Глава 62. Искушение матери

— Ну вот, г-н Самуил, мы теперь одни, — с нетерпением в голосе сказала Христина Самуилу. — Что же вы еще раздумываете?Самуил, казалось, был погружен в какие-то размышления или глубокие воспоминания.И странное дело! Нельзя даже и предположить, о чем думал Самуил в такую важную минуту. А думал он об одной знаменитой немецкой гравюре Альберта Дюрера под названием «Насилие». Гравюра эта изображает таинственную и странную фигуру какого-то полунагого мужчины, мускулистого и волосатого, который привлекает к себе женщину. Женщина эта в отчаянии, она старается вырваться из рук его, но он тащит ее с такой непобедимой силой, с таким равнодушным и неумолимым видом, что перед тем преступлением, в котором, видимо, примешивается к любви и убийство, впечатление ужаса заслоняет собой всякую мысль о другом чувстве, и что при взгляде на эту гравюру скорее хочется назвать ее: «Ужас, Рок, Смерть».Однако, именно об этой гравюре и думал Самуил у колыбели умирающего ребенка, так что Христина вынуждена была повторить свой вопрос:— О чем вы думаете, г-н Самуил? Говорите, сделайте что надо, ради всего святого! Я доверяюсь вам вполне. Ведь эта ужасная болезнь не смертельна, да?— Она излечима, сударыня, — ответил, наконец, Самуил внушительно. — Она излечима, если ее вовремя захватят.— О! На этот раз ее успели захватить вовремя! — вскричала Христина. — Первые признаки болезни обнаружились каких-нибудь полчаса тому назад.— Правда, вовремя, сударыня. И вы хорошо сделали, что поторопились. Если бы прошло еще полчаса, то было бы уже слишком поздно.— Так чего же вы ждете? Начинайте! Самуил подумал и сказал:— Я жду... я жду одного вашего слова.— Моего слова? Какого слова?Самуил был, видимо, в нерешимости. Только мать, терзаемая мыслью о больном ребенке, могла не обратить внимание на те страстные, беспокойные взгляды, которые холодные и властные глаза его кидали на эту комнату, где и самое ночное время будило мысли о таинственных наслаждениях, долженствовавших происходить в эти часы, и на обаятельную Христину с распущенными волосами, с полуобнаженными плечами, с горевшим от волнения взором, подчеркивавшим красоту женщины материнской страстью.— Послушайте, сударыня, — начал Самуил, и в тоне его голоса звучала бесповоротная решимость. — До сих пор вы мне не доверяли, издевались, глумились надо мной, одним словом, одерживали верх. Теперь наступила моя очередь. Минуты вашего ребенка сочтены. У меня нет времени подбирать изысканные слова для выражения моих требований. Вы просите у меня, чтобы я спас жизнь вашему ребенку. Хорошо. Я это сделаю. Но взамен вы предоставите в мое распоряжение десять минут вашей собственной жизни.Христина смотрела на него во все глаза и ничего не понимала.— Что вы хотите этим сказать?— Я говорю, что предлагаю вам, так сказать, обмен, — продолжал Самуил. — От меня зависит — дать вам самое дорогое для вас на свете существо. Это ваша просьба. От вас же зависит дать мне самое дорогое для меня на свете существо. Это уже моя просьба. И я повторяю, что я вам предоставлю целую жизнь ребенка взамен предоставленных вами мне только десяти минут вашей жизни. Неужели и это еще вам не понятно? Одним словом, вот что: вы любите своего ребенка, а я люблю вас!Христина поняла. Крик ужаса вырвался из ее груди.— Ах! Так вы меня поняли, наконец? — сказал Самуил. — Вот и прекрасно!— Негодяй! — вскричала молодая женщина в негодовании. — В такую минуту и такие слова!— Я жду от вас ответа, а не оскорблений, — проговорил Самуил.— Молчите, несчастный! — сказала Христина. — Мне так и кажется, что бог сию же минуту возьмет у меня ребенка, чтобы его чистая душа не видала такого позора, наносимого его матери!— Сударыня! — возразил Самуил. — Вы должны знать: раз я что сказал, я своих слов обратно не возьму. Время летит, а вы медлите и только укорачиваете этим жизнь ребенка. Мое решение непоколебимо. Я люблю вас больше, чем я даже сам мог предполагать. Вы колеблетесь, а круп делает свое дело. Через двадцать пять минут будет уже слишком поздно. Смотрите, как бы ваша честность не обратилась в вечное для вас угрызение совести. Клянусь вам, что у вас остается только один выбор: или ребенок умрет, или вы отдадитесь мне.— Уж не кошмар ли это? — громко сказала Христина. — Но нет, я слишком чувствую, что все это наяву. Послушайте, г-н Самуил, — продолжала она с мольбой. — Вы человек умный, посудите сами. Возможно ли то, о чем вы говорите, в подобную минуту, да и сами вы решитесь ли на подобную вещь? Ведь не решитесь, хотя бы из уважения к самому себе? Это ведь было бы и нравственным насилием, а ведь вы его сами не признаете! То, что я сейчас говорю, не оскорбляет вас нисколько. Ведь если бы я, предположим, действительно любила вас, так и тогда я бы не могла быть вашей, потому что я жена другого. И еще чья жена! Милосердный боже! Подумайте только!— Не будите во мне Каина, сударыня, — прошипел Самуил, и в голосе его слышалась угроза.— Хотите все мое состояние? Все состояние! Скажите одно слово, и оно будет ваше. И это не пустые слова. Клянусь вам богом, клянусь памятью моих родителей, что я заставлю Юлиуса, каким образом, сама еще не знаю, отдать вам половину его состояния или, если вы хотите, даже все. Умоляю вас, возьмите все, все, что только у нас есть!— Благодарю вас, сударыня, что вы доставляете мне возможность облагородить свое преступление. Я желаю получить только одну вас.Ребенок снова забился в судорогах.— Послушайте! — попробовала еще уговаривать несчастная мать. — Если хотите, чтобы я была вашей, спасите моего ребенка, и я, может быть, полюблю вас хоть за ваше великодушие и благородство. Не могу же я отдаться вам, не любя. Так сделайте, чтобы я вас полюбила.— Часы все идут, — отвечал Самуил.— Наконец, — воскликнула Христина, — вы доктор, а это ваша обязанность — спасать страждущих и умирающих. Если вы откажетесь от этого, закон вас покарает.— Я не доктор, сударыня, напротив, меня могут привлечь к ответственности, если я стану лечить.Христина помолчала, обдумывая, что бы еще сказать и сделать по случаю такого упорства. Потом она бросилась ему в ноги.— Господин Самуил, на коленях умоляю вас, проникнитесь же моим несчастьем! Если вы действительно так любите меня, неужели вы выражаете свою любовь тем, что убиваете моего ребенка?— Вашего ребенка, сударыня!.. Да вы же нанесли мне оскорбление устами вашего ребенка!— Господин Самуил, умоляю еще раз: смилуйтесь! Еще раз умоляю, сжальтесь, умоляю на коленях!..— Сударыня, попробуйте лучше тронуть этот неумолимый маятник, который все стучит.Христина вскочила на ноги.— Ах, какая гнусность! — говорила она в отчаянии, ломая руки. — Ну хорошо же! Я обойдусь и без вас. Доктора теперь скоро приедут. Вы лжете все, что осталось только полчаса.— Да, десять минут тому назад и оставалось полчаса, — перебил ее Самуил. — А теперь осталось всего двадцать минут.— Ложь! — воскликнула она. — Вы все это говорите мне, чтобы только запугать меня. Но я не верю вам. Уходите. Вы злодей! И даже если бы я дошла до такого сумасшествия, что покорилась бы вам, то кто может мне поручиться за то, что после этого вы действительно спасете ребенка? Да и можете ли вы спасти его? Вы сами сию минуту признались в том, что вы не доктор. Сейчас приедут настоящие доктора. Они спасут Вильгельма. Вы не нужны мне. Довольно с вас и стыда за ваше бесчестное предложение. И вы понесете еще наказание. Я предам вас суду за ваш поступок с Гретхен. Прочь отсюда!Самуил сделал шаг к выходу.— Я ухожу, — сказал он. — Ведь я пришел потому только, что вы позвали меня. Вчера вы позвали за тем, чтобы выдать меня своему отцу, а сегодня, чтобы самой отдаться мне. Но раз вы велите мне уйти, то я повинуюсь вам.И мимоходом он взглянул на часы.— Прошло еще двенадцать минут, — сказал он. Ребенок испустил раздирающий душу жалобный стон и опять стал задыхаться.— Господин Самуил, вы слышите? — рыдая воскликнула Христина. — Ах! Такие мучения должны тронуть даже и дикого зверя.Самуил наклонился над колыбелью.— Через четверть часа, — сказал он, — я не буду в состоянии уже сделать что-либо. А пока, в данную минуту, я еще ручаюсь, что спасу его. Это вы такая безжалостная, сударыня. Да или нет? Нет? Ну так я ухожу. Дожидайтесь своих докторов. Они придут к трупу.И он пошел к двери.— Стойте! — воскликнула она. Самуил вздрогнул и остановился.— Стойте! Господин Самуил! Да подумали ли вы хорошенько о том, какие ужасные вещи вы мне предлагаете?— Какая трата и слов, и времени!— Нет, не могу! — рыдала Христина.— Послушайте, — начала она шепотом. — Так как вы предлагаете матери такой чудовищный выбор — погубить или честь свою или жизнь своего ребенка, — то, что же делать, спасайте жизнь Вильгельму, и тогда... клянусь вам, что я буду ваша.— Нет, — отвечал Самуил. — Подобные сделки совершаются только за наличный расчет. Я его спасу после.— В таком случае, нет! Пусть лучше умрет мой ребенок! Самуил взялся уже за ручку потайной двери, она в страхе бросилась за ним.— А нельзя ли так? — сказала она. — Ведь вы чего добиваетесь? Отомстить мне. Ведь вы не любите меня, а ненавидите! Ну так вы можете иначе проявить свою месть, и ваше самолюбие будет удовлетворено. Хотите, я на глазах ваших убью себя, только чтобы мой сын остался жив? Я говорю вам вместо того, чтобы сделать это только потому, что умри я, вы все-таки способны допустить смерть и ребенка.— Разумеется, — отвечал Самуил. — И я отказываюсь от этого предложения.— О, боже мой! Боже мой! — рыдала несчастная мать, ломая себе руки.— А время все идет, — продолжал Самуил. — Сударыня, взгляните же на ребенка!Христина, стиснув зубы, заглянула в колыбель, и по телу ее пробежала нервная дрожь. Бедный малютка лежал пластом, он почти не дышал, а только хрипел.Она обернулась к Самуилу совершенно уничтоженная.— Я согласна, — прошептала она слабым и разбитым голосом, окончательно теряя силы. — Только знайте вперед: если я сейчас не убью себя, то все равно убью себя потом!— Зачем же? — сказал Самуил. — Если вы боитесь того, что я когда-нибудь предъявлю свои права, то я даю вам слово, что отныне я никогда больше не покажусь вам на глаза. Да ведь и Гретхен не убила себя... Христина, я люблю вас.— А я вас ненавижу! — крикнула Христина.— Я прекрасно это знаю! — сказал Самуил. Крик ребенка заставил ее решиться.— О, презренный! — воскликнула она, почувствовав себя в его объятиях. — Напрасно ты будешь молить о прощении, ни бог, ни я, — мы не простим тебя вовеки!