Глава одиннадцатая. Девушка-С-Неопровержимыми-Уликами

           Прежде всего, Ян просто пытался быть полезным.

После того, как у Исаевой случился приступ прямо посреди лекции, он старался ни на минуту не выпускать Полину из виду и подмечать все перемены в ее состоянии, которое с каждым днем становилось все хуже и хуже. Грань между искренним участием и навязчивым преследованием медленно стиралась, но Миронов сдерживался изо всех сил, чтобы не пересечь ее окончательно. Он корил себя за то, что, как ему казалось, нагло пользовался уязвимостью Исаевой, ведь из-за непрекращающихся кошмаров и бессонницы у нее не оставалось сил сопротивляться проявлениям его заботы. В то же время Ян понимал — ей нужна помощь. И, раз уж Полина уже подпустила его к себе, было бы подло отвернуться от нее в самый тягостный момент.

Столкнувшись с подобным впервые, — он никогда раньше не видел настоящих психозов, — Ян учился всему потихоньку, интуитивно. Заметив, что Полину напрягают его внезапные появления, решил немного ослабить напор, чтобы дать ей привыкнуть к его присутствию. Для этого он завел маленький ритуал — встречать ее после занятий. Поначалу Исаева не глядя приносилась мимо него, как смертоносный вихрь, и даже не утруждала себя тем, чтобы ответить на его ободряющее: «До завтра!». Но потом начала задерживаться, чтобы перекинуться с Мироновым парой бессмысленных фраз, и однажды разрешила проводить себя до машины. Правда, такое везение ему выпало только раз.

В универе они почти не разговаривали — после провального свидания в прошлую субботу Ян не был уверен, что ему позволено подходить к Полине на людях. Однако он не прекращал прилагать усилия, чтобы это исправить.

Первым неуверенным шажком к примирению — неприятно это признавать, но Томилин был прав: они отвратительно разругались — стали записки. Ян писал их в течение дня, складывал оригами и незаметно подкладывал Полине на парту или в сумку. Она не выбрасывала его скромные поэмы, но и не читала.

По крайней мере, Миронов так думал.

— Сложи его заново, — неожиданно попросила Исаева, выловив его в коридоре на перемене между второй и третьей парами.

Она требовательно протянула ему кусок желтой бумаги, аккуратно развернутый по линиям сгиба, и стала ждать, скрестив руки на груди. Ян недоуменно захлопал глазами. Он сделал их столько, что уже не помнил, какая именно это была фигура.

— Слон, — уловив его замешательство, подсказала Полина.

Ян заторможено кивнул и перевернул бумагу.

«Тебе необязательно терпеть», — гласила записка.

Он написал ее одной из первых, когда заметил, как тяжело Исаевой стала даваться учеба. Она не могла сосредоточиться на занятиях и постоянно трясла ногой под партой, будто хотела сбежать, но силой воли удерживала себя на месте. Преподаватели — все, кроме Мухи — ужасно раздражались и без конца одергивали ее, требуя сесть, наконец, смирно. После каждого замечания Полина ненадолго успокаивалась, но вскоре снова начинала дергаться, как на электрическом стуле.

Наблюдать за тем, как она мучается, было невыносимо. Но хуже всего то, что Ян никак не мог сообразить, что стало причиной такого внезапной метаморфозы. А следовательно, не был способен на это повлиять.

Все, что было в его силах, — передать ей несколько обнадеживающих записок с намеком: они не могут тобой управлять. Мозгов не хватит. Ты обязательно со всем разберешься. Но не позволяй кому-то заставлять тебя проходить через то, чего ты не заслуживаешь.

Сложив оригами, Ян с гордой улыбкой вручил его Полине обратно.

— Как его назовешь? — шутливо спросил он.

Полина нахмурилась.

— Это фигурка из бумаги, — напомнила она таким тоном, будто услышала самую большую глупость на свете. — Никто не дает им имена.

Ян заметно стушевался.

— Ну да, — пробормотал он, опустив глаза. — Точно.

Полина посмотрела на него долгим внимательным взглядом. Покрутила бумажного слоненка в руках, погладила его шероховатую спинку. И заговорила:

— Мне нравится желтый.

Ян с надеждой вскинул голову.

— Мне тоже, — признался он.

Полина помолчала. Спрятала оригами в сумку и нервно повела плечом.

— Ладно, — вздохнула она. — Увидимся.

Увидимся.

Ян вцепился в это слово, как голодающий в ломоть хлеба. Он прокручивал их разговор у себя в голове снова и снова, и с каждым разом находил все больше вещей, которые, по его мнению, были похожи на хороший знак. Но самое главное — это «увидимся», брошенное не вскользь, как обычно бывает, когда нужно что-то сказать на прощание, а прозвучавшее, словно приглашение.

Ян был полон твердой решимости увидеться с Полиной в тот же вечер, и не просто поболтаться на улице. Он все спланировал.

Лишившись волейбола, Полина, и без того вялая и потерянная, совсем расклеилась. Ян ничего в этой игре не смыслил, но мяч бросать умел. Сверившись с расписанием Исаевой, он стащил один из подсобки спортивного центра, выбежал на улицу и, обогнув здание университета, со второй попытки нашел нужное окно на первом этаже.

Полина сидела за последней партой и с отсутствующим видом смотрела прямо перед собой. Ян написал: «Я кое-что нашел. Но не знаю, что с этим делать. Не посмотришь?». Прочитав сообщение, Полина недоуменно поморгала и отложила телефон. Приподнялась на стуле, мельком оглянулась. И заметила на улице Миронова. Он помахал ей и попытался крутануть мяч на одном пальце, но сразу же его уронил.

Исаева открыла рот от удивления и схватила телефон. «Ты украл мяч?!», — не поверила она.

Ян с игривой улыбкой пожал плечами. «Возможно», — не стал отпираться он.

Отпросившись якобы в туалет, Полина выскочила из кабинета, шепнув Карине, чтобы та забрала ее вещи, и вышла на улицу. Ян увел их подальше, на парковку, и кинул ей мяч.

— Сколько раз ты можешь его набить? — поинтересовался он с вызовом в голосе.

Полина любовно провела пальцами по мягкой коже.

— Минимум пятьсот.

— Да ладно, — засомневался Ян.

— Я играла в волейбол в школе. Ездила на областные соревнования. Я лучшая в нашей бесполезной команде, — кивнув в сторону университета, хмыкнула она и резко, без предупреждения швырнула мяч в Яна. Тот с глухим стуком ударил его в грудь. Миронов отшатнулся и от неожиданности вцепился в мяч двумя руками. — А ты?

— Я хожу на баскетбол, — напомнил он, стараясь сохранить невозмутимость. В районе солнечного сплетения слегка ныло.

Полина хохотнула.

— Ты ходишь на физру, а не на баскетбол. Есть разница.

— Хорошо-хорошо, — согласился Ян. Уголки его губ приподнялись. — Тогда покажи мне класс.

Чтобы не попасться никому на глаза, они покинули университетскую парковку и укрылись в соседних дворах, на пустой детской площадке, где не было ничего, кроме лабиринта из старых цветных покрышек, наполовину зарытых в землю, и покосившихся качелей. Полина по локоть закатала рукава блузки глубокого зеленого цвета, в тон ее глазам, подбросила мяч, сложила руки замком, шире расставила ноги и приготовилась бить.

Ян не мог перестать на нее смотреть.

Он никогда не стыдился своих чувств к Полине, несмотря на то, что его друзья считали ее заносчивой стервой и гадиной. Кроме того, он знал, что это, в сущности, правда. Но люди не бывают все время только плохими или хорошими. У Исаевой много граней, и Ян нашел, что полюбить, почти в каждой из них.

Они переписывались почти весь прошлый год. Оказалось, Полина ненавидит своего отца-тирана и с нетерпением ждет, когда ее младшей сестре исполнится восемнадцать, чтобы забрать девочку к себе. Она мечтает снять для них двухкомнатную квартиру в центре города, обязательно с дверьми. В родительском доме уединиться было невозможно — закрытые двери воспринимались отцом как оскорбление. В конце концов, он снял их с петель, лишив личного пространства обеих дочерей. От них требовалась безоговорочная покорность и блестящие успехи во всем, за что бы они ни брались. Так, из Полины отец сделал спортсменку и золотую медалистку, а из ее сестры растит гениального инженера.

Помимо этого, Ян узнал, что Исаева бегло говорит на английском. В младших классах ее одноклассницы (и она сама) безумно фанатели по одной американской поп-певице, и Полина переводила ее песни — оформляла их в виде коллажей и дарила девочкам.

А еще у нее есть татуировка. Где именно, она не призналась, но упомянула, что сделала ее в восьмом классе струной от гитары и страшно об этом жалеет: просто чудо, что в ходе кустарной «операции» ей ничего не занесли! Да и рисунок получился уродливым и почти сразу расплылся. Ян обомлел от ужаса и спросил, зачем. Вдаваться в подробности Полина не стала. Сказала, что это был прощальный подарок от близкого человека. Миронов мысленно осудил ее: ничего себе подарочек, она ведь могла умереть! Но написал только: «В следующий раз запишись в нормальный тату-салон».

Конечно, ничего из этого не делает Исаеву ангелом. Однако, прекрасно осознавая риски, Ян все равно сдался охватившей его эйфории от общения с ней. Робкое восхищение быстро переросло во влюбленность, которая полностью заполонила его разум. Полина виделась ему самой умной, внимательной, чувственной и красивой девушкой в мире.

И глядя на то, как она с горящими глазами ловко набивает мяч, Ян не мог поверить, что это правда происходит. Его переполняла непомерная гордость и какая-то наивная мальчишеская радость, ведь он не только добился внимания девушки, о которой мечтал, но и сумел вдохнуть в нее хотя бы капельку жизни. После приступа это был первый раз, когда Полина улыбалась, а не корчилась от боли.

— Пятьсот! — объявила она и взяла мяч в руки. Ее щеки раскраснелись, на лбу выступил пот. — Говорила же.

Ян примирительно выставил ладони вперед.

― Признаю: ты спец.

Полина засмеялась. Поднесла мяч к щеке и игриво пошевелила бровями.

Миронов отшатнулся и широко распахнул глаза.

— Только не говори, что теперь моя очередь, — с притворным ужасом выдохнул он.

— Если расплачешься, я больше никогда с тобой не заговорю, — со смешком пообещала Исаева и бросила ему мяч.

Свой трофей Ян так и не вернул на место — побоялся, что попадется кому-нибудь из преподавателей, поэтому отдал его на сохранение Полине, взяв с нее честное слово разобраться с этим маленьким недоразумением, когда она снова начнет ходить на тренировки. Исаева намек поняла и поблагодарила его за утешительный приз, умолчав, что у нее дома есть целых три волейбольных мяча — фирменных, из хорошей кожи.

Об этом Ян узнал гораздо позже.

В пятницу Полина не появилась в университете. Он все утро был сам не свой от волнения и написал ей кучу сообщений, но ни на одно не получил ответа. В конце концов, Ян устал ждать. Предупредив Германа и Никиту, он ушел после первой пары, чтобы проведать Исаеву. Точного адреса у него не было, только улица и номер дома — выдавать остальное Береева наотрез отказалась.

В надежде застать Полину Ян первым делом рванул туда. И не прогадал. Подойдя к дому, он написал ей, что приехал, и какое-то время слонялся во дворе, нервно считая минуты до поступления дальнейших инструкций. К удивлению, Исаева любезно скинула ему код от домофона и номер квартиры, предупредив, что входная дверь открыта, просто нужно посильнее дернуть ручку. Яна это удивило: неужели она не запирается, когда находится дома одна? Но лишних вопросов он решил не задавать.

— Полин? — негромко позвал Миронов, зайдя в квартиру.

Оглянувшись, он застыл на пороге. Внутри оказалось ужасно неуютно. Все вокруг буквально кричало: «Здесь живет папина дочка — разворачивайся и проваливай, жалкий оборванец!».

Ян шумно сглотнул и нехотя отпустил дверную ручку. Он вырос в достатке, его отец хорошо зарабатывал и обеспечивал семью всем необходимым. Они каждый год летали отдыхать заграницу, отмечали праздники в ресторанах. Ему никогда не приходилось донашивать одежду за детьми друзей родителей или довольствоваться пиратскими копиями популярных компьютерных игр. Но их дом не выглядел как музей. А у Полины так оно и было: свежий евроремонт, бесформенные статуэтки на полках в коридоре, — современное искусство, мать его — двери с мелкой резьбой (наверняка на заказ), причудливые люстры, будто украденные из средневекового замка, и гладко причесанные пушистые ковры.

Невольно напрашивалась мысль о том, что для родителей Полина — просто красивая куколка, которой нужна соответствующая коробка. Дорогая, но безликая.

— Принеси молоко с кухни, — капризным голосом попросила она, по-видимому, из спальни.

Ян разулся, аккуратно отставил кроссовки в самый угол и двинулся прямо по коридору. На кухне царил беспорядок, какой обычно бывает после шумных тусовок: стол был завален засохшими объедками и мусором, а на полу валялись три пустые бутылки водки. Ян медленно вытащил из надкусанного куска пиццы окурок и брезгливо поморщился: ну вот, теперь Полина еще и закурила! Выбросив его в урну под раковиной, он взял из холодильника открытую коробку молока и пошел в ее спальню.

Исаева лежала на огромной двуспальной кровати, завернувшись в одеяло, как в кокон, и пялилась в телевизор. Шел какой-то ужастик, звук был отключен.

— Отвратительно, — прокомментировал Ян, опустившись на пол. На экране бедолага — судя по всему, главный герой — отпиливал себе ногу ножовкой.

Полина высунула руку и забрала молоко.

— Женишься — поймешь, — хрипло отозвалась она, нехотя выбираясь из своих «доспехов».

Ян мельком взглянул на нее и обомлел. Исаева была одета так, будто собиралась выйти из дома, но в последнюю секунду передумала — розовая блузка, застегнутая до горла, синие джинсы, твидовый пиджак бежевого цвета и... туфли. Ян заметил, как из-под одеяла на миг показалась шпилька.

Свесившись с кровати, Полина достала недопитую бутылку водки и щедро плеснула туда молока.

— Тебя вырвет, — с тревогой сообщил Ян.

— Больше разбавить нечем, а у меня похмелье.

— Надо было сказать мне. Я бы что-нибудь купил.

— Надо было.

Полина отпила и скривилась.

— Прокисло.

Мотнув головой, Ян отобрал у нее бутылку.

— Что с тобой происходит? — мягко спросил он, положив локоть на кровать.

— Смываю грехи, — туманно отозвалась Полина и рухнула на спину. — На меня наконец обрушилась кара небесная или типа того.

— То есть? — нахмурился Ян, убрав бутылку с глаз.

— Помнишь, Томилин сказал, что я засовывала Маршевой в сумку использованные тампоны?

— Д-да.

Полина тяжело вздохнула и уронила одну руку на лицо.

— Это неправда.

Ян заметно приободрился.

— Конечно! Я так и думал, что...

— Я макнула его в ее чай.

Что?

— И она его отхлебнула. У Карины есть видео.

Желудок Яна сжался. Его затошнило.

— К-как... — запинаясь, пробормотал он и до побелевших костяшек сжал изголовье кровати.

Полина напряженно свела брови к переносице, будто силилась вспомнить.

— Мне показалось это очень символичным, — заговорила она. Ее голос звучал немного обиженно. — Окропить испорченную деву кровью... Или как там?

Ян молчал. Он понятия не имел, как и где там.

— Короче, я пыталась показать Маршевой, этой шлюхе, ее место. Хотела разослать видео всему универу, даже название придумала: «Кровавая Мэри» для нищих потаскух», но пересмотрела его и передумала. То, что она пила этот чай, знали я, Карина и пара девчонок из команды. Я предложила Маршевой сделку: мы никому не говорим о том, что случилось, а она кладет в свою сумку этот тампон и вытаскивает при всех. Ну, дальше ты знаешь, как было.

Договорив, Полина вытащила из-под одеяла пачку сырных чипсов и закинула пару штук в рот, безразлично уставившись в телевизор.

Ян не мог дышать. Он помнил, как все было.

Это произошло на одной из лекций Мухи в первом семестре. На дворе стояло начало ноября. До звонка оставалось десять минут. Маршева вошла в аудиторию под руку с Макаровой, они сели где-то на «камчатке». Внезапно раздался оглушительный визг, за ним — грохот. Ян обернулся и увидел, как Лера в ярости вытряхивала содержимое своей сумки на парту Исаевой. Береева, сидящая рядом, вскочила на ноги и набросилась на однокурсницу с возмущенными воплями, пытаясь оттолкнуть ее. У всех на глазах окровавленный тампон выпал из вещей Маршевой и чуть откатился в сторону. В кабинете воцарилась мертвая тишина.

И тут кто-то выкрикнул:

— Маршева, у тебя затычка выпала!

Все засмеялись. Громко и зло. У Леры брызнули слезы из глаз. Она обвела однокурсников взглядом, полным бессильной ненависти, безмолвно вопрошая: «За что? За что?!», и быстрым шагом покинула аудиторию. Макарова дрожащими руками собрала ее сумку и выбежала следом.

Герман, казалось, не придал этому инциденту никакого значения. Ян ткнул его локтем и приподнял брови, мол, что скажешь?

Друг пожал плечами.

— Маршева сама напросилась, — прохладно бросил он и отвернулся.

Но Лера не сделала ничего, чем могла бы заслужить подобное. Ян содрогнулся, осознав, что в тот день она прекрасно знала, какое ее ждет унижение. Руководствуясь якобы благими намерениями, Исаева поставила ее перед заведомо нечестным выбором, и Маршевой пришлось выбирать, чтобы спасти жалкие остатки своего достоинства.

На экране появился главный злодей. Все это время он притворялся трупом и хладнокровно наблюдал за своими жертвами. А между тем, один из мужчин, запертых в комнате, своими руками откромсал себе ступню, только бы выбраться из западни!

— Полин, — прохрипел Ян. — Ты... Ты ведь понимаешь, что обошлась с Лерой... Мягко говоря, дерьмово.

Не отрывая глаз от телевизора, Исаева кивнула и зачерпнула горсть чипсов.

— Ага.

— Жить с таким грузом... Непросто.

Полина раздраженно вздохнула. Все ее показное безразличие вдруг улетучилось. И даже похмелье вроде как отступило.

— Я знаю, — ее голос надломился. Ян прильнул ближе. — Я думала, что справлюсь с этим. Сделаю мемориал, организую поминки — и все пройдет. Я думала, что простила себя. Но... — она запнулась. Резко направила взгляд в потолок. Поморгала. — Но это чувство... Никуда не ушло. Чувство, что я виновата, что я задолжала ей.

Ян поджал губы. Он ненавидел себя за то, что собирался сказать.

— Я тоже это чувствую, — прозвучало вполне искренне. Полина повернула голову к нему. — Поэтому пытаюсь помочь. И ты тоже можешь.

Они замерли и посмотрели друг на друга. Но момент был разрушен — у Яна внезапно зазвонил телефон.

Увидев на дисплее имя Германа, он досадливо поморщился, прежде чем взять трубку.

— Ты почему звонишь?

Полина закатила глаза и сбросила одеяло.

— Нигде от этого урода не спрячешься, — недовольно пробормотала она, вскочив с кровати.

Прижав телефон к уху, Ян тоже встал и, не зная, куда себя деть, начал неловко переминаться с ноги на ногу. Полина подошла к стоящему у стены трехстворчатому трюмо и резко выдвинула один из ящиков.

У Яна затрепетало сердце. Как он не заметил раньше?

Рядом с неподвижным зеркалом на туалетном столике сгрудились оригами, которые он старательно складывал всю неделю: белый журавль с кривым клювом (Миронов помнил точно — он сделал его идеально ровным, как под линейку), красная белка с одним ухом (он может поклясться: их было два!) и другие бумажные звери.

Возглавлял эту банду, конечно же, желтый слоненок. Тот самый, которого ему пришлось экстренно реанимировать после постороннего «хирургического» вмешательства.

Что ж. Это еще один хороший знак. Нет, просто замечательный!

— Обязательно, — буркнул Ян вместо прощания и завершил звонок.

Он взглянул на Полину. Та с уверенным видом стояла перед ним, протягивая сложенный пополам тетрадный лист.

— Это...

— Не разворачивай. Просто отдай Томилину, — перебила она.

Ян покачал головой и мягко взял ее ладонь в свою. Полина вздрогнула, но на этот раз руки не отняла.

— Так не пойдет. Ты оказываешь Герману огромную услугу, и он должен сказать тебе спасибо в лицо.

— А откуда он знает это слово? Ты научил? — хмыкнула Полина.

Ян поддержал шутку улыбкой.

Собрались они быстро. В основном, потому что Исаевой было глубоко наплевать, как она выглядит. Она даже переодеваться не стала, только захотела сменить туфли на что-нибудь более удобное.

Распахнув довольно вместительную кладовку в конце коридора, Полина включила внутри свет и вытащила какую-то коробку. Та с грохотом упала на пол.

Вздрогнув от резкого звука, Ян вскинул голову, случайно заглянул в слабо освещенную комнатушку и разочарованно сглотнул.

Конечно, дебил, у нее дома хранятся волейбольные мячи. Она же спортсменка!, мысленно упрекнул себя он.

— Закажешь такси? — натягивая кроссовки, попросила Полина.

Ян кивнул и полез за телефоном.

Само собой, за список, о котором Герман так умолял, он ее так и не поблагодарил. Наоборот — повел себя, как псих. Накричал ни за что, махал руками. Ян думал, прибьет друга на месте, но сдержался. Гораздо важнее было успокоить Полину.

Выскочив в коридор, он догнал ее и, схватив за запястье, развернул к себе.

— Прости меня. Томилин придурок, и...

Полина резко выдернула руку. Ее грудь тяжело вздымалась от гнева.

— Вы хоть понимаете, чего мне это стоило?! — рявкнула она. — Я рискнула всем, чтобы достать этот сраный список! Если Денис узнает, что я предала его, он от меня мокрого места не оставит!

— Во-первых, ничего подобного, — невозмутимо возразил Ян. — Он к тебе на километр не подойдет, я обещаю. Во-вторых, — он медленно потянулся к Полине и попытался коснуться ее локтя, но она тут же отпрянула. Миронов осекся. Шаг вперед, два назад. — Во-вторых, я все понимаю. И Герман тоже. Если список настоящий, то...

— Если?! — взорвалась Исаева. — Что значит «если»? Миронов, у тебя все в порядке с головой?!

Ян попятился и беспомощно вскинул руки. Да что ж за день сегодня такой?!

— Я имел в виду, если в нем есть тот, кто нам нужен, тогда...

Полина нервно засмеялась.

— А кто вам нужен? Кто? — вцепившись пальцами в спутанные волосы, она беспокойно заходила туда-сюда. — Сами придумали какой-то заговор, сами в него поверили. Это просто нелепо!

Ян вздохнул. Он слабо представлял, как объяснить то, чего не до конца понимает сам.

— Вся эта история... очень запутанная. Но мой лучший друг втянул меня в нее, и я... Я хочу разобраться. Герман ведь не выдумал себе преследователя. Ты и сама видела, на что способен этот отморозок.

Полина остановилась и сложила руки на груди. Взглянула на Яна в упор.

— Да что он такого сделал? Сказал правду? — усмехнулась она. — Этот, как ты его называешь, отморозок, похоже, единственный человек, который действует в интересах Маршевой, пока вы выворачиваете все наизнанку!

— Это не так, — запротестовал Ян. Но аргументов в свою пользу привести не смог — Полина и без этого знает слишком много. Он уже разболтал ей то, о чем они с Германом договорились молчать. — Поверь мне. Все совсем наоборот.

Полина устало потерла глаза.

— Ладно. Без разницы. Как бы там ни было, вы получили, что хотели. Теперь-то оставите меня в покое?

Ян замер. Его лицо вытянулось от удивления.

— Ты... — ошеломленно выдохнул он. Полина стояла непоколебимо. — Ты думаешь, я с тобой только ради этого? — последнее слово прозвучало, как плевок: небрежно и с едва уловимой ноткой пренебрежения.

Исаева дернула плечом.

— А разве нет? — невозмутимо переспросила она.

Ян растерялся. Конечно, тогда, в клубе, он подошел к Полине с конкретным вопросом — это было частью их с Германом плана, но ведь Миронов использовал это как предлог, чтобы заговорить с ней. Наличие вполне определенной цели придавало ему смелости. Томилин хотел, чтобы Исаева доверилась Яну, из личных, корыстных соображений, и Ян стремился к тому же, однако по другой причине.

В конце концов, он и раньше оказывал Полине знаки внимания. Звал на Зимний бал. Неужели она забыла?

Ян хотел было пуститься в долгие разъяснения, но вдруг понял, что это ни к чему. Ничто не сработает лучше, чем простая честность.

— Ты мне нравишься, — признался он. Полина вздрогнула, ее глаза расширились. Губы взволнованно приоткрылись. — Я готов быть рядом с тобой в любые дни. Я не боюсь увидеть Плохую тебя и не хочу все время тусоваться с Хорошей. Мне не нужна только золотая медалистка, рекордсменка, примерная дочка, старшая сестра-героиня, «первая леди» университета, легендарная хозяйка вечеринок... Или, как убежден Герман, Девушка-С-Неопровержимыми-Уликами. Мне нужна просто Полина.

Ян сотню раз представлял перед сном, как скажет это. Думал, что будет робеть, как школьник. Покраснеет, начнет запинаться и мямлить. Но на деле это оказалось гораздо проще. С каждым словом он становился все увереннее. Голос не дрогнул, взгляд не блуждал, а был направлен в одну точку.

В испуганные глаза напротив.

Полина выслушала его, но ни падать в объятия, ни бросаться прочь не торопилась. Она словно оцепенела.

Ян терпеливо ждал.

Наверное, многовато откровений для одного дня.

— Не надо, — едва слышно пробормотала Полина.

— Что? — переспросил Ян, подавшись вперед.

Ее лицо исказила гримаса боли.

— Не надо было этого говорить, — повторила она громче, внезапно впав в ярость. — Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы я чувствовала себя виноватой еще и за это?!

Ян озадаченно потер лоб. На него вдруг накатила страшная усталость. Складывалось ощущение, будто они стоят в этом коридоре уже целую вечность.

— Ты расстроена и злишься, я понимаю. Нам необязательно обсуждать это прямо сейчас.

— Ты невыносим! — застонала Полина, всплеснув руками. — Такой весь из себя замечательный, аж тошнит!

— Ну, прости, что я не мудак, — вяло усмехнулся Ян.

В эту минуту Миронов чувствовал себя абсолютно беспомощным. Не было слов, которые он мог бы сказать, чтобы утешить Полину или хотя бы не вывести ее из себя окончательно. Все било мимо. В копилку к Катастрофе на Первом Свидании добавилось еще и Кошмарное Признание.

Так что Ян смирился и сдался. Молча проводил Исаеву на улицу, вызвал такси, натянул улыбку и энергично помахал машине вслед.

Полина даже не оглянулась.

Каким же жалким он выглядел. Герман ни за что не позволил бы какой-то девчонке так с собой обращаться.

К вечеру настроение Полины, видимо, улучшилось. Она написала Яну сама и извинилась за свою резкость.

Текст был таким: «Я не хотела быть грубой. Твои слова меня ошарашили, если честно. Ты знаешь, я бросила Дениса, но это было нелегко. Я не уверена, что готова к чему-то новому. Но я думаю, что мне тоже нужен просто Ян. Если ты не против»

И Ян не смог ей отказать.

Он с самого начала знал, что у них не будет, как в фильмах. «Я тебя люблю» ничего не решит. Порой Полина подавала ему весьма ясные сигналы, но почти сразу дергала рубильник обратно, будто не веря, что заслуживает лучшего, чем Зубин.

Но кое-что Ян уловил точно. Полина отчаянно жаждет, чтобы за нее боролись. Боролись так, как никогда не хватало мужества сражаться ей самой.

После долгожданного перемирия Полина вдруг начала интересоваться Германом и его делами. Она охотно рассказала все, что знала о списке клиентов своего бывшего парня, и потребовала взамен честного ответа на вопрос, чем Томилин и Макарова заняты прямо сейчас. Ян уступил, и от услышанного у нее волосы встали дыбом. Это ж надо было додуматься — подкараулить Козлову в душе и заставить крутиться, как на подиуме, в чем мать родила! Хорошо еще, Томилин догадался попросить об этом Киру, а не поперся в женскую душевую сам.

Однако их план сработал, и этот факт немного умерил Полинин пыл. Она была шокирована новостью, что Рита колола себе какую-то дрянь, и совершенно отказывалась ее понимать. Ну, разбежалась ты с каким-то стариком, и что? Он не сегодня завтра коньки отбросит, а тебе еще жить и жить! Как ты будешь оправдываться перед будущим мужем, когда он увидит шрамы? Притворишься диабетиком?! Это немыслимо!

Ян пожал плечами. В его голове все это тоже не укладывалось. Но долго рассуждать о мотивах Козловой у них времени не было. Расследование наконец сдвинулось с мертвой точки, и пришла пора засесть за список Зубина, чтобы очертить круг возможных подозреваемых.

Вот, что они знают наверняка: у Маршевой был тайный любовник. Германа с Кирой преследует какой-то псих.

Остальное — только догадки.

В четверг Ян уговаривает Германа дать Полине шанс и позволить ей присоединиться к их команде. Пусть она не знает настоящих имен людей из списка, зато точно в курсе всех сплетен. Так, если бы они сразу спросили ее, кто такая Мартовская Лоли, им не пришлось бы пугать ни о чем не подозревающих людей, отлавливая тех голышом. Переступив через себя, Герман соглашается: Маршева, конечно, тоже хороша во всем, что касается подглядывания за другими, но при жизни она была изгоем, так что в ее версии тех или иных событий может не доставать важных деталей. А перед Исаевой все двери открыты. Половина девчонок ее боится, а потому старается обходить стороной, но другая половина видит в ней непререкаемый авторитет, почти идола, и чуть что бежит в слезах за советом. Большая часть девичьих откровений им наверняка не пригодится, но среди нескончаемых жалоб на неблагодарных парней вполне может обнаружиться что-нибудь полезное.

— Ты хотя бы намекни, чего от меня ждешь, — раздраженно бросает Полина, когда Герман сует ей в руки список.

На часах половина восьмого. Они запираются в их комнате в общежитии и занимают привычные места. Кира устраивается на кровати Германа, Маршева — на тумбочке. Ян сидит на своем нижнем ярусе, припав спиной к стене, Полина — у него между ног, облокотившись на его грудь.

Впервые на тайное собрание попадает и Никита. Выдвинув стул, он присаживается на самый край и кладет ладони на колени, будто пытаясь занимать как можно меньше пространства. Оно и понятно — сегодня компания собралась еще страннее, чем обычно. Едва ли кому-то из присутствующих хочется здесь быть.

— Я хочу, чтобы ты внимательно на него посмотрела и сказала, кто гипотетически мог бы быть парнем Маршевой, — терпеливо объясняет Герман, нависнув над Полиной.

— Я тебе что, экстрасенс? — фыркает она. — Да кто угодно!

— Он должен вести себя, как одержимый псих. Иметь пунктик на контроль и вескую причину, чтобы скрывать отношения, — загибая пальцы, перечисляет Герман. — У него может быть своя квартира или, не знаю, гараж? В общем, укромное место для утех.

Полина скептически выгибает бровь.

— Томилин, кто угодно, — с нажимом повторяет она и вздергивает руку со списком, чтобы держать его перед глазами. — Вот например! Ты знаешь, кто такой «Кавалер ордена Кунилингуса»?

Макарова издает беззвучный смешок.

Герман морщится и отрицательно мотает головой.

— Это Костик. Костик Сычев, — деловым тоном поясняет Полина, глядя на Томилина исподлобья. — Он клянется, что делал это пятнадцати разным девчонкам.

— Серьезно? — удивленно переспрашивает Ян, подавшись вперед.

Полина смеется. Ее горячее дыхание с запахом вишневых леденцов оседает на его щеке.

— Да прям. Алина, которая Грозная, как-то попросила его сделать и ей, а он взял и просто напускал туда слюней.

— Откуда ты знаешь? — настороженно уточняет Герман.

Полина перестает веселиться. Ее лицо принимает серьезное выражение.

— Я не знаю. Я угадываю, как ты и просил.

— Так легко? С первой же попытки? — сомневается он.

— Тебе нужна помощь или нет?

Герман поджимает губы и выставляет ладони вперед, мол, ладно-ладно, продолжай.

— Не скажу, что Костик... неуравновешенный или типа того. Но однажды он запер кое-кого — не Маршеву — в своей комнате и заставил ее танцевать голой три часа подряд.

Слова Полины повисают в воздухе. В комнате воцаряется гнетущая тишина. Герман невольно оглядывается на Макарову и тяжело сглатывает, заметив, как она побледнела. Он надеется, что Кира прямо сейчас не представляет себя на месте этой униженной девчонки, но что-то подсказывает ему — именно это она и делает.

— К чему я веду, — дав остальным время переварить услышанное, вновь заговаривает Полина. — Все парни в этом списке — отмороженные придурки. Придется трясти каждого.

Герман пятится и бессильно падает на свою кровать. Кира ободряюще похлопывает его по плечу, мол, все не так уж и безнадежно.

— Это же человек десять! — стонет он. — Мы столько времени убили, только чтобы узнать, что Козлову бросил какой-то старпер, и...

Полина резко упирается ладонями в бедра Яна и садится ровно.

— Кто тебе это сказал?

— Кто сказал мне что? — не понимает Герман.

— Про Риту. Кто тебе сказал, что все было так?

Герман бросает беглый взгляд на Маршеву. Та неуверенно пожимает плечами.

— Слухи ходят, — осторожно говорит он.

— Это полный бред, — усмехается Полина. Наконец они зашли на ее поле. — Мистер Гумберт ее не бросал. Это она его бросила, когда узнала, что он трахает другую.

Герман и Кира озадаченно переглядываются.

— Мистер Гумберт? — переспрашивает он.

«Другую студентку?», — интересуется она.

Полина закатывает глаза.

— Томилин, если не читаешь книги, то хотя бы иногда смотри телик, — издевательски советует она и поворачивается к Кире. — Да. Оказалось, папочка постоянно ей изменял. Она узнала об этом случайно — увидела у него чужие голые фотки.

Герман замирает. У него перехватывает горло. В ушах начинает стучать кровь. Он моргает и, как в замедленной съемке, опускает вмиг ставшие ватными руки по бокам, чтобы вернуть себе ощущение связи с реальностью.

Кира с встревоженным видом наклоняется к нему.

«???», — быстро пишет она на доске.

— О-откуда у с-старика с-столько си-ил, чтобы... — внезапно подает голос Никита. Сжав одну ладонь в кулак, он громко хлопает по нему ладонью, имитируя пошлый звук. Маршева вздрагивает и смиряет его нечитаемым взглядом. — Н-ну, в-вы по-оняли.

Полина насмешливо кривит губы.

— Смотрите-ка, мальчик пошутил!

Никита смущенно отводит руки за спину.

— Герман, что такое? — обеспокоенно спрашивает Ян.

Томилин мотает головой и вскакивает на ноги, заставив Киру отшатнуться от неожиданности.

— Что, если это была Маршева? — озвучивает он свою догадку. Макарова хмурится и нетерпеливо дергает его за нижний край футболки, мол, о чем ты говоришь? — Что, если мистер Бабл Гам...

— Гумберт, — поправляет Полина.

Герман ее не слышит.

— ...изменял Козловой с Маршевой? Все сходится один к одному! Он старше, он препод. Он легко может затащить к себе в кабинет любую студентку. Это даже логично, если все его пассии были кайфоманками. Гораздо проще сохранить свой секрет, когда есть возможность шантажировать тайных любовниц.

Ян забирает у Полины список и задумчиво поглаживает острые края бумаги.

— Если ему было выгодно, чтобы они не слезали с... крючка, то зачем подрался с Зубиным? — наконец возражает он.

— Что? — искренне удивляется Полина, повернув голову в его сторону.

— Ну... — замявшись, произносит Ян. — Говорят, они подрались, потому что папочке не нравилось, что Козлова продолжает к нему ходить... — он вдруг морщится. — Нет, давайте называть его мистер Гумберт, а то я звучу странно.

Герман садится обратно на кровать и принимается трясти ногой.

— Не знаю. Это важно? — раздраженно перебивает он и приводит еще один аргумент в пользу своей теории: — Он хранит голые фотки студенток. А кто подкинул мне обнаженки Маршевой, помните?

Кира откидывает волосы за спину и кладет доску на колени.

«Я думала, мы не уверены, что Американец был парнем Леры»

— Может, он и не был, — бормочет Герман. — Может, это и не он, а она.

«В смысле?»

— Исаева, — проигнорировав вопрос, зовет он. — О том, с кем встречалась Козлова, знают только она сама, Зубин и Муха, я правильно понимаю?

Полина кивает.

— Если драка правда была, то да.

Герман поворачивается к Кире.

— Заставь Муху рассказать тебе.

«Что?»

«Почему я?!»

— Ничего не получится, — мрачно предсказывает Полина, накручивая на палец рыжую прядь. — Муха — человек Камилы. Ее работа — заминать скандалы. Она знает, что, если распустит язык, ее тут же уволят.

— Тем более, дело касается одного из преподавателей, — соглашается Ян. — Представь, какой шум поднимется, если окажется, что кто-то из педсостава довел студентку до смерти. Муха ни за что не допустит, чтобы это вылезло наружу.

— Не слышу других предложений, — огрызается Герман.

Он уже все для себя решил и не собирается спорить. Как именно Макарова выведет Муху на откровенный разговор, ему наплевать. Это и не важно. Друзья правы: Алина Марковна будет покрывать коллегу-извращенца до последнего. Зубин тоже не станет раскрывать подноготную своих клиентов. Он — порядочный бизнесмен с твердыми принципами, хоть его дело и держится на чужих страданиях и смерти. В этом они убедились.

Остается последний вариант. Козлова. Само собой, добровольно она свой секрет не выдаст. Но Герман и не намерен играть по-честному.

В пятницу вечером он стоит напротив подъезда своей «жертвы», натянув на глаза черную кепку, и смотрит на часы. Козлова вернулась домой сразу после пар и с тех пор никуда не выходила. Двор у нее тихий, спокойный. Не слышно ни громкой музыки, ни воплей сигнализаций стоящих под окнами автомобилей: пинать их по колесам некому — Герман не видел здесь ни одного ребенка. С собаками тоже никто не гуляет, и мусор ни разу не выносили. Такое чувство, будто это не обычная панелька, а настоящий дом-призрак, который возник из ниоткуда и, когда Герман уйдет, пропадет в никуда.

Подняв голову, он от безделья начинает разглядывать окна в надежде угадать, на каком этаже живет Козлова. Но вместо этого случайно замечает, как какая-то взрослая парочка страстно обменивается слюнями на кухне под очередной выпуск новостей.

Должно быть, звуки стремительно надвигающегося апокалипсиса действуют на влюбленных, как виагра.

Отойдя подальше, Герман достает из кармана черных спортивных штанов, которые одолжил у Никиты, чтобы оставаться незаметным, пачку сигарет. Но тут же роняет ее и вжимает голову в плечи, получив увесистый подзатыльник.

— Какого... — возмущенно шипит он, схватившись за ушибленное место.

Оглянувшись, Герман видит перед собой Макарову. Злющая, как собака, она тычет доской ему в лицо.

«ТЫ БОЛЬНОЙ???»

Стоящая напротив них Маршева громко фыркает.

— А я тебе говорила, — злорадно припоминает она.

— Что ты здесь забыла? — спрашивает Герман, окинув Макарову растерянным взглядом, будто не веря, что это она.

Вцепившись в рукав его черной олимпийки, Кира утаскивает их за покрытый пылью «москвич», припаркованный неподалеку, и требовательно давит Томилину на плечи, заставляя сесть на корточки. Тот послушно сгибает колени, почти полностью скрываясь за багажником машины.

Макарова вертит головой, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает, и резко опускается рядом.

«Я так и знала!!!», — причитает она. Ее руки трясутся от гнева.

«Ты следишь за Козловой!!!»

«Какого хрена??!!!»

Герман сдвигает козырек кепки на затылок и кладет локти на бедра.

— Может, я в нее влюбился? — мурлычет он, за что получает ощутимый тычок в грудь и едва не врезается спиной в бампер.

«Это не смешно», — одергивает его Кира. В ее взгляде мелькает... волнение?

«Тебя могли увидеть»

«Могли УЗНАТЬ!!»

— Я же оделся в черное! — с улыбкой подмечает Герман, не в силах ничего с собой поделать. Мысль о том, что Макарова каким-то неведомым образом разоблачила его обман и пришла сюда, чтобы предотвратить возможную катастрофу, приводит Томилина в восторг.

У Киры же на лице нет ни тени веселья.

«Ты правда думаешь, что Американец — это Рита?»

Герман поджимает губы и отводит взгляд. В его голове это звучало лучше.

Пазл сложился сам собой в ту же секунду, как только Исаева сказала, что Козлова разбежалась со своим пенсионером из-за его непрекращающихся измен, причем не с кем-нибудь из ровесниц, а с другой студенткой.

Тайный бойфренд Маршевой тоже с завидным постоянством ходил налево.

Кроме того, Рита уличила возлюбленного во лжи, обнаружив в его телефоне целую порно-коллекцию фото любовницы.

Тайный бойфренд Маршевой тоже ее снимал.

Нельзя отмахнуться и от того факта, что портреты обоих мужчин подозрительно совпадают. Маршева описывала своего ухажера как скрытного, манипулятивного психопата, не терпящего, чтобы ему перечили. Мистер Гумберт, пытаясь отвадить Зубина от своей избранницы, избил его. Очевидно, он привык распоряжаться жизнями девушек и не доверял им принимать решения самим. Лишить их воли было нетрудно — подонок наверняка давил авторитетом.

Я старше. Я умнее. Ты должна мне подчиняться. Тиран, как он есть!

Несмотря на то, что Козловой, в отличие от Маршевой, удалось сохранить остатки самоуважения и найти в себе мужество разорвать эти отношения, отпустить своего мучителя она была не готова. Зубин написал предельно ясно, что видел, как Рита «в соплях выходила из его каморки». Значит, она до сих пор не оставляет попыток вернуть его. Ведь теперь, когда соперница больше не путается у нее под ногами, все возможно.

Конечно, при условии, что твой ужасный принц не угодит в тюрьму за убийство своей студентки.

Герман не берется судить, как Рита восприняла трагедию с Маршевой, но она точно не увидела в этом зловещего предзнаменования. Потому и бросилась отчаянно путать следы и метать стрелки, чтобы отвести всякие подозрения от своего, с позволения сказать, парня.

Все это время они думали, что Американец — шут, нарядившийся в сверкающие доспехи самоотверженного Рыцаря Мщения. А сейчас им вполне может оказаться безнадежно влюбленная девчонка.

Единственным слабым местом в теории Германа остается то, что, по словам Маршевой, ее тайный бойфренд, как и она сама, баловался препаратами. Мистер Гумберт же представляется ему ярым противником подобных развлечений. Но, опять же, у Леры явно наблюдается спутанность сознания — она ведь не помнит, с кем кувыркалась почти год! Высока вероятность, что эту незначительную деталь она просто взяла из воздуха.

Герман постарался намекнуть ей об этом как можно мягче. К его удивлению, Маршева не стала возражать. После последнего тайного собрания она была непривычно тихой и задумчивой, почти не говорила. Герман списал такое поведение на шок: в тот вечер они сделали немало любопытных открытий. Он и сам чувствовал себя слегка расшатанным и потерянным. Но сомневаться было некогда. Копылова отвела им на расследование всего месяц, и срок неумолимо близился к концу.

«И долго ты будешь караулить ее у подъезда?», — выслушав его безумные рассуждения, интересуется Кира.

Прежде чем продолжить разговор, Герман быстро оглядывается и мельком осматривает двор — не покажется ли где-нибудь знакомая фигура?

— Я не ее караулю, — возражает он. — Я хочу проверить: вдруг престарелый любовничек захаживает к ней по вечерам?

«Они же расстались», — напоминает Кира.

— Когда это было, — отмахивается Герман. — Они уже сто раз могли сойтись, разойтись, опять сойтись... Не знаю. Нельзя исключать любую версию.

Макарова отворачивается и задумчиво прикусывает нижнюю губу.

«Ладно», — расплывчато отзывается она, будто выражая согласие со всем сразу и ни с чем конкретно.

Герман с немым вопросом на лице наблюдает, как Кира наглухо застегивает джинсовую куртку и собирает волосы в небрежный пучок. Поймав его недоуменный взгляд, она разводит руками, мол, что тебе не так?

— Тебе разве... не надо домой? — деликатно спрашивает Герман. На улице уже темно, вокруг — ни души. Кроме того, синоптики обещали, что сегодня вечером будет прохладно.

Кира пожимает плечами.

«Мне надо, чтобы тебя не арестовали за преследование»

«Так что я остаюсь»

«Если поймают, притворимся, что выбрались на пикник»

Герман нервно посмеивается и трет мочку уха. Почувствовав, как Маршева сверлит взглядом его затылок, он мысленно советует ей перестать пялиться и не ухмыляться. Нет ничего такого в том, что Кира решила составить ему компанию. В конце концов, они в одной команде и должны подстраховывать друг друга. Особенно при выполнении столь опасных миссий.

Опершись рукой о бампер, Герман начинает подниматься из-за машины, но Кира тут же хватает его за локоть и утягивает обратно.

«Сидим здесь!!», — командует она.

— У меня ноги затекли, — жалуется Герман.

Кира закатывает глаза.

«У меня тоже»

«Потерпишь»

Терпеть Герману не хочется. Вздохнув, он с поверженным видом стягивает с плеч олимпийку, стелет на землю между ними, плюхается сверху и приглашающе похлопывает ладонью по месту рядом с собой.

Макарова изумленно вскидывает брови.

— Давай, падай, — разрешает Томилин. — Это как пол с подогревом.

Кира фыркает.

Прижав одной рукой доску к груди, другой она берется за бампер и медленно садится, но, не удержав равновесие, срывается вниз — приземление выходит резким и жестким. Раздается громкий хруст. Вздрогнув от неожиданности, Кира бросает доску, чуть отползает назад и в панике хватается за копчик.

Герман смеется.

— О! Нет-нет. Все нормально, — уверяет он и касается ее бедра костяшками пальцев, мол, подними ногу.

Кира в смятении поджимает колено к груди. Перегнувшись через нее, Герман запускает руку в карман олимпийки и...

— Будешь?

...достает оттуда пачку сухариков.

Макарова моргает.

— Ты любишь с салями? — неуверенно спрашивает Герман и трясет закуской в воздухе.

Облокотившись на бампер, Кира с улыбкой протягивает к нему раскрытую ладонь. Салями? Почему бы и нет. Никто из них ведь не планирует сегодня целоваться.

Поймав себя на этой мысли, Герман трясет головой и закидывает в рот горсть сухариков.

Ну и шуточки у тебя, Томилин, ужасается он.

Слежка за домом Козловой затягивается до самой ночи. В основном из-за того, что «шпионы» слишком увлекаются друг другом и забывают смотреть на время. Пока руки у Макаровой заняты едой, Герман взахлеб рассказывает о своих приключениях на первом курсе. Разумеется, опуская некоторые забавные и вместе с тем неоднозначные случаи, которые могли бы задеть ее, как девушку. Вроде того, когда он напился и на спор попытался завести интимную переписку с молоденькой ассистенткой. К счастью, та довольно быстро пообломала ему рога, навсегда запретив ей писать даже по учебным вопросам и пригрозив своим мужем-боксером.

В остальном Герман предельно честен, чем и покоряет Киру. Вытерев ладони о джинсы, она берется за ручку и принимается писать.

О том, как они с Лерой познакомились, а затем стали подругами.

Это случилось в первую неделю учебы. Они столкнулись в тамбуре — Кира шла впереди и случайно зацепилась сумкой за ручку двери. Не заметив этого, она уверенно шагнула на улицу, но ее резко дернуло назад, и она врезалась в Леру, чуть не сбив ту с ног.

Не успев прийти в себя от внезапного удара, Маршева, все еще испуганная и дезориентированная, принялась кричать на Макарову, угрожающе размахивая руками. Кира застыла с открытым ртом и смотрела на нее.

— Ты собираешься извиняться или как? — отдышавшись, раздраженно поинтересовалась Лера.

Макарова растерянно поморгала.

— Ты че, немая?!

Ответом послужил короткий кивок.

Лера заметно сдулась.

— О, — вырвалось у нее.

Это было не просто неожиданно. Это шокировало. Ну сколько история знает случаев, когда на вопрос, который очевидно звучал, как издевка, вроде: «ты что, не умеешь читать?» или «разве мама не научила тебя уважать старших?» отвечали утвердительно? Один, два? Вот и Маршева не подбирала оскорбления специально. Не пыталась угадать, что с Макаровой «не так», но попала прямо в точку. И единственное, чего ей хотелось в этот момент, так это чтобы земля разверзлась у нее под ногами и поглотила ее целиком.

Макарову ничуть не задели эти слова. Она ведь знала о своей особенности. «Немая» — это не оскорбление, а просто констатация факта. Но объясняться с Маршевой ей не хотелось. Она без лишних эмоций развернулась и ушла, оставив ту в полном смятении.

Не сумев отделаться от навязчивого чувства вины, Лера почти помешалась на Кире. Исподтишка наблюдала за ней на парах, выискивала глазами в коридоре, чтобы... Она не знала, почему. Но ощущала непреодолимую тягу к нелюдимой одногруппнице. Ее так и подмывало подойти, спросить как дела или сделать еще какую-то неловкую фигню. Подруг в универе Лера еще не завела и казалось, будто Кира — идеальная кандидатка. В ней было что-то такое, что невольно заставляло шестеренки в голове крутиться быстрее. Чуть позже Маршева поняла, что именно не давало ей покоя.

Любопытство. Неуместное, извращенное любопытство, какое обычно возникает при виде человека в инвалидной коляске.

Лера отчаянно хотела знать, почему Кира молчит, как давно и лечится ли это вообще. Но спрашивать в лоб было бестактно и грубо. Так что она решилась на дешевый, но совершенно безобидный трюк, чтобы наладить с Макаровой мосты.

— Научи меня языку жестов. Ты же его знаешь?

Маршева поймала ее на улице сразу после пар и огорошила этой просьбой, надеясь, что не выглядит как Дестер или типа того.

— [Знаю], — невозмутимо показала Кира на пальцах.

— Вау, — с восхищением выдохнула Лера. — Это значит «да»? Или «отвали, маньячка»?

Макарова смерила ее насмешливым взглядом и фыркнула. Достала из сумки телефон, чтобы набрать ответ.

«Зачем тебе?»

— Мне скучно, — честно призналась Лера. — А тебе не помешал бы... Ну...

«Поводырь?», — усмехнулась Кира.

По какой-то причине ни куратор группы, ни другие преподаватели не сообщили остальным студентам, что с ними учится... девочка с трудностями. Макарову никогда не спрашивали на занятиях устно, а выдавали дополнительные письменные задания, чтобы она тоже могла получать оценки. Раньше Лера этого не замечала, — как и Киру, вечно отсиживающуюся на «камчатке» — но теперь постоянно думала о том, что это, наверное, очень угнетает: не иметь возможности двигаться в одном темпе со всеми.

— Если хочешь, — Маршева пожала плечами, не зная, правильно ли будет посмеяться над ее шуткой.

Кира засомневалась. Это было понятно по взгляду — острому, настороженному. Лера уже собиралась назвать свою идею глупой и позорно сбежать, как вдруг Макарова протянула ей руку для рукопожатия.

«Посмотрим, чему тебя можно научить»

Поначалу Кира давала ей уроки прямо на остановке возле университета, с которой каждый день уезжала домой. Они покупали газировку, леденцы, выбирали несколько песен, наиболее подходящих для веселой «учебы», садились на лавочку и занимались ровно час. Чтобы материал усваивался лучше, девушки выбрали методику, используемую в учебниках по английскому языку. Начали с простого — как меня зовут, сколько мне лет, откуда я родом, какая у меня семья.

И постепенно подошли к более личным, откровенным темам.

Макарова рассказала, что потеряла речь, когда ей было двенадцать. Врачи назвали это симптомом какого-то расстройства и присвоили Кире статус «ребенок-инвалид», а после повторного прохождения обследования в восемнадцать — вторую группу. Это позволило ей претендовать на поступление в вуз по квоте, на чем родители непременно настаивали, ведь их дочь испытывала серьезные трудности в общении с людьми, а лечение не давало никаких результатов.

Конечно, со временем Кира научилась печатать и писать со скоростью, приближенной к человеческой речи, однако это все равно вызывало у окружающих раздражение: большинство из них были слишком нетерпеливы, чтобы дождаться, пока она закончит предложение, и грубо перебивали ее. Поэтому друзей у нее становилось все меньше, а затем они исчезли вовсе. Кира легко приняла это и быстро смирилась. Ей и самой не очень-то хотелось крутиться в прежних кругах.

О том, откуда именно у нее взялось это «какое-то расстройство», она умолчала. Лера пыталась найти информацию об этом в интернете, но наткнулась на бесконечное количество возможных сценариев, которые объединяло лишь одно: сильная психологическая травма.

Спустя месяц Лера предложила Кире тусоваться у нее в комнате в общежитии — октябрь в том году выдался слишком холодным и дождливым, чтобы подолгу засиживаться на улице. Эля не возражала, втайне надеясь, что из них получится неплохое, да что там, взрывное трио! Правда, как ни старалась, так и не сумела вписаться в их компанию. У девочек быстро появились свои секреты и тайные шифры, которые могли понять только они вдвоем. Кроме того, Копыловой среди них попросту не осталось места: Маршева обладала крутым нравом и была заводилой, а Макарова идеально уравновешивала ее, оставаясь спокойной и рассудительной. Поставь они перед собой цель для полноты картины найти третью подругу, то, как и полагается, выбрали бы на эту роль какую-нибудь секси-глупышку — немного наивную, но милую и веселую. К сожалению, Эля такой не была.

Наблюдая за школьными подругами, Лера старательно запоминала все уловки и приемчики, которые те использовали, чтобы добиться своего — будь то шанс переписать заваленную контрольную или поцелуй с недосягаемым старшеклассником. Она с нетерпением ждала поступления в вуз, надеясь опробовать их на себе. Но при первой же попытке ее настигло огромное разочарование: оказалось, владеть теорией и уметь ее применить — не одно и то же. Зачастую Лера действовала слишком прямо, чересчур топорно. Со стороны это выглядело неуклюже и вызывало только смех. Она чувствовала, что из-за желания угодить родителям упустила так много, что уже никогда не сможет преодолеть пропасть, разделяющую ее с более продвинутыми сверстниками.

Кира уверяла подругу: это ерунда. Нет ничего проще, чем набиться в компанию к людям, обладающим — как она говорила — «коллективным разумом, почти уничтоженным быстрым дофамином в виде водки и секса». Так, помимо уроков жестового языка, Макарова начала проводить для Маршевой элективы по адаптации в студенческой среде. Первое занятие они посвятили изучению культуры пития. Другими словами, Лера впервые попробовала ерш и хорошенько усвоила одно правило: не ложиться спать пьяным на спину, если не хочешь захлебнуться в собственной рвоте.

Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее привязывались друг к другу и в какой-то момент поняли, что не хотят впускать в свой маленький, хрупкий мир кого-то еще. Когда Лера уставала от гнетущей обстановки в общежитии, то оставалась с ночевкой у Киры. Они стелили на полу, превращая его в бескрайнее королевское ложе, и до утра смотрели реалити-шоу про любовь и измены.

— Ты моя лучшая подруга, — решительно сказала Маршева в одну из таких ночей.

Макарова повернулась к ней и высунула руку из пачки чипсов.

— [Я тоже тебя люблю], — серьезно заявила она.

То, что началось, как игра, призванная избавить от скуки и одиночества, переросло в крепкую дружбу, сумевшую преодолеть все испытания, кроме...

«А потом Лера умерла»

«Конец», — дописывает Кира и грубым движением стирает с доски.

Внезапно нахлынувшая лавина воспоминаний полностью обездвиживает ее, сковав по рукам и ногам. Грудь резко опускается и замирает, взгляд застывает на одной точке. Пальцы пронзает мелкая дрожь. На секунду Герман впадает в панику: только не плачь. Пожалуйста, только не плачь! Но в следующее мгновение на него вдруг находит озарение.

Уверенный в том, что делает, Герман накрывает ладонь Киры своей.

— Все нормально, если нет, — бормочет он, поймав ее блуждающий взгляд.

Макарова широко распахивает глаза и смотрит на него так, будто не узнает, будто изо всех сил пытается вспомнить, кто перед ней и где она могла видеть его раньше.

А затем роняет голову Герману на плечо, заставив его сердце глупо подпрыгнуть, и начинает смеяться.

«Спасибо, конечно», — взяв свободной рукой ручку, пишет Кира.

«Но если я позволю всему быть ненормальным»

«Тебе это не понравится»

Герман не совсем улавливает мысль.

— Не понравится что?

Она тяжело-тяжело вздыхает.

«Я»

«Я не понравлюсь»

— В-в смысле? — запнувшись, уточняет он.

Голова Киры у него на плече внезапно тяжелеет, а его собственное тело превращается в гудящий атомный реактор, готовый вот-вот взлететь на воздух.

«Никто не любит плакс»

Ах, вот она о чем.

Герман разворачивается и осторожно, чтобы не напугать, берет ее за подбородок. Вздрогнув, Кира роняет ручку и ошеломленно приоткрывает рот.

— Никто не любит хоронить своих друзей, которым не смогли вовремя помочь, потому что те решили, что не хотят доставлять неудобств своими проблемами, — твердо возражает он. — Как по мне, уж лучше ты будешь плаксой, чем мертвой.

В глазах Макаровой стоят слезы, но она не проливает ни одной. Ее пальцы робко тянутся к Герману, обхватывают его запястье и замирают, не решаясь ни оттолкнуть, ни притянуть ближе.

Проходит секунда. За ней — вторая. А потом еще и еще. Герман и Кира не двигаются. Так и сидят, глядя друг на друга с долгожданным спокойствием и каплей грусти. Не безнадежной, а светлой грусти, какая обычно накатывает в конце пути, за шаг до того, как все, что было пройдено, останется в прошлом. Исчезнет, открыв дверь во что-то новое — пока еще неизведанное, но не внушающее страха. Только сладостное предвкушение и надежду.

Маршева отступает назад и смиренно опускает руки вдоль тела.

— Так вот, зачем я здесь, — шепчет она.

Очнувшись от странного наваждения, Герман смущенно прочищает горло, отодвигается и садится, ненавязчиво соприкасаясь с Кирой плечами. Тряхнув головой, она прикрывает лицо волосами, чтобы спрятать маленькую рассеянную улыбку.

Зажмурив один глаз, Герман заглядывает в пачку сухариков и вздыхает.

— Остались только крошки, — сообщает он и вежливо протягивает ее Кире. — Хочешь доесть?

О Господи. Ты только что предложил ей доесть крошки?! Она же девчонка! Девчонки не ведут себя, как неандертальцы, и не облизывают пальцы!

Однако Киру его «широкий» жест ничуть не обижает. Она заправляет волосы за уши и лукаво прищуривается.

«Поделим пополам?»

К огромному разочарованию Германа, на этих выходных Козлову никто из преподавателей не навещает. Положа руку на сердце, он не особо рассчитывал поймать ее тайного любовника с наскоку. Его скорее тяготит перспектива ходить за Ритой по пятам в универе, ведь их свидания, вероятно, проходят именно там, у мистера Гумберта в «каморке», как выразился Зубин, что, прямо скажем, очень рискованно и глупо, но кто этих влюбленных поймет, верно?

Чтобы не терять времени зря, Герман возвращается к плану «Б». В субботу он, как и обещал, полночи роется в интернете, пытаясь выяснить, как помочь Маршевой вспомнить хоть что-нибудь о Великолепном Мерзавце и их головокружительном романе. С трудом продравшись через тернии заумных слов и неудобоваримых терминов, Герман нашел одну любопытную методику, но предложить Лере испытать ее решился не сразу: в приличном обществе это могли бы расценить как домогательство.

— И что это значит? — нахмурившись, уточняет Маршева.

Они сидят на полу в пустом танцклассе. На часах половина четвертого утра. Двойная деревянная дверь плотно закрыта на швабру. Это единственное место в общежитии, где им никто не помешает. Так поздно сюда никто не спускается. Вахтерша любезно дала Томилину ключи, взяв с него честное слово, что он до блеска отмоет все зеркала (иначе она настучит на него комендантше, и тогда ему придется драить весь коридор в наказание за нарушение режима).

Герман скрещивает ноги по-турецки и устало трет лицо. Перед глазами скачут цветные мошки — долгие часы перед монитором дают о себе знать.

— Все просто: я буду тебя трогать... Нет, не так, — одергивает себя он, заметив, как брови Маршевой резко взметнулись вверх. — Я попробую тебя потрогать... Блин, я звучу, как маньяк!

— Че ты хочешь? — настороженно уточняет Лера и на всякий случай отползает от него подальше.

Герман обреченно вздыхает. Как он должен это сказать?!

— Короче! Я прочитал, что, даже если твой мозг избавился от трагичных воспоминаний, то тело по-любому все еще хранит их, причем в полном объеме. И мы можем пробудить эту твою телесную память с помощью прикосновений, — на одном дыхании объясняет он. — То есть, если притвориться, что я — это он, есть шанс угадать, как именно и где он тебя трогал. Тогда мозг сам достроит эти воспоминания: его лицо, голос... Поняла?

Лера озадаченно моргает.

— Так... — медленно проговаривает она, собираясь с мыслями. — Ты... будешь меня... трогать. А что... что буду делать я?

— Будешь меня направлять. Подсказывать, — с готовностью отвечает Герман. — Это как... «Горячо-холодно».

Он почти уверен, что ничего путного из этой затеи не выйдет, — если Маршева вообще согласится ставить над собой эксперименты — но это все равно лучше, чем просто сидеть и ждать, пока ее неожиданно осенит.

Немного пораздумав, Маршева пододвигается к нему и устраивается напротив, подобрав ноги под себя и положив руки на колени.

— Ладно.

— Ладно? — недоверчиво переспрашивает Герман.

— Вперед, Казанова, — усмехается Лера, махнув рукой. — Покажи мне, как ты заставляешь девчонок визжать.

— Не ерничай. Это серьезно, — строго предупреждает он. — Если станет неприятно — скажи, и мы все прекратим.

— Поняла-поняла.

Герман смахивает челку со лба и смотрит прямо на нее.

— Закрой глаза.

Взволнованно поерзав, Лера крепко зажмуривается. Ее веки подергиваются от напряжения.

— Расслабься, — мягко просит Герман. — Представь, что ты сейчас не здесь, не со мной. А там, с ним.

Маршева вцепляется пальцами в бедра и медленно выдыхает через нос.

— Представь, что вы наконец остались одни. Он стоит прямо перед тобой. Нужно только...

Герман замолкает, почувствовав легкое прикосновение к руке. Лера не спеша берет его ладонь и прикладывает к своей щеке — холодной и мягкой. Невесомые поглаживания спускаются ниже, порхают по острой скуле и оседают на шее. Кожа у нее тонкая, почти прозрачная — стоит чуть-чуть надавить, и останутся синяки.

— Представь его глаза. Как он смотрит на тебя, — Герман переходит на шепот, опасаясь разрушить иллюзию. Маршева тем временем перемещает его руку себе на затылок и запускает пальцы в волосы. — Что он говорит?

Лера что-то бормочет, едва шевеля губами. Герман наклоняется к ней.

— Что?

— Все закончится... — повторяет она и хмурится, будто от боли. — Все закончится, только когда ты умрешь.

Герман широко распахивает глаза.

— Он... он тебе так сказал?

— Хочешь бежать — беги, — Маршева не реагирует на его вопрос, словно впала в транс. Ее тело подается вперед. — Я за тобой не погонюсь... Твоя подружка... Она миленькая, скажи?

Кира? Этот урод говорил о Кире?

— Нет-нет-нет, — продолжает Лера, мотнув головой. Ее губы трепещут в опасной близости от рта Германа. Тот шумно сглатывает: он не собирается с ней целоваться, даже ради расследования. — Она мне не нужна. Я люблю тебя. Только тебя. Ну же, впусти меня...

По спине Германа бегут мурашки. От того, как ласково звучит его голос, почти как мольба. Нежная, с горьковатым привкусом отчаяния, будто он — несчастная заблудшая душа, а она — идол, готовый даровать ему покой и прощение.

Но его слова... В них слышится неприкрытая угроза.

Или дай мне тебя любить, или — на казнь.

— Почему он так тебя хотел? — еле слышно говорит Герман.

Вздрогнув, Маршева резко отстраняется. В ее глазах плещется ужас — то ли от того, что она чуть не поцеловала своего врага, то ли от захлестнувших мрачных воспоминаний. А может, от всего сразу.

Герман выставляет ладони вперед и проговаривает, как мантру:

— Тихо, тихо. Все нормально.

— Нет, — тяжело задышав, возражает Лера. — Нет, ничего не нормально!

По ее лицу текут слезы, губы дрожат. Грудь ходит ходуном, разрываясь от сдавленных всхлипов.

— Прости меня, — плачет она, яростно вытирая щеки. — Прости меня. Я не хотела... Я... Я...

Не раздумывая, Герман заключает Леру в объятия и прижимает ее голову к груди.

— Ничего, это ничего, — уговаривает он, неуверенно поглаживая ее по спине. — Мы все решим, а?

— Это был ты. С самого начала — это был ты, — задыхаясь от рыданий, признается Маршева и утыкается в его футболку. — Он... Он попросил меня подставить тебя, и я...

Герман замирает.

— Погоди-погоди, — он берет Леру за плечи и аккуратно отстраняет от себя, чтобы заглянуть ей в глаза. — Что значит — попросил подставить меня?

— Он... Он хотел, чтобы все думали, будто я встречаюсь с тобой, а не... А не с ним, — лепечет она и отводит взгляд.

— Нафига?!

Громко шмыгнув, Маршева вытирает нос рукавом.

— Ему нужно было прикрытие, пока... Пока он не будет готов всем рассказать о нас.

— Но почему я?! — возмущается Герман.

— Потому что мы переспали, и об этом знала каждая собака! — прикрикивает Лера и тут же стушевывается. — Прости. Прости, я совсем не соображала, я понятия не имела, чем это обернется.

Герман с ошарашенным видом откидывается на руки. Его взгляд становится отстраненным и пустым. Все это время он был убежден — Маршева сама выбрала его ширмой, чтобы спрятать своего тайного любовничка. А теперь оказывается, что он вовсе не случайная мишень. В него целились намеренно.

Но кому Герман так насолил?

Он ни у кого не отнимал шанс на успех.

(Потому что в жизни ни разу и пальцем не пошевелил)

Не уводил ничью девушку.

(Потому что успевал смыться задолго до того, как у них возникала «потрясная» идея бросить своих парней ради него)

Иначе говоря, Герман никогда ни с кем всерьез не ссорился. Откуда же у него мог взяться настолько опасный и беспринципный враг?

Наконец успокоившись, Маршева перестает хныкать и ровным голосом сообщает, что на сегодня хватит, но они обязательно попробуют еще, потому что фокус с гипнозом сработал, а значит, у них точно получится вытащить ее из забытья и напасть на след настоящего преступника. Герман не спорит. Пожав плечами, он садится прямо и блуждает глазами по комнате, пока вновь не натыкается взглядом на Леру.

— Что? — неожиданно враждебно спрашивает она. Должно быть, ей неловко из-за своего срыва.

— Ничего! — миролюбивым тоном отзывается Герман. — Я просто... Тот розыгрыш с Исаевой. Как ты поняла, что способна на это? Ну, с твоим трупом.

Ему не то чтобы очень интересно, — сейчас есть вещи поважнее — но надо же как-то разрядить обстановку.

Лера фыркает и принимается ковырять ногтем сетку на колготках.

— Быть мертвой очень одиноко. Конечно, я могу поговорить с тобой, но у тебя своя жизнь, — говорит она. Герман как завороженный наблюдает за движением ее пальцев. — И вот я вдруг... Страшно затосковала по своей. Я снова и снова прокручивала в голове тот момент, когда решилась... Уйти. Глупо, наверное, но мне стало так себя жалко, прям до слез. И тогда это случилось. Мое тело внезапно появилось передо мной из ниоткуда. Я увидела себя со стороны: потерянную, сломленную, и... Я бы все отдала, чтобы отмотать время назад, вернуться в Ту Ночь и сказать «нет». Или хотя бы найти в себе мужество не промолчать потом.

Герман понимающе кивает.

— Ты жалеешь? О том, что сделала?

— Я не видела другого выхода, — вздыхает Лера. — Была уверена, что поступаю правильно. В последнюю минуту я думала: мне больше не придется ничего контролировать. Все станет простым и понятным. А затем наступил долгожданный покой. Ровно до того момента, пока я не оказалась у тебя в комнате. Тогда я поняла: с моей смертью ничего не решилось. Просто теперь мои раны будут болеть у других. У мамы. У Киры. У тебя. Понимаешь, о чем я?

Герман снова кивает. И всей душой начинает ненавидеть парня Маршевой.

Он ведь даже не соизволил приехать на похороны! Допустим, ему не хотелось показываться на глаза ее семье. Но почему было не попросить Киру хотя бы положить цветы на могилу от его имени! Разве Лера не достойна нормального прощания? Они же были вместе целый год. В их возрасте это все равно, что прожить в браке лет десять!

Неужели он совсем, ну ни капельки ее не любил?

Этот подонок должен осознавать свою вину. И чтобы хоть как-то облегчить совесть, он мог бы, к примеру, утешить ее единственную подругу — не говоря уже о родителях — и соврать, что Маршева сделала то, что сделала из-за препаратов: случайно перепутала дозировку и, не сумев унять беспокойный разум, заставила его замолчать навсегда.

Конечно, это нисколько не уменьшило бы боль от утраты, но избавило бы этих несчастных людей от мук неопределенности. Они не заслуживают того, на что их обрекли.

Ведь несмотря на то, как много они выяснили об этой трагедии, Кира до сих пор винит себя в случившемся. Она уверена, что, если бы не ее бездействие, то все закончилось бы иначе. Лера нашла бы другой способ выбраться из кошмара, кроме как расстаться с жизнью.

И это несправедливо.

— Можешь кое-что сделать? — вдруг заговаривает Герман. — Не для меня, — поспешно добавляет он.

Лера недоуменно хмурится.

— Тогда для кого?

Сначала его просьба повергает ее в шок. Она не такая суеверная, как ее мать, но некоторые вещи все равно считает неприемлемыми. Как, например, ее присутствие здесь, среди живых, но это была прихоть кого-то свыше, так что пусть ему там и икается, а она ничего предосудительного не сделала.

Однако авантюра Германа ей точно выйдет боком в небесной канцелярии. Если она, конечно, когда-нибудь туда доберется.

— Да ладно тебе! — стонет он. — Тебе все равно уже хана. У Исаевой после нашего розыгрыша до сих пор глаз дергается.

Губы Маршевой изгибаются в пренебрежительной усмешке.

— Во-первых, эта стерва сама напросилась, — напоминает Лера. — А во-вторых, мы не вмешивались в ее жизнь, а просто напомнили о том, что уже случилось. Не надо путать мягкое с теплым!

— Это тоже уже случилось. Будь ты человеком, я же не прошу о чем-то непосильном!

— Томилин, ты и мертвого достанешь, — недовольно морщится она. — Тебе-то это зачем?

— Могу я хоть раз совершить бескорыстный поступок? — уязвленно бурчит Герман.

Он ожидал от Маршевой совсем другой реакции и, признаться, даже надеялся на похвалу. Воображал, как она схватится за голову и начнет сокрушаться, мол: «блин, и как я сама не додумалась?! Теперь все лавры достанутся тебе!»

Но вместо этого Лера говорит:

— Не боишься, что потом спать плохо будешь?

Герман вздыхает.

— Просто поверь мне, — уговаривает он. — Нам всем станет легче, вот увидишь.

Лера прикусывает ноготь на большом пальце и задумывается. Со дня приезда мамы — а точнее того, что от нее осталось: бледной, угрюмой тени, которая не может найти в себе силы даже встать с кровати и умыться — она только и размышляет о том, как облегчить страдания тех, кого любит. Кого наказала случайно, не сумев предвидеть последствия своего безрассудного поступка.

— Ладно, — уступает Маршева. Герман заметно приободряется. — При одном условии.

— Любой каприз.

— Мы сделаем все по-моему.