ПЛОХИЕ МАЛЬЧИКИ ТОЖЕ ОСТАЮТСЯ

( Superchick – Beauty from Pain )

Просто позволь мне себя любить.

Думаете, после этого я должен был уйти? Да... возможно.

Но уже тогда я не сумел.

Я просидел с ней в больнице всю ночь. Не знаю, сколько раз за эти часы успел посмотреть на ее лицо, на тонкую полоску пластыря на носу, на ресницы, дрожащие во сне. Я ловил каждый ее вдох, будто только этим и мог удержать Трикс здесь, в это палате рядом со мной, среди белых стен и тихого гудения больничных ламп.

А утром, когда она наконец открыла глаза, сердце у меня в груди сорвалось с места. Я крепко сжал ее руку и поцеловал пальцы. Она смотрела на меня испуганно. Было такое ощущение, будто она верит и не верит одновременно, что я правда рядом.

– Как ты себя чувствуешь? Позвать доктора?

Она отрицательно мотнула головой и прижала мою руку к своей груди так крепко, словно боялась, что я сейчас встану и уйду.

– Что-то болит? – спросил я снова.

Она только кивнула. Или, может, мне показалось.

– Не уходи.

Ее тихий голос почему-то заставил меня улыбнуться: вся такая неуправляемая, безумная девчонка сейчас лежала передо мной такая мягка, непривычно покорная.

– Никуда не уйду.

– Ты злишься на меня?

– Немного.

– Я заслужила.

– Все в порядке. Только пообещай, что больше не будешь вытворять такое, хорошо?

– Клятву девочек-скаутов давать? – спросила она и слабо рассмеялась.

Я усмехнулся следом.

– Ну какая же ты у меня девочка-скаут? Они, кажется, пристегиваются, когда садятся в машину.

– Ты все еще злишься...

– Совсем немного. В следующий раз я просто заблокирую двери.

– Я больше не буду.

– Хорошо.

Я все это время держал ее за руку. И, если честно, больше мне тогда было и не нужно. Всего несколько часов назад я мог потерять ее навсегда, а теперь она лежала передо мной живая, смотрела на меня своими невозможными глазами и пыталась шутить, будто ничего страшного не произошло.

– Но двери я все равно буду блокировать, – добавил я.

Она слабо улыбнулась, и вдруг что-то непонятное, болезненное дрогнуло в этой улыбке. Глаза наполнились слезами.

– Трикс? Позвать доктора?

– Нет... нет.

– Что-то болит?

– Иди ко мне.

Она потянула меня к себе и чуть отползла к краю больничной койки, освобождая место. Никаких трубок, страшных аппаратов, чертовых проводов, от которых у меня всю ночь холодело внутри. Все часы, что я просидел рядом, я думал только об одном: ей невероятно повезло – ни сотрясения, ни переломов. Только сдвиг коленной чашечки, ссадины и разбитый нос. Господи, я никогда прежде не радовался чужим ссадинам так сильно.

– Тогда точно не будем звать доктора, – сказал я и осторожно устроился рядом с ней.

Трикс тут же прижалась ко мне, положив голову на грудь. Наши пальцы переплелись теснее, чем в любую из наших безумных ночей. Она плакала долго, почти беззвучно, а я молчал и просто держал ее, чувствуя, как под моей ладонью дрожит ее плечо.

Самыми странным было то, что рядом с ней я ощущал себя одновременно слабым и живым. Мы знали друг друга совсем недолго, но она уже успела стать для меня слишком важной. Непозволительно важной. Опасно важной.

– Не уходи, – прошептала она, поднимая на меня заплаканные глаза.

– Никуда я не уйду.

– Нет... не уходи от меня.

Я нахмурился.

– Почему я должен уходить от тебя?

– Должен.

– Твоя выходка не была самой оригинальной, Трикс. Я знаком с Тодом с пеленок и, поверь, насмотрелся на безумные крайности.

– Должен...

– Ну хорошо, – я сделал вид, что собираюсь приподняться, но она тут же с силой прижала меня обратно к койке. – Видишь? Ты сама не пускаешь.

– Не уходи... не уходи...

Она повторяла это словно молитву. А я и не хотел уходить. Хотел остаться. Хотел быть рядом и держать ее, пока она не перестанет дрожать, пока не уснет, пока мир снова не станет хоть немного похожим на нормальным.

После той ночи я впервые понял: с ней будет непросто. Но без нее будет куда хуже. Трикс была не просто девчонкой, которая ворвалась в мою жизнь и перевернула все вверх дном.

Она была зависимостью. Моим самым настоящим человеком-наркотиком.

Закурить можно? Спасибо.

Ненавижу больницы...

Рано утром нас разбудили копы.

Парочка детективов заявилась в палату с такими лицами, будто уже заранее знали, что мы врем, и теперь оставалось лишь выбрать, на чем именно нас подловить. Я прекрасно понимал, что на Трикс после произошедшего невозможно было смотреть спокойно, а в историю о том, что спустя каких-то полчаса после пожара в клубе на Кимаррон-авеню я совершенно случайно оказался на той самой дороге, где моя девушка вывалилась из машины, вряд ли кто-то действительно поверит.

Я выпил. Это факт.

Права у меня забрали на неопределенный срок. И, честно говоря, это была далеко не худшая из возможных потерь.

С Трикс они смогли поговорить только на следующий день. И вот тогда я окончательно понял, насколько умной может быть моя девочка, когда дело касается выживания.

Она соврала – спокойно и уверенно – о том, что плохо захлопнула дверцу, и именно поэтому выпала из машины. Несчастный случай. Глупая ошибка. Никакой драмы. Никакой правды. Идеально.

Сказать правду мы не могли. Да вы и сами должны понимать: в нашем городе старая дружба ценилась куда выше, чем честность перед законами, которые когда-то придумала кучка богатеньких ублюдков в париках.

Нас не прижали. Нес могли. Да и я, если уж быть честным, всегда умел прикрывать шкуру Тода.

К вечеру я наконец вернулся домой – переодеться, принять душ и хотя бы ненадолго почувствовать себя человеком, а не ходячим куском тревоги, пропахшим больницей, сигаретами и липким страхом.

Уже на следующий день Трикс собирались выписать. Врачи не видели смысла держать ее дольше. Видимо, они просто плохо знали, насколько эта девушка опасна даже для себя самой.

– Доминик!

Мама встретила меня на пороге кухни, будто все эти часы стояла именно там и ждала, когда я наконец появлюсь. Она бросилась ко мне сразу, вцепилась в плечи, в руки, провела ладонями по груди – не столько обняла, сколько попыталась лично убедиться, все ли части тела ее сына на месте.

– Я в порядке, мам.

– Где ты был? – голос у нее дрожал, хотя она старалась держаться. – Я уже думала, что ты что-то скрываешь...

Отец сидел за столом молча. И смотрел внимательно, оттого я напрягся.

– Нет. Я не имею отношения к пожару у Брауна, – сказал я прежде, чем он успел бы задать свой вопрос. – Я устал и хочу в душ.

– Здесь была полиция, милый, – мама все еще не отпускала меня. А ее объятия больше напоминали экстренный медицинский осмотр. – Что произошло в клубе? Мы должны знать.

– Мам... я ни в чем не виноват. Я всю ночь был в больнице со своей девушкой. В клубе случился пожар. Кто-то решил припугнуть Эдда Брауна. Больше я ничего не знаю.

Отец не сразу кивнул. Сначала еще какое-то время изучал мое лицо, пытаясь, наверное, отделить правду от той ее части, которую я оставил при себе. Но потом все-таки поднялся и увел мать обратно на кухню, оставив меня наконец в покое.

Он всегда чувствовал, когда я вру. И, к счастью для всех нас, сейчас я говорил ровно столько правды, сколько было необходимо.

Никогда не понимал людей, которые врут собственным родителям без нужды. Как ни крути, ближе этих двоих у тебя никого нет. Да, моя жизнь вряд ли выглядела образцом для благодарственных писем, но в этом уже была исключительно моя вина. Они дали мне главное – саму жизнь. Жизнь, в которой я встретил Трикс. А значит, возможно, все было не зря.

Ближе к ночи заглянул Брэдбери. Я как раз вышел во внутренний двор, чтобы выкурить сигарету и хоть немного вытравить запах больницы из легких. Он появился без звонка – просто скрипнула калитка, и через секунду в темноте передо мной возник его силуэт.

– Живой? – спросил он вместо приветствия.

– Как видишь.

– Хреново выглядишь.

– Ты тоже не королева красоты.

Брэдбери коротко, нервно рассмеялся. Взял пачку сигарет, лежавшую на крыльце, закурил сам и протянул ее мне.

Вообще-то Брэдбери редко показывал страх. Он мог шутить на похоронах, улыбаться копам и спорить с пьяным Тодом, как в обычный вечер пятницы. Поэтому его дрожащие пальцы сказали мне куда больше, чем он сам готов был признать.

– Сегодня копы были в школе, – сказал он после первой длинной затяжки. – Опрашивали всех, кто был в клубе.

– Утром они уже навещали нас.

– И что ты сказал?

– Ничего особенного. Да, были на вечеринке. Да, уехали раньше пожара. Трикс вообще отлично сыграла дурочку.

– Она умеет, – хмыкнул он.

Мы оба усмехнулись. Однако, веселья в этом было мало. Мы будто пытались вспомнить как звучит нормальный разговор, когда за спиной не горит клуб и не воют сирены по встречной полосе.

– Как она? – спросил Брэдбери уже тише.

– Нормально... насколько это возможно.

– Ей повезло. В рубашке родилась.

– Вероятно.

Он затянулся глубже, потом выдул дым в сторону темного двора.

– Тебя не было в школе. Тод думал, что тебя подозревают.

– Я был с Трикс. Врачи подтвердят.

Несколько мгновений мы молчали. Я смотрел, как огонек сигареты медленно пожирает бумагу. Забавно. Люди ведь делают то же самое друг с другом.

– Знаешь, кто это устроил? – спросил я.

Брэдбери покосился на меня.

– А ты будто нет?

Вот и все. Иногда человеку даже не нужно отвечать прямо.

– Ясно.

В доме за нашими спинами приглушенно звякнула посуда.

– На чьей ты стороне? – наконец спросил Брэдбери.

– На своей, –ответил я не сразу.

Он усмехнулся, но тут же покачал головой.

– Нет, мужик. Сейчас все иначе. У Чака серьезные терки с Тодом. Я давно замечал. Но после вчерашнего все стало куда жестче.

Я прекрасно понимал, к чему он ведет. Тод был мне ближе большинства людей. Почти как брат. Мы слишком много дерьма прошли вместе, чтобы я вдруг сделал вид, что меня это не коснется.

В Стоктоне дружба всегда измерялась не школьными завтраками и вечеринками. Мы вытаскивали друг друга из драк, из рук копов, передозов старших братьев и такого дерьма, в которое обычные подростки даже не заглядывают.

Тод был частью моей жизни задолго до того, как в ней появилась Трикс. Но теперь все становилось сложнее.

– Мне надо поговорить с ней, – сказал я.

Брэдбери посмотрел на меня внимательнее, а потом рассмеялся.

– Мужик... Да ты реально уже зависишь от своей девчонки.

Я усмехнулся и стряхнул пепел.

– Она со мной. И я не позволю, чтобы это как-то ударило по ней. Я буду там, где ей ничего не угрожает. Понял?

– Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно.

– А если это будет не сторона Тода?

Я поднял на него взгляд. Он понял ответ еще до того, как я произнес хоть слово.

– Вот дерьмо, – чертыхнулся Брэдбери и затушил сигарету о край старого цветочного горшка, служащего пепельницей. – Бонни и Клайд, черт возьми.

– Возможно, – усмехнулся я.

И, признаюсь... в этой безумной мысли было куда больше правды, чем мне тогда хотелось признавать.