Глава 69. Яд

Судя по восторженному гулу народа, ошибиться было невозможно.— На этот раз, действительно, едет сам император, — сказал Трихтеру его спутник. — Поспешим и мы.И они пустились бегом по направлению дворца принца-примаса.— Пожалуйста, — обратился к Реймеру Трихтер, — побудьте со мною, как можно дольше, мой дорогой, не уходите совсем. Подождите, пока я вернусь, чтобы я чувствовал на себе взгляд друга в то время, как буду подходить к страшному человеку, и знал, что дружеская рука поддержит меня, если я упаду в обморок.Затем он отыскал своих егерей, которые велели ему стать возле них, обещая пропустить его вперед в тот момент, когда император будет сходить с лошади.И хорошо, что они поторопились, потому что к стоявшему на площади народу прихлынула еще такая огромная толпа людей, что яблоку некуда было упасть, так что Трихтеру и Реймеру вряд ли удалось бы протиснуться через такую сплошную массу.Для Трихтера время летело с быстротою молнии. Кровь стучала у него в висках. Сердце захлопнулось в груди. Он уже подумывал отказаться от подачи прошения и бросить хлопоты об обеспечении своей матери.У него даже мелькнула надежда, что вдруг император передумает, заключит мир с Россией и вернется обратно во Францию, не останавливаясь даже во дворце принца-примаса.Но тут заиграл трубный оркестр, раздался бой барабана, и Наполеон показался на площади, сопровождаемый громогласными восторженными криками.Император ехал верхом рядом с коляской, в которой сидела императрица. Он отдавал поклоны народу.И Трихтер чувствовал, что он окончательно теряет присутствие духа по мере приближения императора, про которого скорее можно было выразиться, чем про Атланта, что он несет весь мир на своих плечах, вернее, — в своей голове, если только не на голове.Подъехав к дворцу принца-примаса, Наполеон сошел с коня.Принц-примас, окруженный свитою, стоял с обнаженной головой в дверях дворца.Он обратился с восторженным приветствием к императору, который сказал ему в ответ несколько благодарственных слов, потом императрица вышла из коляски и вместе с императором намеревалась подняться по лестнице во дворец.— Теперь ступайте! — сказал егерь Трихтеру. — Как раз пора. Ну, живо!Трихтер бросил на Реймера умоляющий взгляд.— Помолитесь за меня! — шепнул он ему.И, быстро сжав ему крепко руку, он пошел вперед, шатаясь, но, увы, не от вина!— А, немецкий студент! — сказал Наполеон. — Я люблю эту гордую молодежь. — Что вам угодно, друг мой?Трихтер пробовал ответить, но ему сдавило горло, и он не мог выговорить ни слова.Он только протянул к императору правую руку, в которой держал прошение, и при этом выронил свою фуражку из левой руки: он не мог удержать двух предметов сразу.Император, улыбаясь, взял бумагу.— Успокойтесь, — сказал он. — Вы говорите по-французски?Трихтер делал над собою невероятные усилия.— Моя матушка... — бормотал он. — Ваше величество... Мой дядя тоже... Он убит... Но я... Я не француз.Он чувствовал, что как раз говорил не то, что хотел сказать.— Вот что, — сказал император. — Так как вы говорите по-французски, то идите со мною во дворец, там вы и скажете мне лично, что вам от меня надобно.Барабаны забили поход, и под их грохот император стал подниматься по лестнице, держа в руках прошение.Трихтер шел позади него, растерянный, как какое-то пятно во всей свите, подавленный всей этой торжественностью, опьяневший от блеска, утонувший в нем.Так вошел он в приемный зал.Император принял милостиво представителей королей и принцев. Для каждого у него нашелся какой-то комплимент.В разговоре с генералом Шварценбергом, представителем Австрии, он хвалил его воинские способности, которые он знал и ценил.Барону Гермелинфельду, который передал ему поклон и привет от прусского короля, он сказал, что наука — космополитка, и что такой ум, как у барона, делал всех людей равными.Когда ему назвали представителя герцога Саксен-Веймарского, он быстро подошел к нему, отвел его в сторону, поговорил с ним некоторое время и сказал на прощание:— Про вас, господин Гете, можно сказать, что вы выдающаяся личность.По окончании приема принц-примас пригласил императора пройти в столовую.— Проводите императрицу в столовую, — сказал Наполеон. — Я приду вслед за вами. Мне еще надо распорядиться. А где же мой студент?Трихтер, который пришел немного в себя, пока Наполеон говорил с другими, почувствовал, что проклятое волнение овладевает им снова. Его втолкнули в кабинет, куда пришел Наполеон с секретарем и двумя адъютантами.Наполеон сел за стол.— Ну-ка, друг мой, — обратился он к Трихтеру, — о чем же ты хотел просить меня?— Государь, мать моя... то есть мой дядя... Да, государь, храбрый солдат в армии вашего величества... — пробовал объясниться сиплым голосом Трихтер.— Да успокойтесь же! — говорил император. — Где же ваше прошение? А, вот оно!И он подал его Трихтеру.— Возьмите, если уж не можете сказать, в чем дело, читайте.Трихтер, взял прошение, распечатал его и развернул бумагу дрожащими руками.Но он не успел даже взглянуть на нее, как покачнулся и побледнел.— Что это такое с ним? — спросил император. Трихтер упал бездыханным трупом. Адьютанты бросились было к нему.— Не подходите, господа! — крикнул император, встав с места. — Здесь что-то кроется странное.— Не пойти ли за доктором? — спросил один из адъютантов.— Не надо, — сказал император, не спуская глаз с лежавшего Трихтера. — Ступайте, попросите сюда барона Гермелинфельда, только смотрите, не разглашайте там, чтоб никто и пикнуть не смел. Пусть барон придет один.Минуту спустя вошел борон.— Господин барон, — обратился к нему император. — Вот человек, который моментально умер, развернув бумагу, вон ту, что валяется на полу около него. Не дотрагивайтесь до нее. Я повторяю вам, он умер, развертывая бумагу.Барон подошел к Трихтеру.— Человек этот умер, — сказал барон.Потом он подошел к камину, взял оттуда щипцы и, зажав ими бумагу, подержал ее в дыму, стараясь, чтобы ее не коснулось пламя, а сам стал внимательно наблюдать за оттенком дыма.Потом, минуту спустя, медленно и осторожно стал рассматривать бумагу, пощупал ее, понюхал.Все заметили, что он сразу побледнел.Он узнал яд, известный в средние века, состав которого никто не знал, кроме двух лиц: его и Самуила.— Вы бледнеете!.. — заметил ему император.— Это ничего, — ответил барон. — Это, вероятно, уже последние испарения яда.— А вы узнали, какой это яд? — спросил Наполеон. — Нельзя ли по нему отыскать следы убийцы?С минуту барон Гермелинфельд колебался в раздумий. Теперь жизнь Самуила Гельба была в его руках. После минутного молчания он ответил:— Государь! Я не могу еще дать окончательного ответа вашему величеству. Но возможно, что я открою какие-нибудь указания.— Хорошо, — сказал император. — Я вполне доверяю вашей учености и вашей честности, господин Гермелинфельд. Но прежде всего, дело вот в чем: нас здесь пятеро. Клянитесь честью, барон, а вы своей жизнью, — прибавил он, обращаясь к адьютантам и секретарю, — что вы ни слова не скажете никому о том, что здесь случилось. Можно еще допустить, чтобы узнали о покушении какого-нибудь Фридриха Стапса тогда, когда бы я уезжал, а не тогда, когда я только что приехал.