на ней след, который она никогда не сможет забыть.

— Ты понимаешь, что это такое, Андерсон? — тяжело сглатываю, пытаясь контролировать все те эмоции, что бушевали в груди и требовали высвобождения. Если я сорвусь сейчас, то всё может сорваться. Но что важнее, может пострадать Алиса. — Я сделал это, чтобы она всегда помнила, что она — твоя. Что она принадлежит тебе. Что она — твоя слабость и твоя сила одновременно. — он вдруг усмехнулся, будто находя это забавным. — И теперь, когда ты видишь её такой, когда ты видишь, что я сделал с ней, ты должен спросить себя: готов ли ты пожертвовать не только своим бизнесом, но и своей гордыней ради неё? Готов ли ты унизиться передо мной, чтобы получить её обратно? — он сделал паузу, давая мне время осознать его слова, и затем добавил, почти шёпотом, но так, чтобы я слышал каждое слово: — Встань на колени передо мной, Александр. Склони свою голову и признай мою силу. Сделай это и она твоя.

— Ты спятил, Дерек! — голос Грейсона прозвучал резко, как выстрел, и я почувствовал, как он делает шаг вперёд, вставая рядом со мной, — Ты думаешь, что можешь заставить его встать на колени? Ты думаешь, что ты вообще имеешь право требовать что-то от Андерсона? Ты — никто. Ты — пустое место. Ты просто человек, который решил поиграть в большую игру, но забыл, что он всего лишь пешка, которую можно сбросить с доски в любой момент.

— Твой брат, кажется, забыл, где находится, Александр, — произнёс Дерек, не отводя взгляда от меня. — Может быть, ты хочешь научить его правилам вежливости? Или мне самому напомнить ему, кто здесь хозяин?

Я поднял руку, останавливая Грейсона, и чувствовал, как он замирает всем телом от удивления. Я смотрел на Дерека, на Алису, на эту сцену, которая была разыграна для меня, как в театре, и знал, что у меня есть только один выбор. Один путь. Одно решение.

Медленно, почти плавно, как будто делал это не в первый раз, опускаюсь перед ним на колени, ощущая, как холодная земля касается кожи через ткань штанов. А после опускаю голову, буквально слыша, как внутри меня всё рушится, как та самая гордость, которая была моей главной силой, становится моей главной слабостью, и я позволяю ей быть, потому что это единственный способ спасти её.

Где-то за моей спиной Грейсон сжимает зубы, Руслан напрягается, ожидая команды. Но я не смотрел на них. Я смотрел только на Алису и её пустой взгляд, который, к счастью, не видел меня и моего триумфа.

— Не могу в это поверить! — едва не хлопнул в ладоши Дерек, рассмеявшись настолько громко, что мне захотелось зажать уши. — Ты действиткльно готов унизиться ради неё! Разве это не романтично? — Дерек обратился к своим людям, которые выглядели не менее шокированными, но всё же закивали ему, словно болванчики. — Ты получишь её, Александр. Но запомни: ты заплатил за неё больше, чем мог себе представить. И я сделаю всё, чтобы ты помнил об этом.

Руслан двинулся быстрее, чем я успел осознать его действия — он схватил Алису за плечи так, как будто она была самым ценным, что у него было, и повёл её к машине быстрым, почти бегущим шагом, не давая ей ни секунды, чтобы оглянуться, и я видел, как она двигается механически, как её ноги слушаются её только потому, что кто-то ведёт её, как её взгляд всё ещё остаётся пустым. За её спиной двое людей Дерека вели Антонио — он двигался с той же спокойной, почти ленивой грацией, как будто шёл на прогулку, но я знал, что он ждал этого момента, готовил его, выстраивал его так же тщательно, как я выстраивал свой план, и сейчас, когда он переступал через линию, отделяющую его мир от моего, он бросил на меня короткий взгляд, в котором было обещание, которое он дал мне, когда предложил себя в качестве оружия.

Я всё ещё стоял на коленях следя за тем, как Руслан уводит Алису к машине, как дверь открывается, она исчезает в салоне, и дверь захлопывается, как двигатель заводится с глухим, почти звериным рыком, который разрывает тишину этого пустыря, пропитанного напряжением, страхом и той самой яростью, которая ждала своего часа.

Она уехала. Я смотрел вслед машине, которая увозила её прочь, и чувствовал, как внутри меня начинает распускаться что-то, что я так долго сдерживал, — облегчение. Она была в безопасности, была свободна. И я мог позволить себе выдохнуть впервые за все эти дни, когда воздух был слишком плотным, чтобы дышать, когда время было слишком медленным, чтобы существовать, когда каждый момент был борьбой за то, чтобы не сломаться.

Я медленно поднялся с колен, чувствуя, как ноги начинают слушаться, как кровь возвращается к тем частям тела, которые затекли от напряжения, и отряхнул пыль с брюк, поправил пиджак, приводя себя в порядок с почти ритуальной тщательностью. Поднимаю наконец взгляд и смотрю на Дерека, наконец позволяя истинным эмоциям заполонить каждую частичку глаз.

— Предисловия закончились, — произношу почти торжественно, закатывая рукава пиджака. — Пора начинать главное представление.

И в ту же секунду, как будто мир ждал только моего сигнала, я услышал звук, который был началом всего — выстрел. Один, два, три — короткие, резкие, неумолимые, разрывающие тишину этого пустыря, которая до этого момента казалась такой плотной, что её можно было резать ножом. И затем всё погрузилось в хаос.