Глава двенадцатая. Обреченное будущее

В понедельник утром Германа пригвождает к кровати мысль: кажется, я влюблен.

Ладно, может, «влюблен» — слишком громкое слово. Но с ним явно что-то происходит, и с каждой минутой его состояние становится все хуже и хуже.

Герман силится вспомнить конкретный момент, когда это началось. Наверное, с того вечера в «Кишке». Точно. Именно тогда все покатилось в тартарары. Он был немного взбудоражен новым обликом Киры, — то платье ей ужасно шло — но чувствовал себя нормально, пока не заметил, как те охранники беззастенчиво пялились на нее. Его тут же захлестнула ярость — первобытная, необузданная ярость, от которой потемнело в глазах.

К счастью, Герман сумел побороть внезапный порыв врезать кому-нибудь из них — а лучше обоим — в челюсть и ограничился весьма сдержанным, как ему самому показалось, замечанием о том, что, пусть у Киры и имеются нарушения речи, вовсе необязательно тыкать на это при каждом удобном случае.

«Она не инвалидка!»

Кроме того, их взгляды не были восхищенными. Они были оценивающими. Похотливыми. Герман и сам не святой: раньше он часто свистел девчонкам вслед и делал недвусмысленные намеки, когда те оборачивались. К примеру, толкал языком в щеку. Но теперь, когда у него появилась... п-подруга, он больше не считает это смешным. И уж тем более отказывается принимать за комплимент.

Кира — красивая девушка. Она достойна большего, чем быть облапанной сальными глазенками каких-то неотесанных придурков.

А может, первые звоночки появились еще раньше, просто Герман их не заметил?

«Почему ты заступился за меня?»

Казалось, он действовал безотчетно. На автомате. Всякий раз, когда с Кирой обходились несправедливо, грубили, он чувствовал острую необходимость показать, что она не одна. Однако это была не обычная мужская прихоть — твердо обозначить для других, кто здесь главный, а банальное желание не дать ее в обиду.

Конечно, Кира прекрасно может сама за себя постоять. Но Герман хотел, чтобы она знала — он всегда будет рядом, если понадобится.

Хотя... Вдруг Герман помнит все неправильно?

Он четко видит себя в магазине игрушек, стоящим у витрины с магнитными досками для рисования. Идея пришла сама собой и звучала вполне разумно: по понятным причинам Кира — человек весьма немногословный, и, будь у нее инструмент, который позволил бы ей выражать мысли быстрее, было бы гораздо удобнее.

Смутившись своего необъяснимого рвения, Герман схватил первую попавшуюся игрушку и припустил к кассе, пока его никто не заметил за столь странным занятием.

Слава Богу, Кира в конце концов сжалилась над ним и приняла доску.

(Он смерть как устал всюду таскать ее с собой)

На то, чтобы осознать, что за чувство терзало его в те моменты, когда Кира вела себя приветливо и ласково с кем-то, кроме него, у Германа ушла целая вечность. Это ревность. Чистая, без каких-либо посторонних примесей — жгучая, разъедающая изнутри ревность.

Умом Герман понимал: Кира — свободный человек. Она вольна сама выбирать, с кем дружить. Но сердце, о существовании которого он доселе и не подозревал, вопило:

Я хочу, чтобы она выбрала меня.

Пожалуйста, выбери меня.

Герман и представить не мог, что когда-нибудь будет соревноваться за чье-то внимание со своими лучшими друзьями. Разумеется, противостояние было скрытым, — вряд ли Никита с Яном вообще догадывались, что участвуют в нем — но не становилось от этого менее реальным. Герман боролся изо всех сил, чтобы привилегия быть другом Киры досталась именно ему. Как бы остальные с ней не любезничали, он стремился дать ей больше.

Больше поводов для улыбок и смеха. Больше пространства для переживания своего горя. Герман хотел помочь ей снова почувствовать твердую опору под ногами и вернуться к нормальной жизни.

Если бы Кира только знала, сколько у нее над ним власти... Впрочем, хорошо, что она не знает. Ведь Герман легко бы позволил ей вить из себя веревки. Он буквально готов потакать ей во всем! Но не потому, что таким способом намеревается намертво привязать ее к себе.

А из-за того, что мог бы разбиться в лепешку, лишь бы она была довольна.

Герман даже не стал бы слишком громко возражать, если бы Кира влюбилась в Богдана и начала бегать к нему на свидания. Само собой, при условии, что Богдан вел бы себя как джентльмен и обращался с ней подобающим образом.

(Но если это случится, Герман сомневается, что найдет в себе мужество не прыгнуть под первый попавшийся автобус)

Так и не сумев отыскать истоки своей абсолютно неуместной сейчас влюбленности симпатии к Кире, он убеждается в одном: поворотным моментом стала ночевка у нее после клуба. В ту ночь, лежа на ее подушке, пропахшей миндалем, Герман понял: я попал.

С тех пор он постоянно ловит себя на мыслях о Кире: о том, что она делает, как прошел ее день, рассмешило ли ее что-то сегодня или наоборот — не расстроило ли? Как маленький капризный ребенок, Герман отчаянно хочет проводить все время вместе. Каждую минуту. Неважно, чем они будут заниматься — взламывать секретные коды или шпионить за однокурсницей.

Он просто жаждет узнать, что еще интересного сумеет в ней отыскать.

— Так и будешь лежать? — голос Яна вырывает Германа из транса. Друг швыряет в него футболку и джинсы и показывает на часы. — Нам скоро выходить.

— У меня кризис, — натянув одеяло до ушей, приглушенно стонет Герман. — Я никуда не пойду.

— Что с тобой такое? — удивляется Маршева. Она сидит, как обычно, на его тумбочке, закинув ногу на ногу.

— К-какой к-кризис? — интересуется Никита, попутно складывая тетради в рюкзак.

Герман откидывает одеяло и приподнимается на локтях.

— Как думаете, мне дадут академ?

Вжикнув ширинкой брюк, Ян недоуменно оглядывается на него через плечо.

— Зачем тебе в академ?

Ответить Герман не успевает. Он только открывает рот, как в их комнату, словно ураган, врывается Богдан. Подпрыгнув и нелепо стукнув пятку о пятку в воздухе, тот бежит к кровати брата и валится сверху, чуть его не раздавив.

— Счастливая неделька! — скандирует Богдан и смачно чмокает Германа в щеку.

— Фу, — кривится тот, стирая чужую слюну, и пихает брата в бок, заставляя подвинуться. — Что за неделя, ты о чем?

Богдан ложится на спину, прижавшись к Герману плечом и бедром.

— Ну актерище! — присвистывает он. Никита и Ян, молча наблюдающие за утренней семейной «идиллией», настороженно переглядываются. — Только не говори, что забыл про мою днюху.

— Да помню я, — бурчит Герман.

Твою мать, какое сегодня число?!

Технически, он не забыл. Он просто не знал, что это событие произойдет уже на этой неделе.

— Вы все приглашены! Отказ не принимается, — строго предупреждает Богдан и тычет пальцем в Яна. Тот кисло улыбается.

— К-куда? — задает Никита резонный вопрос.

Томилин-старший живет в соседней комнате. Если тусовка состоится там, то можно было обойтись без лишних церемоний, а просто в назначенный день и час открыть шампанское — на звук выстрела пробки тут же сбежится весь этаж.

Но если нет...

— У одного моего приятеля есть неплохая квартирка. Забуримся туда на всю ночь, — с предвкушением говорит Богдан.

Герман смиряет брата подозрительным взглядом.

— Какого еще приятеля?

— Ты его не знаешь, — отмахивается тот. — Вы, мальчики, не очень-то дружелюбные, а? У кого за вас не спроси, все морщатся, будто нюхнули г...

— Это все мое обаяние, — мрачно перебивает Герман, сложив руки на груди.

Богдан фыркает, будто речь идет о какой-то ерунде.

— Да ладно. Все уже давно забыли о твоей маленькой интрижке.

— Супер. Значит, меня ненавидят просто так.

— Мы идем или нет?! — резко встревает Ян. Братья одновременно вздрагивают от неожиданности и поднимают на него глаза. — Пары! Через пятнадцать минут.

— Я хочу отлежаться, — упрямится Герман и пинает Богдана коленом, обтянутым одеялом. — Вали из моей кровати.

— А если Кира будет тебя искать? — осторожно уточняет Ян.

Германа обдает жаром. Ему что, нельзя и минуту о ней не вспоминать?!

— У нее есть руки и телефон. Напишет, — отрезает он.

Друг окидывает его нечитаемым взглядом, но больше ничего не говорит. Обувшись, он набрасывает на плечо рюкзак, дожидается Никиту и Богдана, бодро вскочившего следом, и вместе с ними покидает комнату.

Герман наконец остается один.

Из постели он так и не вылезает. Лежит в обнимку с телефоном, меняя позу раз в полчаса, чтобы конечности не затекли, и ждет, пока Маршева закончит работать над черновиком их проекта. Она сидит за столом, подобрав под себя ноги, и пялится в окно, монотонно бормоча под нос.

Герман и рад бы помочь, но Лера настояла, что должна сделать это сама. Иначе какой в их затее вообще смысл?

— Ты же правша? — задумчиво спрашивает она.

— Ага, — лениво отзывается Герман, повернувшись к ней лицом. — А что?

— Фигово. Я-то левша.

Он хмурится и откладывает телефон на подушку.

— Блин. Серьезно?

Лера кивает.

— В школе меня пытались переучить, и я неплохо пишу правой. Но левой лучше.

Их прерывает телефон Германа: он настойчиво вибрирует, оповещая о новом сообщении. На экране высвечивается имя Киры.

Герман со слабым стоном переворачивается на спину и прикрывает глаза. Конечно, он не собирался прятаться от нее вечно. Только до того момента, пока не определится, что делать со своими чувствами.

И прямо сейчас он даже близко не находится к решению этой проблемы.

Кирилла, 13:12

ян сказал, ты заболел

Кирилла, 13:12

по-моему, у них с исаевой что-то не так

Герман берет телефон двумя руками и поднимает перед лицом. Пальцы замирают над клавиатурой.

Что ему написать? Как начать?

Он набирает «привет» и тут же стирает. Кира ведь не здоровалась. Будет странно, если Герман сделает это посреди разговора.

«Немного. Температура, наверное»

Нет, не то. Она же не спрашивала, что случилось. Не интересовалась его самочувствием. Зачем отвечать на вопрос, который не был задан?

«Забей. Они постоянно ссорятся из-за какой-то фигни»

Что еще за «забей»? Не с матерью разговариваешь!

Злясь на самого себя, Герман очищает поле для ввода сообщения и с силой сжимает телефон в руках, будто хочет смять его и выбросить в урну.

Маршева закатывает глаза.

— Либо ответь уже, либо убери телефон, и займемся делом, — раздраженно просит она.

— Я думаю, — уныло отзывается Герман.

— Если это Кира, а это наверняка она, то скажи, что вы увидитесь завтра, и... — моргнув, Лера внезапно умолкает.

Герман напрягается и смотрит на нее с опаской.

— И? — нетвердым голосом подталкивает он.

За одно мгновение выражение лица Маршевой успевает смениться раз десять — от озадаченного до почти блаженного. Спустив ноги на пол, она всем телом поворачивается к Герману, упирается локтями в колени и подпирает подбородок кулаками. В ее глазах загорается озорной огонек.

Терпеть не могу, когда у нее хорошее настроение, сглотнув, думает Герман.

— Значит, до тебя наконец дошло, — с противной улыбочкой заключает Лера.

— Дошло что?

Герман не идиот. Он прекрасно понимает, что это за разговор, но предпочел бы сменить тему. А лучше — помолчать.

— Хочешь, чтобы я это сказала? — искренне веселясь, предлагает Лера.

— Че ты мне мозги канифолишь с утра пораньше, — поморщившись, возмущается Герман.

— Во-первых, уже обед. А во-вторых — ты втюрился.

От ее слов у него падает сердце.

Он честно пытался предотвратить катастрофу. Разве что только не размахивал руками, как полоумный, и не кричал во все горло: «Стойте! СТОЙТЕ!». Но все оказалось тщетно.

Оно выбралось наружу.

Герман хотел бы возразить. Вскочить с кровати и начать протестовать. Или просто рассмеяться ей в лицо.

Но он не может.

Пока эта мысль сидела у него в голове, — бесформенная, расплывчатая, еще совсем слабая и почти не представляющая угрозы — Герман чувствовал себя в относительной безопасности, потому что был способен ее контролировать: сдерживать, не давать расти и крепнуть.

Но теперь, когда Маршева произнесла это вслух, мысль стала реальной и превратилась в очевидный, неоспоримый факт.

Герман влюблен.

(Или как это еще назвать)

— Это пугает, да? — заметив его смятение, негромко спрашивает Лера. От прежнего задора в ее голосе не остается ни следа.

Она больше не улыбается.

Герман блокирует телефон и кладет его на грудь.

— Скорее... Волнует, — прочистив горло, поправляет он. — Типа... Что я вообще должен делать?

Лера пожимает плечами.

— То же, что делают все: смириться, забыть и жить дальше.

— Не понял?

— Ты же не думаешь, что из вас с Кирой получится нормальная пара? — сочувственно усмехается она.

Герман сползает на подушке и отводит взгляд. Не много ли Маршева от него требует? Он осознал, что испытывает к Кире нечто большее, чем просто чувство долга, только пару часов назад, и еще не успел зайти в своих размышлениях так далеко, чтобы анализировать, подходят они друг другу или нет.

Но тон, которым Лера это сказала, ему определенно не понравился. Почему она так категорично заявляет о невозможности их отношений? Откуда такая уверенность?

«Будь ты последним парнем на Земле, Кира все равно бы тебя к себе не подпустила»

Вспоминая свое поведение в прошлом, Герман готов признать: тогда он был худшей кандидатурой на роль парня для кого бы то ни было. Его первая попытка заговорить с Кирой в аудитории обернулась полным провалом. Да и после того постыдного случая он особо манерами не блистал.

Однако с тех пор многое изменилось. Они изменились. Неужели даже гипотетически у Германа все еще нет ни единого шанса?

— Не в обиду, но твое мнение предвзято, — придав голосу твердости, возражает он. Есть множество фактов, которые подтверждают этот вывод, но сейчас разумнее будет их опустить.

Ему и так паршиво. Не хватало еще поссориться с Лерой. Опять.

— Я говорю это не потому, что ты вроде как мой бывший. И не из-за того, что ты был королем мудаков, — спокойно разъясняет она, выпрямившись на стуле. Герман непонимающе хмурится. — Отношения, выросшие из травмы — общей или кого-то одного — никогда не будут нормальными.

— Это чушь. При чем тут травма?

— При том. Вот скажи: если бы я не умерла, а Кира не обвинила бы в этом тебя, ты бы к ней подошел? Ты бы вообще ее хоть когда-нибудь заметил?

Герман возмущенно открывает рот для ответа, но тут же закрывает обратно. Его голова вот-вот лопнет от перенапряжения. Лера выражает свои мысли предельно ясно и четко. Выстраивает простые логические цепочки. Но Герману все равно кажется, будто с ним говорят на другом, незнакомом ему языке.

Он никак не может уловить, что именно она пытается до него донести.

Какая разница, что было бы при иных обстоятельствах? Как это можно сравнивать? А главное — зачем? Да, Герман вряд ли заинтересовался бы Кирой, если бы не трагедия с ее лучшей подругой и его непосредственное в том участие. Но. Разве это не добавляет баллов в его копилку? Разве это не значит, что его чувства не поверхностны, а глубоки и серьезны?

— Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал, — устало вздыхает он.

Лера поворачивается к окну. Кладет локти на стол и запускает пальцы в волосы.

— Я понимаю: ты уверен, что между тобой и Кирой происходит нечто особенное. И это правда — ты ничего не выдумываешь. Возможно, она тоже это чувствует. Но у вас нет будущего, — бесцветным голосом говорит она. Механически, как робот. — Когда вся эта история закончится, вы найдете настоящего преступника, спасете тебя от тюрьмы, и вдруг обнаружите, что вас не связывает больше ничего. Легко оставаться вместе, пока у вас есть общий враг. Но однажды он исчезнет, и тогда вы захотите найти — и обязательно найдете — его друг в друге.

Ощутив легкое покалывание в кончиках пальцев, Герман снова берет телефон и стискивает его как можно крепче, выплескивая в этом жесте всю ярость, все негодование, которое вызвала у него Лерина тирада.

Он хочет, чтобы она ушла. Растворилась в воздухе. Просто оставила его, нахрен, в покое!

Не надо было затевать этот идиотский разговор. Да что она может знать?! Как у нее хватает наглости раздавать советы, будучи жертвой самых ужасных отношений в истории Самых Ужасных Отношений? Нет уж. Он как-нибудь обойдется без ее «ценных» наставлений.

Не сумев придумать ничего лучше, Герман отвечает Кире вопросом: «Че они опять не поделили?», имея в виду Яна с Исаевой. Если она хочет немного посплетничать — пускай. Он не возражает.

Улегшись поперек кровати, Герман раскидывает руки в стороны и свешивает голову вниз. В этот момент его внимание привлекает какой-то неясный блеск из-под койки Яна. Быстрый, почти мимолетный, но ему точно не показалось.

Перевернувшись на живот, Герман сползает на пол и приглядывается.

Что у него там за цацка?

— Ты чего? — оглянувшись через плечо, интересуется Лера.

Герман протягивает руку и вытаскивает в центр комнаты спортивную сумку друга — идеально чистую, без единой потертости. И поддевает пальцами небольшой брелок, выглядывающий из бокового кармана.

— Не помню, чтобы Ян такое носил, — задумчиво бормочет он, подставив находку под солнечные лучи и повертев, чтобы хорошенько рассмотреть.

Это самый обычный брелок, который продается буквально в каждом втором ларьке. Дешевая металлическая оправа и глупое фиолетовое сердечко из силикона, наполненное какой-то жидкостью. У мамы Германа был такой — она нацепила его на телефон, и однажды он случайно его прокусил, впал в панику и стал яростно отплевываться, боясь отравиться. К счастью, жидкость оказалась нетоксичной, но ее вкус чувствовался во рту еще пару дней.

Однако Ян никогда не вешал на телефон брелоки. По крайней мере, Герман не видел ни одного.

— Это... — сипло произносит Лера, медленно поднимаясь на ноги. — Это что?

Герман неопределенно пожимает плечами.

— Самому интересно.

— У меня... У меня был такой же, — тихо говорит она, нависнув над ним неподвижным каменным изваянием.

Герман хмурится. Задумчиво надавливает на силиконовое сердечко пальцами.

А затем в ужасе отшвыривает его от себя и отползает к своей кровати.

«Последний вопрос: твой товарищ... Ты попросил его украсть телефон Валерии?»

«Его не было ни на месте происшествия, ни среди ее вещей в комнате»

С трудом заставив тело шевелиться, Герман с тяжелым дыханием и грохочущим сердцем хватает сумку и принимается шарить внутри, сваливая аккуратно сложенные вещи Яна на пол в бесформенную кучу.

Коснувшись пальцами дна, он отшатывается и растерянно моргает.

Ничего. В сумке больше нет ничего, не принадлежащего его лучшему другу.

— Ну и зачем ты все разворотил? — нарочито небрежно спрашивает Лера, сложив руки на груди.

Если она и была смущена неожиданным предметом, найденным в совершенно неподходящем месте, то теперь звучит так, будто в этом нет ничего странного, а Герман — просто параноик.

Но он слышал смятение в ее голосе. Ему не могло померещиться.

— Ты ведь тоже подумала, что это брелок с твоего телефона, — с нажимом говорит Герман. — Телефона, который прямо сейчас ищет полиция.

— На секунду — да, — кивает Лера. — Но это не он.

— Откуда ты знаешь?

— Герман, таких в магазинах полно.

— Но зачем он Яну?

— Он твой друг, а не мой. Так что это ты мне скажи.

— Я скажу, — язвительно отзывается Герман с перекошенным лицом. — Ему это дерьмо нахрен не нужно.

Лера морщится и трет переносицу.

— Да мало ли. Может, он его для Исаевой купил?

Герман не сдерживает мрачного смешка.

— Это? — он с отвращением кивает на брелок. — Для Исаевой? Я тебя умоляю, она же долбаная принцесса!

— Тогда какая у тебя версия? Скажешь, Ян украл мой телефон? И почему? Потому что целый год скрывал от тебя, что встречается со мной? Это же идиотизм!

Выругавшись, Герман встает на колени и дрожащими руками начинает убирать вещи Яна обратно в сумку. Он заметит. Он точно заметит. Несовпадающие уголки, новые сгибы — Миронов помешан на порядке и привык складывать шмотье определенным образом. У Германа никогда не получится повторить эту схему, поэтому он даже не пытается.

Да и зачем? Возможно, Герман только что поймал Яна на сокрытии улик преступления, в котором, на минуточку, обвиняют его лучшего друга, причем абсолютно безосновательно — они-то это знают. Имеет ли смысл теперь осторожничать и притворяться, будто Томилин не залезал в его сумку, когда их дружба и так висит на волоске?

— Ты спросишь его? — ненавязчиво интересуется Лера, прислонившись поясницей к краю стола.

— Нет, — отрезает Герман.

Грубо застегнув сумку, он запинывает ее на место, оттягивает низ футболки, наматывает ткань на руку, поднимает с пола злополучный брелок и кладет его на свою тумбочку.

— А что будешь делать? — озадаченно уточняет Лера.

— Ждать, — отрешенно отвечает Герман и, покрутив головой, с досадой взлохмачивает волосы на затылке. — Нет, здесь его оставлять нельзя...

— Томилин, что ты задумал?

Наконец Герман поднимает глаза на нее.

Его план имеет несколько белых пятен, но в целом выглядит довольно убедительно. Вариант заявить о находке в полицию он отмел сразу. Во-первых, неизвестно, как брелок сюда попал. Во-вторых — на нем остались его отпечатки. Ни к чему лишний раз наводить на себя подозрения.

Самый простой способ узнать наверняка, откуда у Яна взялась эта занятная вещица — понаблюдать за его реакцией, когда он обнаружит, что брелок пропал.

Если Миронов начнет расспрашивать об этом соседей — значит, скрывать ему нечего, и он действительно купил эту фигню для себя. Но если же промолчит... У Германа останется только два варианта: либо Ян — предатель, либо его самого нагло подставляют.

— Американец без проблем сумел вломиться в комнату Копыловой и навести там свои порядки, — напоминает Герман, роясь в ящиках кухонного стола. — Думаю, к нам залезть не намного сложнее: у нас же дверь почти всегда нараспашку!

Лера наклоняет голову к плечу.

— Но зачем ему надо было подбрасывать брелок Яну? Его цель — ты.

— Понятия не имею, — честно отвечает он, достав маленький целлофановый пакет и дунув в него, чтобы расправить. — Может, он надеялся, что я найду его, закачу скандал, и мы поссоримся? Или что его найдет Ян, подумает, будто я пытаюсь свалить все на него, и... Ну, тоже сделает какую-нибудь глупость.

Аккуратно упаковав брелок в пакет, Герман убирает его в задний карман своего рюкзака и застегивает замок. Куда его деть, он придумает позже. Может, сегодня вечером или завтра после занятий, по дороге домой. Главное — не упускать рюкзак из виду и ни в коем случае не оставлять его наедине с Яном.

А сейчас он должен помочь Маршевой, как они договаривались.

Вырвав из первой попавшейся тетради двойной листочек в клетку, Герман садится за стол, берет ручку и выжидающе смотрит на Леру. Она пристраивается к нему со спины и обхватывает холодными пальцами его правую руку.

— Думаю, лучше писать печатными буквами.

Ее предложение сбивает Германа с толку.

— Почему?

— Потому что я не смогу повторить свой обычный почерк в таком положении.

— Но печатные буквы вызовут подозрения, — упрямится Герман, вскинув голову и с мольбой заглянув ей в лицо снизу вверх. — Ты что, кино не смотрела? Преступники всегда пишут печатными, чтобы их не вычислили по почерку!

Лера закатывает глаза.

— Это лучше, чем бессмысленные каракули.

— Давай хотя бы попробуем!

Кое-как закончив одно предложение, Герман сдувается: так они далеко не продвинутся. Он старается не напрягать пальцы слишком сильно и неотступно следовать направляющим движениям Леры, но его рука не слушается. Буквы получаются дергаными и разного размера, то сжимаясь, то выскакивая за клетку. Такое впечатление, будто это написал трехлетний ребенок, впервые взявший ручку, или человек в остром припадке.

— Это ужасно, — озвучивает Лера очевидное.

Герман сминает испорченный лист и достает новый.

— Сам вижу, — бурчит он. — Начнем сначала.

Перехватив его ладонь поудобнее, Маршева не торопясь выводит букву за буквой. На этот раз — печатные, чуть с наклоном. На одно предложение они тратят примерно полминуты, так что до возвращения Никиты и Яна не успевают справиться и с третью работы. Лера успокаивает его, напоминая, что у них в запасе еще есть время. Правда, сколько именно, не говорит. По ее словам, час «икс», который она определила для воплощения их плана в жизнь, должен вот-вот настать. У Германа нет ни одной догадки, какое конкретно событие имеется в виду, но он обещает себе быть собранным и внимательным, чтобы его не пропустить.

К рюкзаку Герман не притрагивается до следующего дня. Мысль о том, какую бомбу он носит в кармане, заставляет его спину потеть, как посреди июля. Будто этого было мало, его слегка потряхивает от предстоящей встречи с Кирой. Осознавая свои новые чувства, вспоминая жестокие слова Маршевой, он понятия не имеет, как должен себя вести. Прежние шаблоны теперь кажутся неприемлемыми. Заметив ее в коридоре, Герман невольно замедляет шаг и сглатывает подступившую к горлу тошноту. Кира оборачивается и машет ему с шутливой полуулыбкой на лице, и это ощущается почти как оскорбление.

Пока он не находит себе места от любовных переживаний, она спокойно продолжает ходить на занятия и жить свою обычную жизнь, будто ничего не случилось!

— Ты че так побледнел? — удивляется Маршева.

Они идут по коридору плечом к плечу. С Кирой их разделяют несколько жалких метров.

Я сейчас развернусь и выпрыгну в ближайшее окно.

— Привет! — преувеличенно бодрым тоном здоровается Герман. Слишком громко. Умерь свой пыл. — Что ты тут делаешь?

Это катастрофа.

Кира смиряет его насмешливым взглядом и достает из сумки доску.

«Иду на пары»

«А ты?»

— Да, я тоже, — хихикает Герман, вцепившись в лямку рюкзака.

Хихикает. Герман Томилин краснеет и хихикает.

Это самый ужасный день в его жизни.

«Мне написал Богдан», — с невозмутимым видом рассказывает Кира, будто не замечая никаких странностей между ними.

«Пригласил на день рождения»

«Ты пойдешь?»

Герман моргает. Укол болезненной ревности прошивает его насквозь.

— Д-да. Да, конечно, — с вымученной улыбкой отвечает он. — Хочешь, пойдем вместе? Типа...

«Да», — перебивает Кира. В ее глазах мелькает облегчение. Или это у Германа воображение разыгралось?

«Но у меня нет денег на подарок»

— О. Это необязательно. Я что-нибудь куплю ему.

Язык Германа немеет, когда он осознает, как это прозвучало. В воздухе повисает невысказанное, но напрашивающееся: «От нас двоих». Словно они собираются явиться туда, как пара.

Лицо Киры светлеет. Она с благодарностью кивает и пишет:

«Ладно»

«Выберем что-нибудь вместе?»

«Если хочешь»

Герман растерянно приоткрывает рот. Почему она продолжает вести этот абсурдный разговор так, словно это совершенно нормально? Кто из них двоих сошел с ума?

— Да. Круто. Давай, — прочистив горло, соглашается он. — Я тебе напишу.

«Круто», — повторяет Кира, глядя ему в глаза, и плавным движением стирает с доски.

Они начинают переписываться каждый день. В основном, чтобы состыковать передвижения Козловой по универу — Рита все еще не была замечена ни с кем из преподавателей, и наблюдение за ней превратилось в утомительную рутину — но иногда тема меняется на что-нибудь отвлеченное. Кира делится с Германом впечатлениями от сериала, который смотрит, и злится на предсказуемый сюжет, а он отправляет ей фотографии забавных вещей, попавшихся ему на улице.

К примеру, одинокой женской туфли, судя по виду — свадебной. Она лежала посреди дороги и указывала носком прямо на Германа. Просмотрев фото, Кира посоветовала оставить ее там, потому что: «все равно размерчик не твой :)»

Проблема с брелком, который Герман так и носил с собой, не сумев придумать, куда его спрятать, решается спустя пару дней. Надежный тайник, сам того не подозревая, подсказывает Ян. Они сидят на семинаре и играют в крестики-нолики в его тетради. Выиграв, Миронов наклоняется к другу и шепотом спрашивает, ходила ли Кира к Мухе и если да, то как все прошло? Скучающий взгляд Германа тут же проясняется. Он резко выпрямляется на стуле и хватает телефон, надеясь, что застанет Макарову в универе.

Она получает его сообщение на крыльце и, пробежав по тексту глазами, заходит обратно в здание.

«Не надо к ней ходить», — умоляет Кира, когда они встречаются у кабинета Алины Марковны.

— Мне тоже не нравится эта идея, — присоединяется Маршева. На ее лице застывает обеспокоенность.

— Доверься мне, — просит Герман их обеих, а затем обращается конкретно к Кире. — Когда я зайду, подожди минут пять, а потом постучи и вымани ее из кабинета.

Макарова недоверчиво хмурится.

«Зачем?»

Герман нетерпеливо вздыхает.

— Потом объясню. Давай, шевелись.

Кира отступает к стене и прижимается к ней спиной. Герман настойчиво стучит в кабинет и распахивает дверь, заглядывая внутрь.

— Алина Марковна?

Муха сидит за столом, окружив себя бумагами. Вид у нее раздраженный и усталый. Услышав свое имя, она вскидывает голову и удивленно приподнимает брови.

— Томилин? Что-то случилось?

— Нет-нет, — тараторит Герман и тянет дверь на себя, оставляя лишь небольшую щель. — Я просто... Можно войти?

Отодвинувшись на стуле, Алина Марковна садится к нему полубоком и кладет локоть на стол.

— Заходи.

Плотно притворив за собой дверь, Герман проходит в кабинет, занимает стул напротив преподавательницы и скидывает рюкзак на пол, оставив лежать у своих ног.

— На следующей неделе начнутся межвузовские соревнования, — заговаривает он. Муха заинтересованно наклоняет голову к плечу, ее взгляд становится пронзительным, острым. — Я... Я хочу играть. В баскетбольной команде.

— Тренер тебя не берет?

— Нет. Он не хочет, чтобы на площадке бегал малолетний преступник.

Алина Марковна усмехается.

— Ты уже давно не малолетний, — подмечает она, сцепив пальцы в замок на столе и подавшись к нему. — Хочешь, чтобы я с ним поговорила?

— Я подумал, вы могли бы.

Закинув ногу на ногу, Муха подпирает подбородок ладонью и прищуривается.

— Но ты не ходишь на тренировки. Ты даже на физкультуру почти не ходишь.

Герман растерянно хлопает глазами.

Блин, она же замдекана по воспитательной работе. Нафига в чужие журналы лезть?!

— А я тебя предупреждала: кончай прогуливать! — подает голос Маршева со стоящего у окна кожаного диванчика.

— Да. Потому что пацаны не хотят со мной играть, — собравшись, выдает Герман с обидой в голосе.

— Даже Ян? — с полуулыбкой уточняет Алина Марковна.

— Что? — удивляется Герман. — Нет. У нас с Яном все нормально. Пацаны, типа...

Договорить ему не дает Игорь Витальевич, неожиданно вломившийся в кабинет с разъяренным лицом. Увидев Томилина, тренер по волейболу застывает на пороге и недовольно дергает плечом.

— Алина, — грубо зовет он. — На минутку.

Муха страдальчески вздыхает.

— Мне что, разорваться? — жалуется она и кивает на вжавшегося в стул Германа. — Ты не видишь, у меня люди?

— На. Минутку, — теряя терпение, повторяет Игорь Витальевич.

— Да что бы будешь делать, — причитая себе под нос, Алина Марковна тяжело поднимается из-за стола и идет к двери. — Скоро вернусь. Ничего тут не трогай, — строго бросает она через плечо, прежде чем покинуть кабинет.

Как только дверь за преподавателями закрывается, Герман сползает со стула и бросается к рюкзаку. Вытащив из заднего кармана брелок, запакованный в целлофановый пакет, он вскакивает на ноги и в панике крутит головой. Куда его положить? В ящик стола не вариант. Там Муха точно увидит. Заныкать среди папок с документами? Нет. Нельзя быть уверенным, что она не полезет туда за каким-нибудь старьем.

— Томилин, не тормози! — торопит Маршева, припав ухом к двери. — Они не будут торчать в коридоре вечность!

Смахнув челку со лба, Герман кидается к столу. Его взгляд цепляется за тонкий слой пыли на мониторе казенного компьютера. Тот отодвинут на самый край. Клавиатуры нигде не видно.

Точно. Муха пользуется ноутбуком. Она наверняка ни разу не включала это чудо допотопной техники.

Герман садится на корточки и заглядывает под стол. Старый системный блок стоит наполовину разобранный, крышка снята и сдвинута в сторону. Идеально. Примяв пакет, он засовывает брелок внутрь, между проводов и пластиковых деталей. Приглушенный голос Мухи за дверью становится громче. Переходит в раздраженные крики. Хлопнув дверью, она возвращается в кабинет и находит своего студента там же, где оставила.

Сидящим на стуле с совершенно невинным лицом.

— Вы, дети, меня скоро с ума сведете, — ворчит Алина Марковна. Опустившись за стол, она глубоко выдыхает, заправляет прядь волос за ухо и снова нацепляет добродушную улыбочку. — Так, ты хочешь, чтобы я попросила тренера закрыть глаза на твои прогулы и взять тебя в баскетбольную команду?

Герман ерзает. Она ведь не заметила? Конечно, нет. Это просто паранойя. Он ни к чему не прикасался, как ему и сказали. Все лежит на своих местах, не сдвинуто ни на миллиметр.

А та маленькая штучка в ее компьютере... О, она точно не доставит Алине Марковне никаких хлопот.

— Вы же можете все уладить, — без задней мысли говорит Герман.

— Да. Могу, — соглашается Муха. Ее голос становится ниже и глубже. — А ты, Герман? Ты сумеешь все уладить?

Герман хмурится.

— Я не совсем понимаю...

— Я попробую поговорить с тренером, — перебивает Муха, потеряв к нему всякий интерес, и снова берется за бумаги. — Иди. Тебя там Кира ждет.

Заторможенно кивнув, Герман встает и на негнущихся ногах выходит из кабинета. У нее что, глаза на затылке?! Как она узнала? Наконец оказавшись снаружи, он напряженно оглядывается, ища глазами Макарову, и находит ее, выглядывающей из-за выступа в стене дальнего коридора, ведущего в ту часть учебного корпуса, где находятся библиотечные залы и лекционные аудитории для приглашенных гостей.

— Откуда взялся тренер? — первым делом спрашивает Герман, подскочив к Кире. Вся скопившаяся в теле тяжесть от разговора с Мухой внезапно начинает перерабатываться в адреналин, и он чувствует себя немного пьяным. — Ты его привела?

Различив в чужом голосе неподдельный восторг, Кира усмехается и качает головой.

«Нет»

«Он прибежал, как ужаленный»

«Чуть с ног меня не сбил»

Герман немного разочарован, но виду не подает. С чего он вообще взял, что Кира могла тайно принудить Игоря Витальевича к участию в их плане, будто она какая-нибудь Королева Интриги?

Как бы то ни было, эта случайность подвернулась как раз вовремя и сыграла ему на руку, так что жаловаться не на что.

— Ясно. А из-за чего они орали-то?

Кира неопределенно пожимает плечами.

«Не слышала»

«Что-то насчет Исаевой»

Герман задумывается. Ян рассказывал, что Полину отстранили от тренировок, пока она не поправится, а соревнования, о которых они говорили с Мухой, слишком важны, чтобы не выпустить на площадку ключевого игрока, но разве это не было решением тренера? Игорь Витальевич ведь печется о своих подопечных, как о родных дочерях, и в том, что он не подпускал Полину к сетке из-за расшатанных нервов и плохого самочувствия, не было ничего удивительного.

На сломанную ногу лучше наложить шину, а не скакать на ней дальше, лишь бы не сбавлять темп. Иначе к концу пути не досчитаешься конечностей.

Если все так, что именно вывело тренера из себя? Ему не позволили откатить все назад и запретили брать Исаеву на соревнования? Или его мнение не учитывалось с самого начала, и это Муха на него надавила, чтобы освободить Полину от обязанности посещать секцию?

Из размышлений Германа вырывает резкий звук, раздавшийся прямо у уха. Кира щелкает пальцами у него перед лицом и показывает доску.

«Так что ты там делал?»

«У нее в кабинете?»

Герман ждал этого вопроса и заранее придумал — он готов заявить это без ложной скромности — великолепную отговорку. Пусть Муха ни за что не доверит им секрет, кто из преподавателей отчаялся настолько, чтобы совращать студенток, но ее кабинет молчать не будет. Она сидит на работе безвылазно, не носит обручальное кольцо, — ее вообще никогда не видели с мужчиной — из чего можно сделать вывод, что вся жизнь этой несчастной одинокой женщины вертится вокруг университета.

Так, Герман предположил: если Алина Марковна по просьбе ректора не стала выносить ту некрасивую историю на официальное рассмотрение комиссии и решила вопрос в узком кругу, но при этом старого извращенца не уволили, а дали ему второй шанс, позволив и дальше занимать должность преподавателя, значит, существуют какие-то рычаги давления на него — на случай повторения подобного. И, скорее всего, нужный компромат хранится именно в кабинете у Мухи.

Чтобы вовремя остановить надвигающуюся беду, такие вещи должны быть всегда под рукой.

«Ну?», — торопит Кира, выслушав его теорию.

«Ты нашел что-нибудь?»

Герман понуро опускает голову, чтобы скрыть торжествующую улыбку.

— Нет. Времени было мало.

Он знает, что страшно рисковал, когда взял брелок и принес в универ. Таинственный преследователь мог легко его просчитать и натравить полицию. С уликой в рюкзаке Герман бы уже не отвертелся. Его бы бросили в камеру в ту же секунду. Но лучшего места для сокрытия опасных доказательств, чем логово Мухи, во всем мире было не сыскать.

Ведь если каким-то чудом Алина Марковна вдруг найдет брелок, Герман уверен на сто процентов: она даже не пикнет.

Сколько бы Муха ни строила из себя «свою в доску чувиху», как бы ни подмазывалась к студентам, изображая заботливую мамочку, она все равно остается девочкой на побегушках у ректора. Безвольной пешкой, вынужденной убирать дерьмо за другими.

Пусть этот дурацкий брелок станет для нее посланием. Предупреждением: мы кое-что знаем.

В том случае, если теория Германа верна, и Маршева действительно стала очередной жертвой кого-то из педсостава, не способного удержать свой вялый член в штанах, Алина Марковна костьми ляжет, чтобы попавшая в ее кабинет безделушка с отпечатками пальчиков ее коллеги никогда не увидела свет.

А когда наступит время, Герман просто придет к ней и попросит его назад. И не подчиниться она уже не сможет.

(Версию, в которой тайным любовником Маршевой оказывается Ян, он принимать отказывается)

(Это все какая-то дебильная грязная игра)

И друг его не разочаровывает. В четверг Ян разбирает свою спортивную сумку, чтобы постирать вещи. Он делает это открыто, не дожидаясь, пока соседи выйдут из комнаты. Лежа на кровати, Герман внимательно наблюдает за его реакцией и не улавливает ничего, что могло бы заставить его усомниться в невиновности Миронова. Да, он не хватается пропажи и не жалуется на это друзьям, но и не выглядит растерянным или напуганным. Ян ведет себя, как обычно. Он не перепроверяет карманы, не рыщет по дну сумки, как безумный. А просто застегивает ее и убирает обратно под кровать.

— По-моему, Американец уже сам не понимает, что делает, — бормочет Лера, провожая Яна задумчивым взглядом.

Все этот урод понимает, мысленно возражает Герман.

Покончив хотя бы с частью своих проблем, он впервые за долгое время разрешает себе отключить голову, не чувствуя при этом парализующей тревоги. Дождавшись сообщения от Киры, которая в это время помогала с уборкой маме Маршевой и должна была вот-вот закончить, Герман наскоро одевается, хватает рюкзак и мчится на остановку. Раньше ему никогда не приходилось выбирать подарки брату самому. Обычно эту функцию выполнял отец: он шел в самый популярный магазин, где продавали товары, соответствующие возрасту старшего сына, и покупал там самую дорогую вещь. Но у Германа таких денег нет. Кроме того, он понятия не имеет, что нужно парням его возраста. Так что он рад отправиться в торговый центр не один.

Встретившись на месте, они решают пройтись по всем бутикам, начиная с первого этажа, пока Герману что-нибудь не приглянется. В будни здесь не так много людей, как в выходные, но кое-где все равно скапливаются очереди. Около эскалаторов снуют угрюмые промоутеры с рекламными листовками — скоро открытие нового парфюмерного магазина. Из полупустой кафешки в дальнем углу тянется прогорклый запах жареной картошки: повара опять не уследили за фритюром. Вынув из заднего кармана джинсов смятые купюры, Герман еще раз пересчитывает их и быстро убирает обратно. Да уж, копить он так и не научился.

Спустя час бесполезного разглядывания витрин Герман всерьез задумывается отклонить приглашение на праздник. Наводящие вопросы Киры о том, что Богдан любит или чем занимается в свободное время, еще больше вгоняют его в тоску. Оказывается, он совсем не знает своего старшего брата. Это становится большим открытием. Конечно, за четыре года на расстоянии без звонков и СМС Богдан изменился. Перерос свои детские увлечения и стал абсолютно другим человеком.

Но Герман и не помнит, каким он был до.

Как будто все, что они делали, когда были детьми — обслуживали только его капризы. Играли в игры, которые нравились Герману. Смотрели кино, которое выбирал Герман. Читали комиксы, которые покупали Герману, ели еду, на которую тыкал Герман, и...

Герман. Герман. Герман.

Он заполнял собой все пространство, и для Богдана в нем просто не оставалось места.

Вздохнув, Герман тяжело опускается на воткнутую между бутиками лавочку и вытягивает ноги. Третий этаж — последний. Если они ничего не найдут здесь, то не найдут уже нигде.

Кира садится рядом и кладет локти на колени, скользя блуждающим взглядом по разноцветным вывескам вокруг. Вдруг что-то привлекает ее внимание, и она трясет Германа за плечо. Тот нехотя поворачивается и застывает с приоткрытым ртом.

Пресвятые небеса. Это самая уродливая вещь, которую ему только доводилось видеть.

Богдан будет в восторге.

Стоя у кассы, они глупо хихикают и переглядываются, как дети. Рассчитавшись, Герман ссыпает сдачу в ладонь, забирает с прилавка увесистый пакет, тянет Киру к выходу и ведет ее на фудкорт, расположенный на другой половине этажа. До закрытия еще полчаса, и он чувствует себя обязанным отблагодарить Макарову за потраченное время.

— Два хот-дога с сосиской и горчицей. Что-нибудь еще? — механическим голосом уточняет худощавый паренек в нелепой желтой кепке.

— Нет. Это все, — отрезает Герман и, не дав Кире опомниться, оплачивает заказ за двоих.

Ее рука, потянувшаяся в сумку за кошельком, остается висеть в воздухе. Глаза широко распахиваются, в них плещется недоверие, смешанное с искренним удивлением. Она некоторое время не подает никаких признаков жизни, будто не может решить, что ей стоит сделать — начать спорить или просто пошутить.

Наконец совладав с первыми эмоциями, Кира берет доску и пишет:

«Спасибо»

Смутившись, Герман отворачивается и небрежно пожимает плечами.

— Всегда пожалуйста.

Это не свидание, убеждает он себя, когда они садятся за расшатанный пластиковый столик в конце зала.

Это не свидание, повторяет он, когда Кира с широкой улыбкой тянется к нему, чтобы помочь стереть горчицу с подбородка.

Это. Не. Долбаное. Свидание, стучит у него в голове, когда он вдруг ловит себя на мысли, что хочет ее поцеловать.

Герман прикусывает щеку изнутри и отчаянно умоляет Вселенную, чтобы на эскалаторе его штанина застряла между ступеней, и его бренное тело перемололо на миллион частей.

— Хватит пялиться, — строго одергивает Маршева. Герман вздрагивает и сконфуженно отводит взгляд, задержавшийся на Кириных губах неприлично долго. — Жуй свою сосиску.

Опять же: учитывая Лерин собственный печальный опыт, хуже советчика в любовных делах, чем она, и представить себе нельзя. Ее роковое предсказание касательно их с Кирой совместного будущего — беспросветного и полного страданий — невозможно воспринимать всерьез. Это просто нелепо!

Однако Герман, не отдавая себе в том отчета, так или иначе прислушивается к ней. Червячок сомнения грызет его изнутри, вызывая тупую ноющую боль во всем теле. Допустим, он найдет в себе смелость признаться Кире в чувствах. Предположим, она ответит на них взаимностью. Представим, они начнут встречаться.

И что дальше? Что будет потом, когда они поймают Американца, тайного любовника Маршевой... В общем, всю эту банду, сколько бы в ней ни было человек? Будут ли они также нужны друг другу, когда буря утихнет, и настанет штиль?

Может, Герман все неправильно понял, и это никакая не симпатия и уж тем более — не любовь. А привязанность, возникшая из-за обрушившегося на него отвержения и одиночества. Тогда это нездорово, и точно навредит им обоим. Герман ведь ни за что не отважится сказать Кире в глаза, что между ними все кончено, и, если быть честным, он никогда не хотел ее по-настоящему.

В таком случае лучше не ввязываться в это совсем. Держать дистанцию. Они начали, как незнакомцы, и должны завершить историю, как незнакомцы.

— Молодые люди, мы закрываемся. Давайте на выход, — бурчит пожилой охранник, прошаркав к их столику.

Кивнув, Кира закидывает в рот последний кусок хот-дога и вытирает губы салфеткой. Герман молча встает и, даже не взглянув на нее, понуро идет к лестнице — эскалаторы уже выключены. Он затылком чувствует, как она смотрит ему вслед. Растерянно и с обидой. Еще минуту назад все было нормально, а теперь Герман просто взял и оставил ее, как будто они пришли сюда не вместе.

— Что на тебя нашло? — изумленно интересуется Маршева, последовав за ним. В ее голосе слышится укор.

Будто ты не знаешь, мысленно огрызается он.

Выскочив на улицу, Герман вдыхает полной грудью. Прохладный октябрьский воздух проникает в его легкие тысячей маленьких острых игл. Он тянется дрожащими руками за сигаретами и закуривает, уставившись на темный, почти черный горизонт. Кира бесшумно выскальзывает из крутящихся дверей и замирает у него за спиной.

— До завтра, — с деланным равнодушием бросает Герман через плечо, тем самым отрезав ей возможность попрощаться в ответ.

Какое-то время Кира не двигается. Затем Герман слышит, как она бросает доску в сумку, застегивает замок и уходит, быстро перебирая ногами.

Он прикрывает глаза. Сигаретный дым плавно поднимается из приоткрытых губ и заслоняет его лицо.

Мне жаль.

Жаль, что я испортил тебе вечер.

Жаль, что я порчу все, к чему прикасаюсь.

Пожалуйста, не думай о себе плохо. Думай так обо мне.

— Ладно. Идем, Плачущий мальчик, — вздыхает Лера и легонько толкает его в плечо.

Вернувшись в общежитие, Герман без особого энтузиазма показывает друзьям подарок, который купил для Богдана. Те делают вид, будто не поняли, что это выбрала Кира, и хвалят его за находчивость. Вряд ли кто-то еще явится на завтрашнюю тусовку с презентом: большинство гостей откупятся от именинника деньгами.

Герман вяло пожимает плечами. Ему все равно, угадал он с подарком или нет. Он был бы счастлив пропустить этот праздник и просто остаться дома. После сегодняшнего Кира вряд ли захочет пойти с ним, а без нее там будет совсем не весело.

Без нее теперь все кажется скучным и неинтересным.

Весь следующий день Герман слоняется из угла в угол, как приведение, и надоедает друзьям нескончаемыми жалобами: то у него в боку заколет, то начнет тошнить. Он долго не может определиться, с какой болезнью сляжет, чтобы саботировать день рождения брата, и в конце концов выбирает старую добрую мигрень, которой никогда не страдал, но хорошо знает симптомы — его мама часто бывала абсолютно обездвижена мигренью (вкупе с тяжелым похмельем).

Вечером, когда до выхода остается всего полчаса, Герман неожиданно для всех раздевается до нижнего белья и забирается в кровать. Ян и Никита, почти готовые, застывают в нелепых позах и смеряют друга подозрительными взглядами.

— Ты чего улегся? — спрашивает Ян, подтягивая ремень на идеально отглаженных брюках глубокого черного цвета.

— Я же говорил, что мне плохо, — ноет Герман и, перекатившись на спину, театрально прикладывает ладонь ко лбу. — Такое чувство, будто башка щас взорвется!

Никита кладет чистую рубашку на кровать и упирает руки в бока.

— М-мы бе-ез т-тебя не по-ойдем!

— Мы пойдем, — мягко возражает Ян, похлопав воинственно настроенного друга по спине, и показывает пальцем на Германа. — И он тоже.

— Я болею! — возмущается тот.

— Ты — жалкий симулянт, — смеется Ян. — Что-то не так с Кирой, да?

Герман уязвленно хмурится.

— При чем тут она?

Ян с улыбкой качает головой и бросает ему телефон, все это время лежащий на столе.

— Потому что она написала тебе уже сообщений сто.

Скинув одеяло, Герман резко садится на кровати и хватает телефон. Как долго Кира пытается с ним связаться? Он может поклясться, что не слышал! А Ян... Ян, долбаный предатель! Неужели нельзя было сказать раньше?! Теперь Кира наверняка уверена, что Герман ее игнорирует.

От ее имени на дисплее его сердце подпрыгивает и начинает колотиться в два раза быстрее. Сглотнув, он открывает чат.

Кирилла, 17:46

во сколько вы поедете?

Кирилла, 17:51

друг твоего брата что, в бегах?

Кирилла, 17:51

зачем селиться в таком паршивом районе???

Кирилла, 18:04

я не знаю, ходит ли там вообще какой-то транспорт

Кирилла, 18:05

кроме автозаков

Герман издает короткий смешок, а затем стонет и хлопает себя по лбу: он дал Кире адрес, но не потрудился по-человечески объяснить, как туда добраться.

— Никки, ты только посмотри. Случилось чудо! — беззлобно поддразнивает Ян, наблюдая за разительной переменой в настроении Германа. — Он исцелился!

— Отвали, — машинально огрызается тот, сосредоточив все свое внимание на телефоне.

Он в двух словах обрисовывает Кире маршрут, стараясь звучать сдержанно и отстраненно, но не грубо. В его ближайших планах нет ссоры с ней и уж тем более — взаимного бойкота. Им еще многое предстоит вместе, им нужно общаться, однако это не значит, что они должны быть друзьями. Герман намерен уронить планку до «просто знакомые» или что-то в этом вроде. Конечно, не так, как было в начале: тогда Кира, переполненная гневом и скорбью, буквально ненавидела Германа и мечтала разрушить его жизнь, а он... Ну, он раздражался всякий раз, когда она появлялась в его поле зрения, и всячески пытался как-то ее уколоть. Причинить боль, чтобы наказать за то, как она обходилась с ним — жестоко и несправедливо.

(Стыдно признаться, но Герман до сих пор немного обижается на Киру из-за той драки. Он понимает — она расстроилась, разозлилась и все такое. Но можно ведь было разобраться во всем спокойно, а не бить ему морду у всех на глазах!)

Будет разумнее, если они останутся только напарниками. Да. Это наиболее приемлемый статус, который можно присвоить их странным и запутанным отношениям.

Только напарники, и все. Герман легко справится с этим.

Ничего сложного.

Ничего не получится, панически думает он, приближаясь к выросшей посреди пустыря пятиэтажке, где в одной из квартир вот-вот начнется празднование дня рождения его старшего брата.

Кира замечает Германа и его друзей не сразу. Она стоит у подъезда, обняв себя руками, и опасливо озирается по сторонам. По вечерам в этом районе довольно шумно - в основном, из-за пьяных криков и пронзительного лая прикормившихся собак. Услышав шаги, Кира резко оборачивается на звук и с облегчением хватается за грудь. На ее лице расцветает мягкая улыбка.

Герману кажется, что у него сейчас остановится сердце.

Кира выглядит так... Знакомо. Привычно. И в то же время — совершенно на себя не похоже. Запахнув полы тонкого розового кардигана, чтобы защититься от ветра, она свободной рукой машет ему в знак приветствия. Ее волосы, обычно свободно струящиеся по плечам и спине, сегодня завиты в аккуратные маленькие локоны. На веках лежат ненавязчивые блестки нежно-голубого оттенка, губы переливаются полупрозрачным персиковым — наверное, это какой-нибудь бальзам.

Герман мало смыслит в косметике, но вполне способен понять, когда девушки перебарщивают с макияжем. И это точно не тот случай: Кира выглядит идеально. В голову лезут разные глупые сравнения — как мечта, как фея, случайно повстречавшаяся тебе в загадочном лесу, окутанном тонкой паутиной, сотканной из солнца, где в воздухе кружит золотая пыльца, и...

Герман яростно трясет головой, отгоняя сказочные фантазии. Может, еще поэму в ее честь напишешь?! Придурок!

«Подарок супер», — подбадривает Германа Кира, когда они поднимаются по лестнице на четвертый этаж.

«Богдан в штаны наделает от счастья»

Герман выдавливает из себя слабую улыбку и кивает. Должно быть, Кира подумала, что его поганое настроение связано с неутихающими переживаниями по поводу той штуки. Оно и понятно: откуда ей знать, что последние пару дней его мысли крутятся исключительно вокруг нее и их обреченных отношений?

Остановившись напротив нужной двери, Ян решительно звонит в болтающийся на проводе звонок, но его звук тонет в оглушительной музыке, дребезжащей из старых колонок. Следующая попытка также не приносит результатов. Из квартиры доносится заливистый свист и громкое улюлюканье — очевидно, никто из гостей их не слышит.

Быстро оглянувшись на друзей, Ян сжимает кулак и требовательно стучит в дверь, заставив ту жалобно задрожать. Однако и это оказывается не способно привлечь внимание гудящих внутри студентов.

Отодвинув Яна в сторону, Кира протискивается между ним и Никитой и с силой дергает ручку. На удивление, та легко поддается. Дверь со скрипом открывается, и из образовавшейся щели тут же вырывается поток тяжелого горячего воздуха, пронизанного смесью неприятных ароматов из пота, сигарет и переработанного крепкими молодыми желудками спирта.

Кира изумленно моргает и оборачивается на Германа. Тот равнодушно пожимает плечами.

— Наверное, кто-то забыл закрыть за собой, — предполагает он.

Это самое логичное объяснение. И самое вероятное — какими бы крутыми ни были новые друзья его брата, они бы не стали оставлять дверь нараспашку специально. Особенно вечером. Даже если их не пугает возможное вторжение грабителей или кого похуже, то точно должен беспокоить предстоящий визит участкового. Судя по тому, какой в квартире стоит гвалт, бдительные соседи вызовут его очень скоро, не дожидаясь наступления часов тишины. А для ментов открытая дверь — все равно, что для вампиров личное приглашение войти.

Шагнув внутрь, Ян поднимает голову и замирает на пороге. Герман не успевает притормозить и врезается в него, недовольно зашипев:

— Ты чего?!

Помрачнев, Ян коротко кивает на Богдана. Он ввалился в прихожую одновременно с ними, повиснув на шее у какого-то долговязого кудрявого парня. Герман озадаченно хмурится: он никогда раньше не видел этого типа. Что не так?

— Это один из дружков Зубина, — с отвращением поясняет Ян, наклонившись к уху друга.

У Германа перехватывает горло.

— Откуда ты знаешь?

— Полина рассказывала. Он был тогда в «Кишке».

Ян отстраняется и наклоняется, чтобы снять обувь. Герман поджимает губы и яростно стискивает в руке пакет. Что вообще происходит? Почему его брат обнимается с кем-то из шайки Зубина?

— Денис что, тоже здесь? — напряженным голосом интересуется Маршева.

Не разуваясь, Герман сходит с брошенного у двери коврика и принимается ощупывать цепким взглядом толпу, набившуюся в гостиную. В это мгновение Богдан, наконец отлипнув от того парня, бросается к брату и сгребает его в охапку, приподняв над полом.

Отшатнувшись от неожиданности, Кира запинается о наваленную у порога обувь и опасно покачивается. Герман краем глаза замечает это и успевает схватить ее за запястье, предотвращая падение.

— А вот и он! — радостные вопли Богдана режут уши. Герман морщится. Выпустив руку Киры, он упирается ладонями в плечи брата и пытается отпихнуть его от себя. — Мой самый-самый-самый-самый любимый братец на свете!

— У тебя других и нет, — ворчит Герман. — Поставь меня на место!

Опустив его, Богдан треплет брата по волосам и только теперь замечает в его руке пакет.

— Это мне? — нетерпеливо спрашивает он, пытаясь заглянуть внутрь.

Герман с непроницаемым выражением лица протягивает ему пакет. Богдан вцепляется в него, как непоседливый щенок в новую игрушку, и вытаскивает на свет это.

Самую уродливую вязаную жилетку из всех уродливых вязаных жилеток, которые когда-либо приходили в этот безрадостный, серый мир.

Богдан поднимает ее перед лицом. Его глаза загораются от восторга. Жилетка явно великовата ему в плечах и в груди. Вязка слишком крупная, расцветка — слишком яркая и наталкивает на мысль о чудовищном взрыве на фабрике Вилли Вонки. Но Богдан сияет так, будто ему вручили ключи от города, не меньше. Он тут же натягивает обновку поверх невзрачной растянутой тельняшки и поворачивается к стекшимся в прихожую гостям, чтобы похвастаться.

Герман смущенно почесывает нос. Он не ожидал такой бурной реакции и уж точно не планировал краснеть за свой выбор перед друзьями брата.

— Ну как? — с гордостью спрашивает Богдан, крутанувшись вокруг себя. — Хорош подлец?

— Умереть не встать, — бесцветным тоном подтверждает Герман. Он берет брата под локоть и ведет в дальнюю комнату, похожую на спальню. — Надо поговорить.

— Что за секреты? — весело усмехается Богдан, когда Герман запирает за ними дверь на защелку и встает вплотную к нему.

— Когда ты успел снюхаться с этим утырком? — в его голосе звучит обвинение.

Богдан недоуменно хмурится.

— С которым из них?

— Я про Зубина, — цедит Герман сквозь зубы.

— А, — невозмутимо выдает Богдан. — Тем вечером в «Кишке»? Он приехал уже после того, как вы умотали по домам.

— Он сам к тебе подошел?

— Без понятия. Я к тому моменту так налакался, что даже маму не помнил, как зовут, — смеется он. Герман еле сдерживается, чтобы не дать брату затрещину. Он слышал, некоторым это помогает восстановить провалы в памяти. — Ден меня угостил, и мы разговорились. Вроде, было так.

— Угостил чем? — с нажимом спрашивает Герман. И что еще за «Ден»? Можно подумать, они одну портянку на двоих носили!

Игривое настроение Богдана тут же улетучивается.

— Че за допрос? — ощетинивается он.

— Это не допрос. Мы разговариваем, — сдержанно поправляет Герман, а у самого глаза наливаются кровью.

— Не надо делать из меня дебила! Че ты хочешь на меня повесить, а?

— Я ни в чем тебя не обвиняю, — ложь. — Я просто... Я волнуюсь за тебя, — еще одна ложь. Герман убежден, что с Богданом все будет в порядке, даже если он решит стащить бумажник у босса сицилийской мафии.

Но его знакомство с Зубиным точно не было случайным. Этот подонок все подстроил. Он что-то задумал против Германа и его друзей, к гадалке не ходи.

Неужели почуял, что под него копают? Или сам понял, что у него рыльце в пушку, и решил нанести упреждающий удар?

— Волнуешься за меня? — фыркает Богдан. — Что-то я не припомню, чтоб ты так надо мной трясся, когда я разгребал твое дерьмо!

— Что? — не понимает Герман. — Ты о чем?

Богдан потирает большим пальцем нижнюю губу и выразительно играет бровями.

— Ты не мявкнул ни слова против, когда я прикидывался какой-то девкой и переписывался с Деном. Или, скажешь, это не в счет?

— Откуда я мог знать?!

— О, да брось. Ты не так безнадежно туп, чтобы не понять!

— Не понять что? — задыхаясь от бессильной злости, переспрашивает Герман.

— «Скоро лето», — напоминает Богдан, взглянув на брата исподлобья. — Думаешь, это какой-то универсальный шифр? Что-то вроде кода доступа к ядерному чемоданчику или кода Да Винчи?

Герман моргает.

— В смысле?

— Ден придумал эту шутку сам. Клиенты пишут ему: «Скоро лето», когда хотят заказать товар. Ты улавливаешь? Типа, зайчикам пора сменить шубку.

— При чем тут это?

— Как бы я об этом узнал, если бы не был с Деном на короткой ноге? — ровным голосом подсказывает Богдан. — Ты уже тогда догадался, что я знаю больше, чем говорю. Но забил, потому что я был нужен тебе для вашего маленького розыгрыша. Так в чем теперь проблема, а?

Вопрос повисает в воздухе. Герман сглатывает и переминается с ноги на ногу. Да, что-то во всем этом не давало ему покоя, но он ведь не был на сто процентов уверен, что Богдан знаком с Зубиным так близко! Если бы он знал, то...

То что? Ты бы не воспользовался возможностью и отмел идею с Мартовской Лоли? Брехня.

Герман отчетливо осознает — он все равно привлек бы Богдана к расследованию. Тогда что его так покоробило? Почему он злится?

— Ты хотел бы узнать об этом по-другому? — осторожно предполагает Маршева, заметив его внутреннюю борьбу. — Хотел бы, чтобы Богдан рассказал тебе сам?

Шумно выдохнув через нос, Герман прикрывает глаза. Он снова чувствует себя семилетним. Маленьким неуверенным в себе мальчиком, который не нуждается ни в чьем одобрении, но отчаянно жаждет быть кому-то нужным. Жаждет оказаться на первых ролях, а не дожидаться своей очереди за кулисами.

Почему люди ему не доверяют? Почему друзья предпочитают скрывать от него подробности своей жизни?

Почему никто из них не может ему открыться?

— Никаких проблем, — идет на попятную Герман, вскинув руки в примирительном жесте. Богдан скептически приподнимает брови. — То есть, проблема есть, но... Короче, не надо говорить с ним обо мне, ладно?

— Легко, — успокаивает его брат. — Ден понятия не имеет, кто ты такой.

Германа это не убеждает. И дело не в уязвленном самолюбии — даже если Зубин не интересовался его скромной персоной намеренно, он наверняка слышал о трагедии с Маршевой и совершенно точно видел те ужасные посты в «Недолго и несчастливо». Учитывая, что Лера была его клиенткой, Денис должен был позаботиться о том, чтобы полиция не оказалась у него на пороге.

А Герман как раз этим и занимается — он прокладывает путь. Конечно, у него нет цели отправить на скамью подсудимых и Зубина. Но если так случится, это будет побочный ущерб, только и всего.

И Герман готов поспорить на что угодно: при всей своей скудности ума, Денис прекрасно это понимает.

Покинув комнату, Герман сразу отправляется на поиски Киры и довольно быстро находит ее в гостиной. Она сидит на подоконнике балконного окна, свесив ноги, и со скучающим видом наблюдает за танцующей между диваном и телевизором толпой.

Ничего страшного не случится, если он немного побудет с ней. Он ведь должен проверить, не нужно ли ей чего-нибудь, и убедиться, что она чувствует себя комфортно.

Протиснувшись через других гостей, Герман подходит к Кире и только сейчас замечает у нее в ушах наушники.

— Что, не любишь модную музыку? — усмехается он, сев рядом.

Нахмурившись, Кира убавляет громкость и наклоняется к нему.

— Говорю, не любишь модную музыку? — повторяет Герман.

«С каких пор дабстеп считается музыкой?», — отзывается Кира с ироничной улыбкой.

— Не нуди, — смеется Герман. — Я покажу тебе пару хороших вещей.

«По рукам»

«А ты взамен послушаешь это»

Вытащив из уха один наушник, Кира протягивает его Герману и игриво шевелит бровями, будто бросая ему вызов.

— Будешь пытать меня девчачьими песнями? — фыркает он.

«Нет никаких «девчачьих» песен», — возражает Кира.

«Музыка создается для всех»

Не желая превращать это в настоящий спор, Герман берет наушник и вставляет в ухо. Кира прибавляет громкость и кладет телефон между ними.

Это легкая танцевальная песня с узнаваемым, но ненавязчивым мотивом. Немного меланхоличная, навевающая светлую грусть. Ее хорошо будет включить в машине по дороге из того места, где ты только что принял самое трудное, но самое верное решение в своей жизни. Незатейливая мелодия заставит твое разбитое сердце истекать кровью снова и снова, но тут же ободрит тебя, заверив, что, как бы ни было паршиво сейчас, лучшие времена еще впереди.

На припеве Кира начинает пританцовывать, размахивая руками в такт, и одаривает Германа широкой обезоруживающей улыбкой, как бы вопрошая: скажи, звучит здорово? Он неуверенно пожимает плечами и невольно вслушивается в слова. По английскому у него вечно был тройбан, но его способностей вполне хватает, чтобы уловить общую мысль, заложенную в этом гимне переменам и долгожданному освобождению.

Она кричит: «Сегодня вечером я хочу быть, как ты»,

Танцует в ярком свете огней, чтобы забыть, как жестоко с ней обошлись,

Растворяется в толпе, в которой ее никто не знает —

Грустная девочка в полном одиночестве.

Поддавшись окутавшим его чарам, Герман принимается слегка покачивать ногой, следуя ритму. Его взгляд задерживается на лице Киры — расслабленном, почти безмятежном. Кажется, она искренне наслаждается его компанией и тем, что они делают. Герман редко имеет счастье видеть ее такой и очень боится спугнуть возникшую между ними атмосферу непринужденного веселья и спокойствия.

Он так давно не занимался обычными вещами, что уже и забыл, как бывает хорошо просто сесть и послушать музыку вместе с другом.

(В последний момент Герман успел остановить мысль, с бешеной скоростью несущуюся к его воспаленному мозгу, о том, что назвать Киру другом он может с большой натяжкой, а вот любовью всей своей жизни — запросто!)

(Но это, конечно, полная чушь. Не следует воспринимать всерьез слова человека, находящегося под гипнотическим воздействием слащавой попсовой песенки)

Оу, она всего лишь хочет что-то значить,

Найти причину двигаться дальше.

Она клянется, что сегодня

Отыщет смысл продолжать жить.

— Ладно, это было не так уж и плохо, — признает Герман, когда музыка начинает затухать, постепенно подводя к концу песни.

Кира притворно ахает и пихает его в плечо.

«Не так уж и плохо?», — с наигранным возмущением переспрашивает она.

«Да это настоящий хит!!»

Герман смеется и перехватывает ее руку в воздухе, упреждая еще один «сокрушительный» удар.

— Погоди-погоди, ты...

— Экскьюзми моа, — неожиданно вмешивается в их невинную перепалку Богдан, возникнув будто из воздуха. Герман замирает. Улыбка мигом сползает с его лица. Он зыркает на брата, как на надоедливого взрослого, бесцеремонно ворвавшегося в его комнату в разгар очередной битвы между пластиковыми солдатиками. — Могу я украсть даму на один танец?

Кира моргает. Герман отпускает ее руку, вынимает из уха наушник и отодвигается, поджав губы. Он чувствует на себе выжидающий взгляд Богдана, но нарочно игнорирует его. Кира ведь ему не принадлежит. Да, они пришли на тусовку вместе, но не как пара — она вольна сама решать, с кем ей танцевать.

— Я чему-то помешал? — уточняет Богдан, но в его голосе нет ни капли сожаления. Герман надеется, что сумеет силой мысли заставить бутылку в его руках взорваться, и это его отвлечет.

Разумеется, ничего подобного не происходит, и брат никуда не уходит. Он продолжает стоять напротив них, как громадная декорация, которую ни обойти, ни сдвинуть.

— Нет, — сухо бросает Герман. Кира резко поворачивает голову к нему и хмурится.

— Так я могу потанцевать с Кирой? — вкрадчиво интересуется Богдан, наклонившись к брату.

— Я что, ее папаша?! — не сдержавшись, рявкает тот. — Иди и танцуй, сколько влезет!

Маршева, все это время молча наблюдавшая за ними со стороны, изумленно вскидывает брови и наконец подает голос.

— Ты че завелся? — не понимает она.

Герман выхватывает у брата пиво, запрокидывает голову и делает несколько жадных глотков. Смерив его нечитаемым взглядом, Кира выдергивает из уха наушник, с грохотом кладет доску на подоконник, спрыгивает на пол и с улыбочкой принимает поданную Богданом руку.

Смотреть противно.

— Чего он к ней прилип? — ворчит Маршева, заняв освободившееся место рядом с Германом и недовольно наблюдая за тем, как Томилин-старший уводит Киру на импровизированный танцпол.

Допив пиво, Герман грубым движением вытирает губы и отставляет бутылку в сторону. Какой же он все-таки жалкий. Закомплексованный неудачник, который только и может, что беспомощно смотреть, как приглянувшаяся ему девушка танцует с другим.

Ты ведь все для себя решил, напоминает Герману внутренний голос. Ты сам ее оттолкнул, сам отпустил с Богданом, а теперь злишься, что ее мир не вертится вокруг тебя?

— Думаешь, так будет лучше? — дрожащим от гнева голосом спрашивает он, кивнув на эту сладкую парочку.

Маршева озадаченно хмурится.

— Как — так?

— Ты сказала, что у нас с Кирой нет будущего, — почти рычит Герман, прикрыв рот локтем, чтобы никто не подумал, будто он спорит сам с собой. — А у них? У них оно, значит, есть?!

— Я этого не говорила, — спокойно возражает Лера.

— Ну, что-то я не вижу, чтобы ты хоть как-то пыталась этому помешать!

— Герман, я...

— Пошла ты, — выплевывает он и спрыгивает с подоконника. — Ты просто лицемерка, понятно? Вот ты кто.

Лера открывает рот, чтобы ответить, но Герман отмахивается от нее и бросается прочь, намереваясь провести остаток вечера на кухне в обнимку с бутылкой чего-нибудь покрепче.

Ему все это не нужно. Он вообще не хотел в это ввязываться! Если бы на него так не давили, он бы давно уже сбежал. Поселился бы на каком-нибудь необитаемом острове и стал отшельником.

Но вместо этого он вынужден разбираться с чужими проблемами и каждый день мириться с последствиями чужих решений!

Ну когда же, когда наступит моя очередь выбирать?                         

От автора: песня, которую слушают Герман и Кира: Animal Sun — girl in blue