Эпилог

[Песня к эпилогу: Tavo Akys - Katarsis]

«вся великая любовь должна заканчиваться трагично, это же классика»

– Макс Фрай.

***Казалось бы, с того проклятого, страшного дня прошла целая вечность. Сколько именно - никто не считал: дни перетекали в недели, недели - в месяцы, а месяцы - в года. Или, быть может, это были не годы, а целые эпохи, измеряемые вечностью? Но для Фрэнс это не имело значения - даже бесконечности не хватило бы, чтобы стереть из памяти то, что ей пришлось пережить.

Вы когда-нибудь задавались вопросом: сколько времени нам дано прожить на этой земле? Что ждет вас впереди? Сколько мгновений, которые мы можем назвать своими? Может быть, у тебя есть завтра, а может, не одно, а тысяча, три тысячи, десять тысяч таких «завтра». Времен, чтобы погрузиться в них с головой, купаться и тонуть, наслаждаясь каждым мгновением. Времен, чтобы растрачивать их, не задумываясь о ценности, будто они бездонны и вечны. Но есть и те, кому отпущен лишь один единственный день. Лишь эти 24 часа, 1440 минут и 86 400 секунд, чтобы прожить их так, будто это последний шанс.

Ещё совсем недавно человек, которого именовали Лукасом Радзявичюсом - строил планы на будущее. Он мечтал вернуться в родные места, в тот самый маленький курортный городок - любимую Клайпеду, где когда-то родился и вырос. Мечтал вновь поцеловать мать в щёку, почувствовать тепло её рук, отведать тот самый вкусный тыквенный пирог, по которому он так безумно скучал, мечтал вновь увидеть старшего брата Паулиуса и с удовольствием покататься с ним на роликах по ровным дорожкам вдоль леса. Он мечтал написать новую песню, подарить её фанатам, услышать восторженные аплодисменты и признание своего таланта. Мечтал просыпаться каждое утро и видеть рядом любимую Фрэнс, чью улыбку ему бы хотелось видеть ещё тысяч раз. Мечтал завести собаку и каждое утро гулять с ней в парке, когда вокруг ещё царит тишина, и город только начинает просыпаться. Но по несчастью, все мы с вами знаем, что как бы он этого ни хотел, как бы он не строил планы на будущее, или же о чем-то мечтал - у Лукаса было только сегодня. Этот короткий отрезок времени, который казался одновременно и таким долгим, и таким хрупким, и также быстро он у него закончился, а все остальное превратилось просто в пелену воспоминаний. Вся жизнь за мгновение превратилась в докуренную сигарету, от которой вскоре остался лишь пепел.

Просыпаясь с первыми солнечными лучами, Радзявичюс морщился от света, но не испытывал раздражения - наоборот, он улыбался. Шел на концерт, который должен был стать для него последним этапом в жизни - он замечал всё вокруг: на пути встретил котёнка и, не раздумывая, погладил его, помог перейти дорогу пожилой женщине, которая в знак благодарности угостила его яблоком из собственного сада, по привычке зашёл в любимое заведение отведать ароматный чай.

Для Лукаса всё это имело значение. Каждое мгновение было полно смысла. Каждое действие было для блондина значимо. Он жил, он наслаждался каждым вздохом, каждым словом, каждым касанием его близких. Он просто жил и даже не знал, что всё это скоро закончится. Лукас не знал, что этот день станет последним. Что скоро всё это превратится в воспоминания, которые будут жить лишь в сердце и памяти тех, кто остался. Остался после него.

Вот почему то, что ты делаешь сегодня, так важно. В этот самый момент. Возможно, даже на протяжении всей вечности. Люди, с которыми ты был готов идти рука об руку до конца своих дней, могут в один миг исчезнуть из твоей жизни. Ты думаешь, что этого не случится с тобой, что жизнь не будет так жестока и несправедлива. Но приходит тот переломный миг, когда всё меняется - и всё вокруг теряет смысл. Ты остаёшься одна, на обломках прежнего мира. И тогда ты начинаешь учиться жить заново - без тех, с которыми, казалось, ты проживёшь до чёртовой старости и умрешь с ними в один день...

***Варнас медленно перебирала фотографии, будто стараясь вернуть время назад, к тем далёким и одновременно таким недавним мгновениям, которые теперь казались почти нереальными. Вот здесь - Эмилия улыбается, увлечённо перебирая аккорды на своей любимой гитаре, а рядом с ней Лукас, беззаботно глядящий прямо в объектив, будто весь мир мог остановиться на этом кадре. А вот их недавняя поездка в Варшаву: родной автобус, запах которого казался ей почти осязаемым и спящий Йокубас, которого Аланас, смеясь, успел запечатлить на память. А здесь - тёплый момент с вечеринки у Эмилии, где Лукас и Фрэнс впервые танцевали медленный танец, даже не подозревая, что вскоре Фрэнс убежит на балкон, а Лукас будет держаться за ноющую щеку от её удара.

Она листала в руках одну фотографию за другой, и, наконец, её взгляд остановился на единственной - той, где она прижималась к Лукасу, а он, казалось, был рядом, ощущая полностью ее теплоту. Пальцы Варнас дрожали, как будто в них жила сама боль утраты, и сердце билось в унисон с этой тихой дрожью. Что самое страшное - слёз уже не было. Казалось, что на похоронах Лукаса она выплакала всё, что только у неё было, её слёзы иссякли вместе с его последним вздохом, не оставляя за собой ничего. Фрэнс дала себе клятву - больше никогда не плакать, какой бы ад ни развернулся вокруг. Она должна была научиться быть сильной без него. И она обязательно научится.

Похороны Лукаса Радзявичюса состоялись вчера, но пустота в квартире казалась бесконечной. Там, где Лукас часами прогонял партии на гитаре, теперь стояла тишина, давящая и непривычная. Кухня, наполненная когда-то ароматом его утреннего кофе и аппетитного завтрака, больше не излучала ни запаха, ни тепла. Телефон, принадлежавший ему, она аккуратно убрала, готовясь отдать его матери - как будто этот маленький предмет мог хоть как-то удержать его присутствие рядом.

Фрэнс казалось, что больше никогда не сможет взять в руки гитару. Что память о нужных аккордах, которым когда-то учил её Аланас, навсегда стерлась из её головы. Временами её охватывала такая ярость и отчаяние, что хотелось разбить собственный инструмент на тысячи осколков, а потом поджечь и с превеликим удовольствием смотреть, как огонь поглощает струны и дорогое дерево, как пламя медленно обнимает корпус, постепенно переходя на дорогой лаковый гриф, и вместе с дымом уходит всё то, что связывало её с Лукасом.

Может быть, тогда она бы почувствовала бы свободу? Но разве это возможно - проститься с воспоминаниями? И стоит ли с ними прощаться вообще?

Как можно забыть то, что совсем недавно означало для тебя весь смысл жизни? То, ради чего ты существовала, смеялась, любила и мечтала? Стоит ли все эти моменты счастья просто запереть в пыльном углу и делать вид, что их никогда не было?

Нет.

Варнас никогда бы не сделала этого. Она помнила всё - каждое слово, каждую улыбку, каждую ссору, что когда-то показалась такой незначительной, но теперь так обжигала памятью. И именно это поминание делало её душу ещё тяжелее, больнее, потому что она знала: это больше никогда не повторится. Ведь нельзя понять ценность момента, пока оно не станет воспоминанием.

Девушка больше никогда не сможет ощутить тепло его рук на себе, почувствовать его прикосновения, услышать его бесподобный, будто ангельский голос, и это все навсегда останется лишь в её памяти.

Теперь всё это - лишь воспоминания. Все эти фотографии остались мгновениями, которых невозможно вернуть.

***Спустя неделю.

Сегодня группа «Катарсис» должна была дать концерт. Но не такой, как все предыдущие, ведь этот концерт должен быть особенным. Особенный концерт в память о любимом фронтмене группы - Лукасе Радзявичюсе, что покинул этот мир так рано и, самое главное, так неожиданно для всех. Был конец июля, а на улице и не пахло хорошей погодой, уже вторые сутки подряд небо застелило темными хмурыми тучами, а дождь лил будто из ведра, что было так непривычно для летнего месяца. Сама погода вместе с жителями города будто оплакивала молодого парня. Новости разлетелись слишком быстро, не прошло и часа после того несчастного случая в костеле, как все новостные паблики и каналы буквально кричали о том, что же случилось с Лукасом. Теорий строилось слишком много, слухов было ещё больше, которые Фрэнс старалась всячески обходить стороной, ведь чего там только не писалось. Девушке было плевать на то, что пишут, на то, что говорят, возможно кто-то косо мог смотреть на неё, кто-то выражал ей сочувствия, кто-то мог молча обнять, но единственную поддержку, в которой она сейчас нуждалась - был только он, тот человек, который сейчас бы никак не смог обнять её.

– Фрэнс... – тихий голос доносится до блондинки будто эхом, заставляя её слегка повернуть голову вбок, замечая в углу чуть сгорбленную Эмилию, держащую в руках небольшой букет белых роз, повязанных черной атласной лентой, — Как ты? Только не говори, что ты опять не спала...

Кучерявая была одета сегодня не так, как обычно - не было никаких спортивных курток со штанами, нелепых кроссовок и вычурных украшений - Эмилия была одета в строгое черное платье, почти достающее до пола, было непривычно наблюдать брюнетку такой. Не было прежней улыбки, бодрого голоса - лишь чертовски угнетающая сдержанность, что ещё больше напрягало Фрэнс.

— Я не спала, — спустя мгновение размышлений шепот разрывает тишину, а ладони Варнас с трудом и даже как-то лениво проходятся по явно уставшему бледному лицу, по виду девушки можно было сразу понять - она чертовски устала и, сегодняшний день для неё очередная пытка, — Как там Йокубас?

Эмилия ещё постояла несколько секунд возле двери, а затем, наконец, прикрыв её, прошла внутрь комнаты прямиком к сестре, которая все это время таращилась на свое отражение в зеркале.

— За него не переживай, он то справится. Мы волнуемся за тебя, милая... После похорон... – она будто осеклась, затем, сглотнув ком в горле, продолжила ещё на тон тише. — Ты будто закрылась в себе окончательно. Я понимаю, конечно же, я понимаю, каково тебе это все дается, но ты хотя бы должна найти в себе силы жить. Не просто существовать, Фрэнс...

Ладонь брюнетки коснулась плеча Варнас, отчего светловолосая будто бы вздрогнула. Обычно такой жест делал Лукас, дабы успокоить её, а после он бы обнял её. Крепко-крепко, как только он и умел.

— Спасибо, Эм... — Фрэнс не стала продолжать пугать сестру, ведь она и так достаточно всех напугала, когда после похорон так ни разу не вышла из квартиры и не ответила ни на одно сообщение друзей, — Я такая дрянь, знаю... Прости, что я заставляю тебя нервничать и переживать за себя, вам ведь самим нелегко. Я прекрасно знаю, как близок вам был Лукас, вы знали его дольше и лучше, чем я.

Варнас тихо усмехнулась, чувствуя, как от этих слов её сердце будто пропустило резкий болезненный удар. Это все была ложь. Хоть Фрэнс и не знала Лукаса годами, но она уж точно была к нему ближе всех. Она знала его, чувствовала его и могла уверенно сказать - он ей был близок, также, как и она для него. И дело здесь даже не в чертовом времени.

— Он для каждого из нас был дорог по-своему... Не говори так, Фрэнс. — сжимая цветы в руке, Эми чувствовала, как шипы больно впиваются в кожу, оставляя за собой явные следы.

Между сестрами последовала продолжительная и довольная давящая тишина. Фрэнсис прекрасно понимала, что Эмилия хочет сказать, но не может. У сестры наверняка было много вопросов и ни одного ответа, Варнас же, в отличие от неё, больше ничего знать не хотела. Никаких вопросов, никаких ответов – все, что она хотела, чтобы концерт, посвященный её любимому, прошел соответственно и на высоком уровне, как заслуживал и любил сам Лукас.

Интересно, что бы сейчас было, если бы Радзявичюс стоял прямо здесь? Вот прямо по центру этой чертовой комнатушки - наверное, Лукас бы забавно держал свою любимую гитару в руках, забавно поправлял вечно мешающую челку, а сам бы только и делал, что вечно торопил ребят: "Ну же быстрее! Фанаты нас ждут" - эти слова пронеслись будто бы эхом в голове блондинки, а на её губах промелькнула болезненная улыбка. Девушка взглянула на свое отражение ещё раз и, наконец, поправляя на себе черный пиджак с украшением в виде небольшого белого цветка на воротнике, обернулась к сестре, успевшей даже вздрогнуть от такого резкого действия.

— Ты знаешь, плевать что было, Эмилия. Сейчас прямо за этой чертовой стеной собираются люди, не просто черт его бери люди, а фанаты, наши зрители, что любят нас, слушают нас и пришли сюда, чтобы почтить память Лукаса, они пришли сюда услышать его написанную когда-то музыку, посмотреть на нас... — блондинка будто прозрела, будто вот здесь сейчас позади неё стоял Радзявичюс с привычной поддерживающей улыбкой на лице и тихо, совсем тихо шептал ей на ушко: "Милая Фрэнс, я знаю что ты справишься.. Я знаю, что вы справитесь с этим без меня"

Варнас прикрыла глаза и обернулась, будто бы действительно слышала этот голос, что пробирал девушку до мурашек - но конечно же сейчас там никого не было. Всё было как обычно: тот же диван, те же стул и зеркало, только без Лукаса. К сожалению, все это было не только в голове, но и в сердце, но даже это не давало опустить Фрэнс руки. Не сейчас и не здесь. Не тогда, когда от неё ожидают большего, в неё верят друзья, на неё надеются. Ведь кто, если не Фрэнс?

— Мне уже нравится твой настрой, сестренка... — Эмилия ошарашено наблюдала за сестрой, после чего тихо хмыкнула, а в глазах будто заиграл давно потухший огонь. — Ты права, Фрэнс, нас ждут, и мы нужны им... конечно же , не в прежнем составе и не с прежним настроем, но... Они ведь пришли.

Блондинка втянула воздуха будто он вот-вот и должен был закончиться. Пиджак чуть неприятно сдавливал её талию - девушка и сама себя ещё не ощущала настолько собранной в официальном стиле одежды, будто гибель Лукаса для всех стала новым шагом вперед, будто каждый из них по-своему успел повзрослеть и понять, насколько жизнь может быть несправедлива и так коротка. Варнас наконец перевела взгляд на свою гитару, что стояла в углу, как будто это что-то запрещенное и явно больше не созданное для неё. Не прошло и секунды как она наклонилась за ней и ловко приподняла одной рукой, будто бы и не помня, как впервые боялась взять её в руки и опозориться перед Аланасом и остальными ребятами. Сегодня больше не было этой детской наивности, привычной для неё неуверенности и страха в глазах - Фрэнс выросла и сама не поняла, как и когда. Лишь только холодный уверенный взгляд, чуть вскинутый подбородок и ни капли эмоций на лице. Варнас раньше бы и не узнала себя такой, но сейчас она об этом и не задумывалась. Тугой хвост из её длинных светлых волос добавлял её образу больше строгости и сдержанности.

Фрэнс знала - она была готова...

Дверь медленно приоткрылась, из-за коридора показалась привычная физиономия Андрюлиса - даже этот парень успел измениться и уже отпускал шутки куда реже. В руках он держал черный пиджак, а сам вошел в идеально выглаженной рубашке с черным галстуком по центру. Со стороны они были похожи на компанию друзей, которые направились на чью-то веселую свадьбу, где всё было хорошо, и все были счастливы. Но сегодня все было чуть иначе. Вместо свадебных букетов ребята несли в руках белоснежные розы или лилии, или гвоздики, и все они были повязаны скорбными ленточками, на которых виднелся мелкий шрифт "Легенде Лукасу - от близких людей". Да, на лицах может и виднелась улыбка, но это скорее была защитная реакция на желание сдержаться и не заплакать прилюдно.

— Девчонки, я вас заждался! — брюнет усмехнулся, переводя зеленые глаза от Эмилии в сторону её сестры, которую был искренне рад видеть, – Фрэнс, прекрасно выглядишь... Знаешь, я так давно не видел тебя, что совсем позабыл какая ты... – Йокубас поймал на себе чуть осуждающий взгляд кучерявой и тут же быстро перевел тему, — В зале будет полная рассадка, говорят, сегодня будут стоять даже на улице.

Эмилия чуть нахмурилась, слова парня были похожи на явный флирт, который точно уж был не к месту и точно уж адресован не той девушке. Хотя, возможно, Андрюлис просто переволновался.

— Йокубас! Мне кажется, что сейчас не время для комплиментов, правда. Я понимаю, мы все находимся в подвешенном состоянии, совершенно не зная, что будет с нами. Именно сегодня нам надо быть более сдержанными. Нам нужно время, чтоб вернуться в спокойную жизнь...

Слова Эмилии были похожи на слова воина, который вернулся обратно домой. То же самое состояние. Когда ты не знаешь, что будет дальше...

Барабанщик замялся, ему стало стыдно и непонятно за свою странную интонацию, кажется, сейчас Андрюлис был настолько напряжен, что вовсе не фильтровал свои слова.

— Прости, милая. Я... просто запутался, не хотел никого обидеть, лишь поддержать Фрэнс... Давайте мы это сделаем, ради группы, ради Лукаса, он бы так нами гордился... — героически воскликнул Йокубас, поднимая над головой две барабанные палочки.

Фрэнс молча наблюдала за разговором Эмилии и Йокубаса, стоя в стороне. Её голова гудела, будто бы готова была взорваться в ту же минуту, но, поскольку это были её друзья, она не хотела вмешиваться. Каждое произнесённое имя, каждое слово отдавались болью в висках. В её мыслях вертелось только одно: как выдержать этот концерт? Как пережить встречу с журналистами? Как отвечать на вопросы, которые, она знала, непременно будут, которые непременно затронут её? Но самым страшным было то, что она не могла вынести ни одного упоминания об Аланасе. Единственном человеке, о котором она не хотела слышать ни слова. Она не хотела вспоминать, кто он был, как они познакомились, что было между ними. Она не могла простить себе того, что совершила. Брасас не должен был больше появляться в её жизни - это было единственное логическое решение, которое могло бы её успокоить. И видит Бог - она даже думать не хотела, какого ему сейчас живётся в заперти, в совершенно новой жизни за решеткой...

Фрэнс усмехнулась на выходку Йокубаса, когда тот поднял палочки над головой и с уверенностью подошёл к ним. Она молча обняла их обоих, одну руку положив на плечо Эмилии, другую - на плечо Йокубаса. Наступила тишина. Все трое опустили глаза. Этот концерт, казалось, был для них последним шансом выйти на сцену и показать фанатам, как сильно они сплочены, как много для них значил Лукас и как же без него теперь стало пусто.

Фрэнс тихо вздохнула. Она была благодарна, что в этот момент ни Йокубас, ни Эмилия не произнесли ни слова, они стояли в молчании, будто отдавая дань памяти их другу и не только ему. Для них Лукас был сердцем группы "Катарсис", её основой, центром. Как у авокадо косточка, как у земли ядро, так и у человека - сердце. Лукас был этим самым последним фрагментом пазла, который никто бы не мог заменить.

— Ты сказал, что будет полная рассадка и некоторые даже будут стоять на улице? — наконец произнесла Фрэнс, отпуская ребят из объятий. Её глаза встретились с глазами Йокубаса. — Тогда нам уж точно нужно показать, какие мы классные, даже после всего.

На её губах мелькнула лёгкая улыбка, впервые за последнюю неделю.

Трое ребят вышли из гримерной и направились к сцене. Зал был большим – значительно больше, чем на всех их предыдущих концертах. Это место, где они должны были выступать сегодня, отличалось от всех остальных, и оно символизировало новый этап жизни для каждого из музыкантов.

***Казалось, поток людей, входящих в здание, не иссякал. Практически все были облачены в тёмные цвета одежды, лишь единицы позволили себе элементы белого, но основная масса скорбела в строгих костюмах, чёрных свитшотах с такими же джинсами, классических туфлях или же однотонных кроссовках. На некоторых даже виднелся мерч «Катарсис», выполненный в траурной гамме - ни один из этих фанатов не мог и предположить, что вожделенная вещь, о которой они когда-то мечтали, станет их одеянием на концерт-память, посвящённый Лукасу Радзявичюсу, обожаемому солисту, которого они все потеряли.

Атмосфера висела в воздухе довольна тяжёлая и чертовски давящая. Кто-то плакал в открытую, кто-то просто сидел в молчаливом ожидании начала. Задние ряды были заполнены до отказа, передние же предназначались для близких, друзей и коллег ребят из группы. Первый ряд слева также был занят. Среди сидящих там можно было заметить самого Арнаса Радзявичюса, что недавно оказался на свободе после всех его расследований. Он был одет в своём привычном стиле: чёрная косуха, простая серая футболка, ничем не примечательные штаны. Справа от него тихо рыдала его жена. Арнас не пытался её утешать словами - он просто молча держал её руку, емк не хотелось говорить пустых утешительных фраз, потому что он понимал всю глубину её горя. Будь он на её месте, он, возможно, и сам бы не сдержался. Но сейчас он был мужчиной, который обязан был держаться и быть сильным даже в таком состоянии. Но прежде всего он был одним из родителей Лукаса и этот факт позволил всё же пропустить брюнету мелкую скупую слезу, за которой скрывалось куда бóльшая потеря.

Арнас ещё даже и не успел порадоваться своей свободе: казалось бы, всего неделю назад он был убежден, что ему суждено сгнить в тюремной камере, а его сын бы носил передачи и лгал своим друзьям, что отец уехал далеко-далеко, но уж никак не то, что он оказался за решеткой по вине одной темноволосой дуры. Радзявичюс старший сидел, не в силах до конца осознать реальность происходящего, для него всё это было похоже на дурной, затянувшийся и невыносимо давящий сон.

Его взгляд скользил по лицам входящих людей в здание. Они проходили мимо, даже не подозревая, что вот здесь, в первом ряду, сидит отец того самого Лукаса, а рядом и его мать. С другой стороны, со стороны женщины, пустовало кресло - оно не было просто незанятым, на его спинке красовалась изящная прозрачная табличка с выгравированными словами:

«Не думайте, что Лукаса сейчас нет рядом с нами.

Он здесь, он сидит на этом месте рядом с родителями. Он видит и слышит вас.

А вы, будьте добры, запомните его таким, каким он был..».

Мать, сидевшая рядом, то и дело поправляла табличку бессильными руками, чтобы та не упала, чтобы каждый проходящий вчитывался в эти строки и выносил из них что-то свое. Чтобы они помнили Лукаса, чтобы не забывали. И даже сейчас, зная, что его среди них нет, они отчаянно пытались заставить себя поверить, что он здесь рядом, что он все видит и слышит.

Поначалу в зале стоял сдержанный гул, прорывались обрывки разговоров, чей-то нервный смешок, чьи-то рыдания, но едва нога Фрэнс ступила на сцену, пространство поглотила абсолютная тишина. Блондинка прошла вперед, а за ней Эмилия с Йокубосом, быстро занявшие свои места. Сцена сегодня выглядела иначе, всё было перестроено. Барабанная установка стояла с другой стороны, Эмилия расположилась не слева, а справа, с гитарой в руках. Фрэнс же встала не в центре, а на месте Эмилии, там, где обычно находился и когда-то Аланас.

Девушка принялась настраивать инструмент, ни разу не подняв взгляд на зал. Она знала, что на нее смотрят, чувствовала, как по рядам пробегает шепот, как рождаются и ползут новые слухи, но всё это тонуло в звенящей тишине, и девушка была сосредоточена на совсем другом. В центре, освещенном мощным лучом прожектора, стоял микрофон. Теплый свет падал на пустующее пространство сцены, безмолвно говоря всем собравшимся здесь: человека нет, но всё внимание только ему. Этот концерт был посвящен ему, Лукасу, и все эти люди собрались здесь благодаря ему. Сегодня эти инструменты зазвучат в память о 22-летнем парне, покорившем тысячи сердец, его музыкой, его харизмой, его умом, его добротой, честностью и отзывчивостью. Лукаса любили. Лукаса слушали. От него ждали великого будущего, ведь даже в свои юные годы он сумел показать многим, что такое истинный талант.

Крупная слеза скатилась по щеке Арнаса, и мужчина замер, словно окаменев. Его голубые глаза, полные боли, поднялись на девушку на сцене. Фрэнс встретила родной взгляд, будто сейчас на неё смотрел сам Лукас, и тихо, едва заметно улыбнулась. Эта улыбка обожгла мужчину изнутри, и он сильнее сжал ладонь своей жены. Губы Арнаса дрогнули, беззвучно сложившись в слова: «Ты молодец».

Фрэнс поняла это, даже не услышав и в знак благодарности лишь слегка кивнула в знак согласия и уважения.

Взяв в руки микрофон, литовка впервые обвела взглядом огромный зал, полностью забитый. Варнас не готовила специальной речи, но знала, что скажет всё, о чем должна была сказать. Без бумажки, спонтанно, так, как подсказывает сердце, так, как будет лучше для Лукаса. Ее холодные пальцы сомкнулись на металлическом основании микрофона, и зал, затаив дыхание, замер в ожидании.

— Сегодня мы с ребятами рады видеть вас всех... — начала Фрэнсис, и голос ее прозвучал на удивление четко. — Но я хочу напомнить: мы собрались здесь не для веселья, не для эффектных сторис и постов в инстаграме с посещением концерта нашей группы. Не для того, чтобы продемонстрировать новый мерч или услышать неизданные песни Лукаса. Мы собрались здесь, чтобы почтить память человека, которого все мы любили. Солиста этой группы. Группы, которая сейчас стоит перед вами и... если бы не Лукас, ее бы не было. Не было бы этих песен... И...

Она сделала паузу, её взгляд снова нашел сидящих в первом ряду.

— Здесь, среди нас, родители Лукаса. И я хочу начать с того, что я бесконечно благодарна им за сына. Не каждый человек способен быть настолько храбрым и самоотверженным, каким был он. Я знала его недолго, к сожалению...

Голос Фрэнс впервые дрогнул, предательски сорвавшись на полуслове. Она почувствовала, как волна паники сдавила горло, а её ладони занемели. Взгляд ее испуганно метнулся к Эмилии, и сестра мгновенно поняла ее состояние. Йокубас, не раздумывая, включил свой микрофон и мягко подхватил речь Фрэнс, давая ей время прийти в себя.

— Фрэнс хотела сказать, что... мы будем помнить Лукаса. Всегда. — голос брюнета прозвучал твердо. — Что бы ни случилось с группой в будущем, мы будем его помнить.

Андрюлис, сидевший за ударной установкой, до белизны сжал барабанные палочки, а его губы плотно сомкнулись в тонкую прямую линию.

— Лукас был для меня лучшим другом, мудрым наставником и настоящим лидером... — продолжил Йокубас. — Он чувствовал малейшие перемены в настроении каждого из нас. Он знал нас так, как не знали нас наши семьи. Он не просто писал музыку, а в первую очередь он вкладывал в каждую песню душу. Всю свою, без остатка. И нашу... тоже.

Он снова сделал паузу, окидывая зал теплым, немного грустным взглядом.

— Я познакомился с ним лет пять назад. Сам подошел и заявил, что хочу быть барабанщиком в его группе, которая тогда даже не успела как следует сформироваться. На что он, не моргнув глазом, ответил: «Я в тебе не нуждаюсь, дружище».

По залу прокатился сдержанный, но живой смех. Первая шутка удалась, и напряжение хоть ненамного, но ослабло. В ответ брюнет выдал самую что ни на есть искреннюю, широкую улыбку.

— Вот, уже лучше! На ваших лицах проступили первые улыбки, и это меня безмерно радует, господа! Радует нас всех. Ведь Лукас, я уверен... Лукас не желал бы видеть ваши слезы. Он не хотел бы видеть слезы отчаяния на наших щеках, он не был тем, кто любил подобные драмы, он был силен. Он всегда шел вперед с гордо поднятой головой. Так давайте же и мы вспомним его таким - с той самой улыбкой, что озаряла все вокруг. Нет, я не призываю к смеху или веселью... Как-никак, это наш концерт памяти, но и впадать в истерику, полагаю, нет нужды.

Йокубас, отбарабанив палочкой по стойке, коротко ухмыльнулся.

— Давай, Фрэнс... — бросил Андрюлис, давая ей время окончательно прийти в себя.

Эмилия же оставалась недвижима с гитарой в руках. Она не жаждала слов. Все, что она хотела сказать, она уже сказала. Сказала друзьям, сказала родителям Лукаса и ему самому ещё там, у свежей могилы. Сегодня о ее унынии и скорби должно было говорить молчание.

Фрэнс кивнула Йокубасу в благодарность за передышку и сделала глубокий вдох.

— Что-то мы заговорились... Полагаю, нам давно пора начать. И не забывайте: этот концерт не похож на все наши прежние. Он особенный. И прозвучит он сегодня без голоса нашего солиста. Вы услышите музыку, лишенную привычного, любимого вами вокала. Сегодня мы, его друзья, сыграем для вас без единого слова. И.. я думаю, каждый из вас додумает нашу идею по-своему. Что ж... поехали!

С этими словами блондинка отпустила микрофон, выпрямила спину, отступила на шаг и, перекинув ремень от гитары на другое плечо, вывела первый, пронзительный аккорд.

Первой песней стала «Tavo Akys» - произведение, особенное для каждого в группе. Песня была поистине печальной и не такой, как все. Словно была написана заранее для этого момента, чтобы передать всю гамму чувств сполна.

Все фанаты, гости, родители Лукаса, его друзья, знакомые, дальние родственники замерли в едином порыве. Ни единого шепота. Свет в зале приглушился, и лишь прожектор одиноко освещал пустое место в центре сцены возле него... Тот самый микрофон, который вот ещё неделю назад сжимал в руках Лукас, который чувствовал его тепло, его дыхание, в который он пел и говорил. Теперь же микрофон стоял безмолвно, в то время как Йокубас, Эмилия и Фрэнс отдавали последнюю дань уважения своему другу.

По правую руку, за двумя рядами, замерли журналисты. Концерт только начался, а они уже были наготове, сжимая в руках микрофоны и заветные списки с вопросами, большую часть из которых предназначались Фрэнс или другим участникам группы. Журналисты обожают эту суету, это жужжащее, навязчивое внимание.

Но Варнас была готова. Морально. Она не собиралась уклоняться от ответов, не думала сбежать сразу после последнего аккорда. Ей отчаянно хотелось говорить: целая неделя молчания, тяжёлого, давящего осмысления далась ей невероятно трудно. Но сейчас пришло время сделать шаг и, наконец, выйти из тени. Снова научиться дышать и жить как прежде.

Сейчас было уже того живого звучания, которое могло бы взорвать зал. Было только звучание инструментов, и это ощущалось как пустота, ведь никто из них не пел. Ни Фрэнс, ни Эмилия, ни Йокубас - все они молчали. Каждый из них отдавал дань памяти, медленно проводя пальцами по струнам и клавишам. Музыка звучала в миноре, а аплодисменты не взрывались, как раньше... Они были сдержанными, почти тихими, но это было уважение музыкантам, стоящим сейчас на сцене: никто не произносил слов, но все понимали, насколько это тяжело стоять сейчас здесь и улыбаться, зная, что когда этот концерт закончится, фанаты, возможно, забудут Лукаса, но никак не сами ребята.

Песня плавно сменилась другой, и время словно потеряло свою власть. Ребята не заметили, как пролетел этот час - казалось, что прошло всего пять минут, они не останавливались, не делали пауз, не прерывались, а просто продолжали играть. Лишь изредка обменивались взглядами, проверяя друг друга: в порядке ли Йокубас, в порядке ли Эмилия? Фрэнс следила за ними, как и они следили за ней, поддерживая взглядом, будто без слов. Сегодня, в этот момент, ни Йокубас, ни Эмилия, ни сама Фрэнс не совершили ни одной ошибки. Все звучало безупречно, словно музыка родилась сама собой. И все это, несмотря на то что репетиций не было уже больше недели - ребята не брали в руки инструменты, не прогоняли партии непривычно долго. Они просто играли, как чувствовали, как помнили, как должны были посвятить эти песни Лукасу, который когда-то сам их сочинил, чтобы они звучали здесь и сейчас, для всех, кто был рядом.

В столице Литвы уже стемнело. Июль выдался дождливым, контрастируя с солнечным и жарким июнем. Казалось, что на улице уже октябрь, а не летний месяц. Прозвучал последний аккорд, и Фрэнс сняла гитару, перебросив ремень через плечо. Зал, как по волшебству, замер: в первом ряду, где сидели самые близкие, она почувствовала на себе влажный взгляд Доминики - той, кто все это время наблюдала за ними, поддерживала, как старшая сестра. И ей, конечно, было не легче, как и всем остальным.

Первые ряды были предназначены для родных, и именно поэтому Фрэнс так редко смотрела в их сторону. Эти взгляды давили на нее, ведь она, как никто другой, знала, что значит потерять самого близкого, единственного человека. Белокурая сжала пальцами гриф гитары, поставила инструмент на пол и, придерживая его пальцами, другой дрожащей рукой потянулась к микрофону. В ее голове путались мысли - она пыталась найти нужные слова, но эмоции захлестывали изнутри. Все эти песни было невероятно тяжело слушать без Лукаса рядом, блондинке казалось, что этот момент был последним, когда она держала гитару в руках - ведь снова взять ее означало бы вновь столкнуться с теми потерями, которые ей пришлось пережить за последние месяцы. А это было невыносимо больно.

Заметив смятение на ее лице, зал поднялся, и аплодисменты заполнили помещение. Они были долгими и гулкими, как бы посвященными самому Лукасу. На губах Варнас мелькнула слабая улыбка, и она сдержала ком в горле, не позволяя слезам прорваться наружу, ведь пообещала себе, что не расплачется больше никогда. Она была сильнее, чем ей казалось, и знала это.

Когда Йокубас и Эмилия отложили и свои инструменты в сторону, они подошли к Фрэнс, взяли ее за руки, и все вместе, синхронно, отдали поклон зрителям, как будто прощаясь надолго или даже.. навсегда? Аплодисменты стали громче, эхо разнеслось по всему залу. Никаких криков «Браво!», как раньше, никто не выкрикивал имена своих любимцев. Сегодня зал был в миноре, как и сама музыка.

Когда же аплодисменты стихли, Йокубас, поддерживающе коснулся плеча Варнас и молча кивнул блондинке. Затем он обнял и Эмилию, стоявшую с другой стороны. Журналисты тем временем уже стояли, как голодные собаки, готовые наброситься на них. Фрэнс почувствовала это напряжение, вот только перед тем, как покинуть сцену, ей нужно было сказать последнее слово - последнее, что она хотела бы сказать Лукасу при жизни. Но теперь ей приходилось это говорить перед лицом сотен чужих людей, а не одному самому близкому. И все же, несмотря на это, Фрэнсис была уверена: он слышит ее, и он гордится ею. И так ей было куда спокойнее.

Девчонка дрожащими руками прикоснулась к микрофону, который стоял немного дальше, и ее губы едва коснулись его. Йокубас и Эмилия, поняв ее намерения, без единого осуждения отступили, давая ей пространство. Когда же в зале воцарилась полная тишина, зеленые глаза Фрэнс встретились с глазами родителей Лукаса и, наконец, ее тихий голос, полный эмоций и боли, эхом разнесся по всему помещению.

— Хватит говорить об истории любви.. это слишком тяжело, знаете? — давая себе время успокоиться, Фрэнс для собственного успокоения прикоснулась ладонью к сердцу. — Давайте лучше о математике? Я, конечно, не математик, но вот знаю точно: между нулём и единицей существует бесконечное множество чисел... Ну, одна десятая, двенадцать сотых, и так до бесконечности. А между нулём и двойкой, между нулём и миллионом и вовсе.. бесчисленное множество. Одни бесконечности больше других и об этом я читала в одной книге...

Варнас прикупила нижнюю губу, нервно сминая на себе пиджак и тот самый неприметный цветок белоснежного цвета, будто именно эти касания успокаивали её и давали силы продолжать свою речь.

— Я хочу получить больше цифр, чем мне положено... — голос предательски дрогнул и она сильнее прикусила губу, ощущая как теперь дрожат не только пальцы рук, но и ноги. — Хочу... Я хочу, чтобы у Лукаса было больше дней, чем у него было на самом деле. Но, Лукас... — теперь уже сами ребята, что стояли чуть поодаль от блондинке заметили её страх сорваться. —Любовь моя, я бесконечно благодарна тебе за нашу бесконечность. Ты подарил мне вечность и это было всего за несколько дней... За каких-то несколько дней ты заставил меня прочувствовать настоящую любовь и... и за это тебе огромное спасибо. — наконец, чуть более расслабившись, Варнас разжала плотную ткань пиджака, а взгляд её уже смотрел вперёд. — Мы знакомы были недолго, нам просто не было дано этого чертового времени, как многим сейчас здесь присутствующим, но не смотря на это, я успела прожить с тобой самые счастливые моменты своей жизни и.. надеюсь, что тоже. — чувствуя, как ещё немного и по лицу всё же скатиться чертова слеза, Фрэнсис плотнее сжала микрофон в руках. – Надеюсь, что ты тоже... Я так люблю тебя, Лукас Радзявичюс.

После этих слов Фрэнс словно передрогнула всем телом - она быстро оглядела зал, встречая взгляды людей, полные страха и сочувствия. В их глазах читались явные сожаления, желание поддержать, но она не нуждалась в поддержке, ей больше ничего не нужно было. Всё, что она хотела сделать, было уже позади - речь была произнесена, а сам концерт почти закончился. У нее не было даже бумаги, на которую можно было бы взглянуть, если вдруг забыла бы слова. Варнас была настолько уверена, что не забудет их, что не написала себе ни одной заметки - всё было в голове. И теперь эта голова, казалось, вот-вот разорвется от всего того, что она пыталась переварить все эти дни.

Когда последние слова Фрэнс прозвучали, её голос эхом разнесся по помещению. В зале была тишина, и блондинка заметила, как мать Лукаса качала головой, а по ее щекам катились крупные, солёные слёзы. Лицо женщины было изможденным, ведь она потеряла самого дорогого человека, а особенно того, кто был ей самым младшим сыном. Это был страшный удар, настоящий шок. Арнас сидел рядом с ней, а его мужская рука обняла жену, прижимая к себе, пытаясь хоть как-то успокоить. Он закрыл глаза, крепче сжал её, но сам не был уверен, что это хоть как-то поможет.

По залу разнеслись приглушенные всхлипы. Кто-то тихо плакал, кто-то шептал, обмениваясь словом с теми, кто стоял рядом. Фрэнс почувствовала, как её руки стали влажными от пота, когда она отпустила микрофон. Быстрым шагом девушка направилась к выходу, и в тот момент Эмилия, наконец, сказала первые и последние слова за весь концерт.

— Спасибо, что пришли. Не буду говорить о будущем и торопить события. Мы чертовски рады, что смогли увидеть вас сегодня. Прощайте...

Её слова заставили журналистов сразу кинуться к гримерной, словно в погоне за последней новостью. Парень в кепке с микрофоном уже пронёсся по коридору, не давая даже шанс другим. Фрэнс понимала, что ей придётся ответить на вопросы, конечно, не на все, но на некоторые она точно бы ответила. Эмилия предупреждала её, что не стоит сразу вступать в разговор с журналистами, что она вовсе могла бы не отвечать на их вопросы, но Фрэнс была готова. И как только она сделала пару шагов, парень в кепке, на шее которого висел бейдж известного литовского издательства, проскочил вперёд, протянув микрофон к лицу блондинки.

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, что будет с группой? Ведь Лукас всегда был лидером... — его слова отозвались эхом в голове Фрэнс, но она стояла, не теряя самообладания, вдыхая и поднимая подбородок, пытаясь найти ответ в голове. — Фрэнс, скажите, вы собираетесь продолжать музыкальную карьеру? Да, вы потеряли двух музыкантов, но вас ведь осталось трое. Будете ли набирать новых участников? Может быть, планируете новый тур?

Последний вопрос прозвучал так не тактично, что Фрэнс едва ли не кинулась на этого журналюгу своими острыми ногтями, дабы прямо здесь расцарапать его наглую физиономию. Но в ответ девушка лишь нервно улыбнулась, чувствуя, как уголки её губ дрогнули.

— Я не знаю, что будет с группой, — ответила Варнас, задыхаясь от эмоций. — Мы с ребятами об этом не говорили. Я неделю сидела дома, совсем ни с кем не общалась и... сегодняшний день мой первый выход на люди. Я думаю, вы понимаете, о чём я. Очень тяжело влиться в привычную жизнь, когда ты теряешь частичку того, что заставляло тебя улыбаться...

Сзади подошли Эмилия и Йокубас, они смотрели на журналистов злыми взглядами. Следующий вопрос задала девушка с менее вызывающим видом. И её вопрос был гораздо более сдержанным.

— Ребята, скажите, пожалуйста, думали ли вы о смене лидера? Планируете ли вы выбрать нового фронтмена, кто будет вести группу, кем бы вы все согласились? Как вы думаете, кто справится с этой ролью?

Девушка быстро записывала что-то в блокнот, ожидая ответа. Эмилия и Фрэнс молчали. Никто не знал, что ответить, и тогда Йокубас, не теряя времени, ответил первым.

— Да, мы планируем выбрать нового лидера. Но кто это будет - пока не скажем. Я надеюсь на терпение наших фанатов и вашу человечность. Я уверен, вы понимаете, как нам тяжело сейчас. Особенно тяжелее из всех нас Фрэнс. Пожалуйста, оставьте нас в покое...

Совершенно неожиданно и, можно сказать, крайне бестактно, среди толпы журналистов появился молодой парень. Ему было около 25 лет. Он с силой проталкивался сквозь людей, не обращая внимания на недовольные возгласы и удивленные реакции, и прорвался к ребятам. Он подошел так близко, что слышно было, как он с нажимом начал задавать вопрос.

— Извините, Йокубас, Эмилия и Фрэнс... Мне очень интересно, общаетесь ли вы с вашим гитаристом Аланасом? — его взгляд был прикован исключительно к Фрэнс, и она сразу поняла, что этот вопрос касается именно её - все знали, через что сейчас приходится проходить Аланасу. Все эти девять кругов ада в колонии, и никто явно не будет его щадить. — Но, Фрэнс, правда ли, что у вас были с ним отношения?

Журналист говорил монотонно, как робот, не записывая своих слов и не вчитываясь в вопросы. Он говорил так, как будто был лишен эмоций, как будто его собственное существование было пустым и бессмысленным, а сердца явно не было.

Фрэнс, казалось, застыла. Её взгляд был устремлён в одну точку, а она сама едва не упала, но сумела удержать себя на ногах. Она молчала, сжимая кулаки до боли в костяшках. Но журналист не собирался останавливаться.

— Фрэнс, нам было бы очень интересно, правда ли, что во время тура по Европе между вами и Брасасом был роман? Он убил Лукаса из-за ревности?

Этот вопрос стал последней каплей - в этот момент Йокубас схватил Фрэнс за локоть и резко оттолкнул журналиста в сторону, сжимая челюсть.

— Вы совсем охренели здесь?! — рявкнул Андрюлис, — Больше ни одного слова! Оставьте нас в покое, мы заслуживаем отдыха... А ваши вопросы, за которые вы получаете свои гроши, можете себе засунуть в одно место!

Мужской голос был твёрд настолько, что сам Йокубас не ожидал от себя подобного. Он крепко взял за руку Эмилию, при этом не отпуская Фрэнсис и, скрываясь за гримерной, захлопнул дверь, повернув её ключ от всяких чертей.

Ребята стояли в шоке, пытаясь прийти в себя. Фрэнс всё так же молчала, а взгляд взгляд был неотрывно прикован к одной точке. Возможно, она понимала, что такие вопросы не должны быть заданы, но всё было очевидно. Все уже всё знали и подозревали. И виновата была она - только она, ведь Варнас сама не смогла разобраться в своих чувствах и держать их под контролем. И вот к чему это привело.

Прошло несколько минут, прежде чем тишину прервал голос.

— Перестань обращать внимание на этих идиотов, Фрэнс! — наконец, вырвалось из Йокубаса, его кулаки всё ещё были сжаты, так что побелели от напряжения. Это был первый раз, когда он чувствовал такую агрессию в подобной ситуации, но он знал - только он мог помочь. Фрэнс точно не справилась бы одна. Видно было, как она растерялась, готовясь чуть ли не упасть в обморок.

Андрюлис опустился на край дивана, нервно провел руками по лицу, которое успело побледнеть от напряжения. Барабанщик откинулся назад, глядя в потолок, и пару секунд просто молчал, затем, собравшись, он снова сосредоточенно взглянул вперёд на девочек.

— Итак, к вопросу о лидере... — его глаза сузились, а руки сложились на груди, готовые к продолжению.

Фрэнс стояла в недоумении. Она не понимала, о чём вообще шла речь, и кого именно они хотят поставить на место лидера. И, честно говоря, ей было уже всё равно. Она устала, ей хотелось уехать куда-то в горы или на море, подальше от всех этих напоминаний и вопросов. Варнас почувствовала, как её взгляд вопросительно уставлен на Эмилию, требуя хоть каких-то объяснений.

— Да, мы думали насчёт нового лидера. Нам нужен фронтмен, человек, который будет вести группу... И да, нам нужны новые люди, — сказал Андрюлис, взгляд его был серьёзным. — Эмилия тоже это понимает. Мы уже обсуждали этот момент, но, честно говоря, ты, Фрэнс, об этом ничего не знала, не потому что ты не заслуживаешь, а потому что тебе нужно было прийти в себя. Мы все это понимаем.

Эмилия медленно подошла к сестре, нежно убрав волосы с её лица, как будто боясь затронуть спугнуть её. Но, встретив взгляд Йокубаса, который поддерживал её, она поняла, что нужно тоже что-то, но сказать.

— Фрэнс, милая... Я знаю, что Лукас был лучшим лидером. Мы все знаем, как он справлялся, как никто другой и... нам бы, конечно, не хотелось прощаться с ним.

Фрэнс опустила взгляд на пол и скинула брови. Потом, немного раздумывая, подняла глаза и усмехнулась.

— Я вас поняла. Так кого вы хотите поставить? Тебя, Йокубас?

Зеленые глаза Варнас встретились с взглядом барабанщика, и на её лице мелькнула улыбка, как будто она не могла представить Йокубаса на месте лидера. Но, возможно, он и мог бы справиться. Эмилия же была гораздо сильнее в этом плане, хотя девушки в роли фронтменов редко бывали слишком практичными.

— Мы бы хотели, чтобы ты стала лидером, Фрэнс, — наконец, сказал Йокубас, не скрывая своей решимости. — Я уверен, что Лукас хотел бы, чтобы ты взяла этот пост. Ты как никто другой заслуживаешь его. Я думаю, что, будучи его девушкой, именно ты должна возглавить группу.

Фрэнс замолчала. Её сердце на мгновение замерло.

Она была готова услышать любую версию - Йокубас как лидер, Эмилия как лидер, да хоть Доминика, которая вообще не была музыкантом, но с лёгкостью могла бы управлять ими, как менеджер и одновременно проверенный руководитель.

— Я? — Фрэнс невольно рассмеялась. Громко, резко, почти истерично и так, что смех прозвучал, будто нервный срыв.

Сама мысль о том, что она могла бы занять место лидера, казалась ей абсурдной, даже кощунственной. Сейчас она не видела себя человеком, способным раздавать поручения, брать на себя ответственность и будто ничего не случилось - перевернуть страницу, начать жить заново. Это было бы предательством. И прежде всего - предательством по отношению к нему. К Лукасу.

Может, сам Радзявичюс и хотел бы, чтобы она не сдавалась, но Фрэнс была уверена: он бы понял её. Он бы понял, почему она не может возглавить его место. Потому что для него всегда важнее всего было её состояние, её душа, её искренность. А сейчас с её душой было не всё в порядке - мягко говоря, совсем не всё.

Варнас провела холодными пальцами по лбу, с трудом перевела дыхание и, встретившись взглядом с Эмилией, медленно покачала головой.

— Простите... — произнесла девушка почти шёпотом и опустила плечи. — Я не готова брать на себя такую ответственность. И судьбу группы, и вас... тоже. Я хочу остаться просто гитаристом. Обычной девчонкой, той самой, что когда-то пришла в группу, толком не зная, как держать в руках эту вашу гитару... Мне повезло сыграть с вами несколько концертов, но я далеко не лидер. Поверьте мне, ребят.

Эмилия хотела было что-то сказать, но взгляд Фрэнс заставил её замолчать.

— Нам не найти никого, кто смог бы заменить Лукаса, — тихо, но твёрдо продолжила Варнас. — Поэтому я решила уйти из группы... Навсегда.

Эти слова пронзили воздух, словно острое лезвие. Йокубас с Эмилией вздрогнули, обменялись ошарашенными взглядами, уже готовые возразить: мол, это ошибка, она ещё пожалеет, ведь они - команда, уже как семья, и даже уход Лукаса не должен их разрушить. Но Фрэнс не дала им и слова вставить.

Она быстро принялась собирать вещи. Сняла с чёрного пиджака белый цветок - тот самый, что напоминал ей о нём. Бросила его в сумку, застегнула молнию и повесила ремень на плечо.

— И не надо так на меня смотреть, — сказала она, не поднимая глаз. — Я приняла это решение ещё в тот день, когда всё случилось. Сейчас мне не нужна ни сцена, ни аплодисменты, ни фанаты... ни уж тем более ваша гнилая слава.

Голос прозвучал жёстко, почти отрывисто и явно непривычно для самой Фрэнс. Но не из-за злости. Эти слова не были направлены против Эмилии и Йокубаса. Она любила их, как родных, как самых близких друзей Лукаса. Просто сейчас в ней не осталось ни сил, ни выдержки, ни возможности сдерживать эмоции. Она была окончательно сломана.

— Ребята... я искренне надеюсь, что у вас всё получится, — продолжила она, на мгновение взглянув на чехол от гитары, которую сама оставила на сцене. На губах появилась горькая, почти безжизненная улыбка. — Но я с этим покончила. Больше никогда не возьмусь за это. Надеюсь, вы меня поймёте, но мне нужно спокойствие и, конечно же, время. Я... устала.

Последние слова прозвучали с надрывом. Голос дрогнул. Фрэнс сглотнула, чтобы не разрыдаться, и, больше не обернувшись, вышла из гримёрной через второй выход - туда, где её никто не найдёт: ни журналисты, ни друзья, ни знакомые. Ни, тем более, родители Лукаса.

Сейчас ей просто нужно было исчезнуть.

Хотя бы на время...

***Ронда Кайрис вернулась с магазина, она покупала продукты на неделю, в том числе и то, из чего она сделает свой завтрак. Ей хотелось побаловать себя чем-то вкусным, чем-то особенным.

Мягкий свет от утренних солнечных лучей залил золотом уютную, но холодную кухню. Где-то на небольшом столике аккуратно разложены фрукты, на плите одна на другой лежат сковородки разных размеров. На стене все еще висела афиша группы «Катарсис», выцветшая и протертая, словно от постоянных прикосновений пальцев, ищущих утешения.

Девушка бережно положила пакеты на пол в кухне, а сама принялась переодеваться в домашнее и приступать к завтраку. Она надела свой бордовый шелковый халат с перьями, достаточно странный выбор для утренней рутины. Будто бы Ронда кого-то ждала, кого-то важного для нее.

Прийдя на кухню, девушка разложила все сковородки, что ей мешали и оставила одну, самую большую. Но зачем такая огромная вещь для такой хрупкой Дюймовочки?

И тут начался процесс готовки - сначала включилась плита, затем вытяжка. А пока Ронда замешивает в миске будущий омлет - режет помидоры, лук, добавляет немного шпината, трет сыр и готовит приправы.

Легким движением руки Ронда разбивает шесть яиц в миску, посыпая солью и взбивая все вилкой. Затем в ход пошли нарезанные помидоры, лук, размороженный шпинат. Всю смесь завершает приправа из средиземноморских трав. Заливая эту смесь в разогретую сковородку, Ронда ловко сыплет сыром, пока омлет не схватился.

Весь этот процесс доставлял девушке несказанное удовольствие. Она улетала мыслями в параллельные миры, готовя столь вкусный завтрак.

Но что с ней происходит? Она что-то бурчит себе под нос, улыбаясь во все тридцать два зуба. Брюнетка буквально сияла, светилась изнутри, ничуть не скрывая своего счастья, но что же с ней произошло?

Когда омлет был готов, Ронда ловко сняла крышку и заглянула внутрь сковородки, в лицо бился пар, смешанный с волшебным запахом. Отложив крышку в сторону, летящей походкой, пританцовывая, девушка направилась к шкафу с тарелками. Достав из него две большие плоские тарелки, она осторожно положила их на стол, окидывая взглядом левую сторону стола с тарелкой.

Затем она вернулась к сковородке, оборачиваясь и дразня игривым взглядом. Тут она достала лопатку, которой поделила омлет на две ровные части. Взяв ближайшую к ней тарелку, девушка ловко положила на нее порцию омлета. То же самое она проделала и с другой тарелкой.

Финальным штрихом было приготовление ароматного кофе с карамелью и корицей, как раз сегодня четверг. Самое время пить кофе с корицей для привлечения денег.

Все это время стояла в кухне тишина, только Ронда то щебетала про себя что-то, то напевала какую-то песню.

Наконец-то девушка смогла присесть, перед этим положив на стол две чашки кофе. Откусив омлет, Кайрис зажмурилась и простонала от удовольствия — вкус был совершенен, как будто именно для него приготовила. Затем, отложив вилку, она подняла глаза и, глядя в пустоту напротив, ласково спросила:

— Лукас, милый, тебе вкусно? Я же знаю, ты так любишь омлет...

Напротив нее сидел тот самый фронтмен группы «Катарсис», живой и невредимый. Свет утреннего солнца очерчивал его силуэт, и Ронда видела его глаза - теплые, наполненные любовью, он поглощал ее вкусный завтрак, запивая любимым кофе и был счастлив, что она с ним рядом.

— Очень вкусно, как всегда... — сказал он, улыбаясь. — Всегда знал, что у тебя золотые руки, котенок.

Он часто называл так Ронду Кайрис, когда они вместе проживали свою сладкую весну. Ронда расплылась в счастливой улыбке, чувствуя, как от нежности защемило грудь, и взяла парня за свободную руку. Девушка стала осыпать его теплую руку поцелуями, боясь упустить Радзявичюса из вида. Она верила - теперь он ее навеки и никакая бы светловолосая дрянь не помешала их счастью.

Казалось бы, счастливый конец - влюбленная пара, счастливо смотрят друг на друга, их идиллию ничто не могло нарушить. Однако человеку со стороны сие зрелище может показаться странным, если бы кто-то заглянул в это окно, то увидел бы лишь девушку, сидящую в одиночестве за столом. Остывшие вторая половина омлета и чашка кофе стояли нетронутыми. И сама Ронда, которая целовала всё это время лишь воздух.

Это все было в ее голове. Образ Лукаса, его влюбленный взгляд, мягкая улыбка и ласковые слова. Все это было во внутреннем мире Кайрис. Она не осознавала, что целует пустоту, разговаривает с пустым стулом, спит в кровати в одиночку.

А ведь его больше нет. Литовский соловей никогда больше не споет своих песен, никогда не сделает фотографию с фанатом, никогда не будет спорить с Йокубасом на политические темы, не убежит от наглых журналистов.

Это уже приняли все, кроме Ронды и её слабой психики. Ее состояние и так было не в лучшем состоянии, а со смертью Лукаса девушка сломалась напрочь.

Её квартира постепенно превратилась в мавзолей памяти. На полках - коллаж из фотографий Лукаса: улыбающегося, играющего, поющего. Повсюду и везде его мелкие безделушки, даже недопитая бутылка воды, к которой она прикасалась, как к святыне. Каждую ночь она слышала шаги за дверью спальни, тихое покачивание, звуки струн, словно кто-то едва задевал гитару, она отчетливо слышала его пение, его голос и часто беседовала с ним.

Парень буквально преследовал Ронду везде, вплоть до ванной комнаты. Садился рядом, касался ее волос, шептал, что «все хорошо, что я рядом»». Она чувствовала тепло его рук на собственной. шее, слышала, как хрустит под его шагами половица. Но ей это нравилось, ей льстило его внимание. Его голос заставлял Ронду забыть обо всем на свете. В такие минуты Ронда смеялась и плакала одновременно, вдыхая воздух с безумной нежностью.

Она медленно сходила с ума...

Ее подруги пытались вразумить девушку и объяснить, что Лукаса больше нет, однако она не хотела слышать ничего об этом. Они звонили, стучались, умоляли Ронду выйти из дома, но она игнорировала все просьбы. Мир за дверью квартиры продолжал существовать, но он существовал без Лукаса, а значит Ронда была готова смириться с тем, что у неё есть - в её небольшой уютной квартирке, но главное рядом с ним. Ей было достаточно Лукаса. Она говорила с ним, спорила, шутила, танцевала под его песни, кружилась в пустой комнате, где эхо ее смеха отражалось, как плач. Вскоре она закрылась ото всех и коротала свои дни дома за просмотром мелодрам и очередным времяпровождением за бутылкой красного полусухого.

***Кайрис начала замечать, что эти ведения ей надоели, что мысли стали навязчивыми. Ронда боялась врачей, в особенности психиатров, поэтому всячески отказывалась к ним обращаться.

Тут она вспомнила за те самые успокоительные таблетки, что были у нее. Брюнетка пробовала принимать одну, ее состояние не менялось, пробовала две - все тщетно. Быть может, проблема была в порции?

В какой-то момент, не в силах справиться с галлюцинациями, девушка пошла делать свой очередной завтрак. Только был он нетипичный для любого человека. Этот завтрак был заготовлен для нее - бокал красного вина и... маленькое блюдце, накрытое кружевным платком. Открыв его, Ронда продемонстрировала себе горсть оставшихся успокоительных. Девушка знала, что делает и на что идет. Она устала бороться. Одну за другой стала она поглощать наркотики, запивая красным вином и думая только о нём и как же ей будет хорошо вместе с Лукасом.

Прием пищи был окончен. Прошел час, как Кайрис почувствовала ту самую слабость, что ведет ко сну. Напоследок она решила расслабиться в ванной.

Когда она наконец посмотрела в зеркало, отражение казалось чужим. На исхудалом лице проступали темные круги под глазами, но ее взгляд выражал теплое странное умиротворение. Ведь там, за ее плечом, снова стоял он - её возлюбленный, ее галлюцинация, её личный призрак и её собственная погибель.

Ронда Кайрис сошла с ума, но для неё это безумие не было болезнью, а лишь каким-то способом остаться с тем, кем она была одержима.

Не думая ни о чем, Ронда включила кран, заткнула слив ванной пробкой. Ей было совершенно безразлично, что происходит вокруг нее. Она медленно сняла с себя халат, а затем и кружевное белье, которое украшало её болезненно худое бледное тело.

Ей хотелось ускорить процесс, горячую кожу обожгла ледяная вода, и из-за такого контраста девушка даже вздрогнула.

Казалось сейчас уже ничего не имело смысла, брюнетка будто медленно погружалась в бездну, не замечая, как вскоре её волосы уже были полностью погружены в прозрачную воду. Она не сопротивлялась – таблетки и алкоголь не прекращали своего действия, позволяя Ронде расслабиться всем телом.

Спустя время наступила гробовая тишина. На дне ванны в холодной воде лежала обездвиженная и молчаливая Ронда Кайрис и, пока ещё её мозг был жив - она продолжала представлять перед собой Лукаса. Он уже почти протягивал ей свою холодную ладонь, наконец, давая понять, что весь этот кошмар позади, а впереди счастливая бесконечность с ним...

Сейчас в мире, где больше не было его - она больше не хотела существовать. Будто бы, как только пропала его улыбка - пропало и всё остальное. Кайрис натворила много ошибок, за что ненавидела сейчас себя ещё больше. Да, она так обидела Лукаса и продолжала делать это ещё, пока он не ушел насовсем. А ведь она даже не извинилась перед ним, даже не посмотрела на него своим взглядом, полным раскаянья, а он так больше и не ответит ей те самые слова, о которых она мечтала:

"Я простил тебя..."

Уже было слишком поздно, и она знала: совсем скоро они встретятся и, возможно, тогда наверняка будут вместе, и никто им не помешает...

***Прошло четыре месяца с тех трагичных событий. Наступил последний холодный осенний месяц. С каждым днем атмосфера и погода в городе становились все мрачнее и мрачнее. И этот день не стал исключением - сегодня он был особенно темным и дождливым, не давая надежды хоть на маленький солнечный лучик. Весь город будто бы спал...

Фрэнс проснулась, как обычно, рано утром. Ведь после всего того, что с ней произошло, ее сон нарушился, и она часто просыпалась по ночам, потом засыпала и вновь просыпалась, только уже позже не ложилась. Ее жизнь текла рутинно и без ярких эмоций. Она устроилась работать консультантом в магазин «Виктория Сикрет», чтоб хоть работа с красивыми вещами не сводила девушку в депрессию. Однако сегодня ей выпал выходной. Она совершенно не знала, чем себя занять. Ей вообще не хотелось ничего делать, да и погода не располагала активничать.

Но сегодня был особенный для нее день - 24 ноября. Это был День Рождения ее возлюбленного, день, который она не могла забыть уже никогда. От того и становилось грустно, что этот день нельзя было отпраздновать в компании виновника торжества.

Но был один способ не забыть этот день. Собравшись достаточно быстро, Фрэнс выбежала из дома и пошла в цветочный магазин, она выбрала скромный, но величественный букет из пяти белых роз, число "пять" было для именинника особенным. Да и белые розы были те же самые, которые Лукас дарил на своем последнем концерте. Это теперь особый символ для Фрэнс. Затем блондинка пошла в то самое место, которое было последним пристанищем ее возлюбленного - кладбище.

Когда она нашла нужную могилу, ещё совсем свежую и не обезображенную временем, то аккуратно опустила на нее пышный букетик. Затем она зажгла свечу, что была припрятана в кармане и поставила её к мраморному памятнику.

— С Днем Рождения, мой любимый Лукас... У меня немного наладилась жизнь, я устроилась на работу, она спасает меня от уныния, Эмилия и Йокубас тоже пришли в себя, работают и дальше над своими собственными проектами. К сожалению, группа распалась, но мы все ещё поем твои песни, мой родной. Нам плохо без тебя, особенно мне... Я вообще не знаю, смогу ли когда-то ещё полюбить... Недавно я узнала, что Ронда покончила с собой, не знаю, представляешь? Но, честно говоря, я бы очень хотела, чтоб ты её простил. Возможно, она давно раскаялась в своих поступках и сожалела обо всем. Жаль, что людям приходится идти на этот шаг и они не находят в себе сил... Ну в общем, давай не о грустном. Хочу сказать тебе в очередной раз, что очень тебя люблю, иногда я навещаю твоих родителей, брата, чтобы они не скучали. Это происходит редко, но я стараюсь о них не забывать. Они тебя тоже очень любят и скучают по тебе...

В этот момент сложно было сдержаться, но Фрэнс не нарушала своего обещания больше никогда не плакать. Ей пора было уже идти, так как начинался дождь. Обняв холодный мрамор, девушка поцеловала его и поднялась с колен.

— Прощай, милый. Я ещё приду к тебе... — дрожащий голос блондинки прервал тишину вокруг. — Обязательно приду...

Она ушла спешно, хотела избавить себя от тревоги. Вскоре же Фрэнс вспомнила про одно место, которое придавало сил Лукасу, а впоследствии и ей самой. Это был тот самый лесопарк и... то самое дерево, тот самый дуб, где, считай, и началась их история любви.

Надев белые наушники и, включив музыку, девушка опустилась на его старую ветку - то самое место, где когда-то сидел Лукас, пишущий свою песню о Фрэнс. Здесь они вместе мечтали и смеялись, здесь время остановилось только для них двоих. Теперь рядом был лишь холодный ветер и шепот листьев - такие же немые свидетели её утраты, казалось бы, они скорбили вместе с Фрэнс.

Пальцы дрожали, сжимая холодное кольцо - тот самый подарок Лукаса, знак обещания быть всегда вместе с Фрэнс, которое теперь казалось таким далеким и даже почти нереальным. Эта маленькая безделушка была единственным, что оставалось от того мира, который разрушился вместе с Лукасом. И она старалась никогда не снимать это кольцо.

В памяти всплывали все моменты: Лукас, взгляд которого наполнен тихой нежностью, его разговоры, смех и песни. И Аланас - его огонь, боль и страсть, которые прожигали до самых костей. Их голоса переплетались в сердце, заставляя девушку погружаться в самые болезненные воспоминания.

Конечно, в жизни будут те, кто напомнит Фрэнс о том времени. Те, кто вспомнит, как Аланас любил её с жаром, способным сжечь всё дотла, и как Лукас ненавидел её сначала, а потом любил так глубоко, что боль от этой любви переплеталась с каждым вздохом. Господи, как же она всё это помнит - каждое слово, каждый взгляд, каждую слезу и каждую улыбку, что резала и исцеляла одновременно. Они остались в ней, вплетены в ткань её души.

Возможно, через десять лет она вернётся сюда, к этому дубу. Вернётся со слезами, которые смешаются с дождём, или с лёгкой улыбкой, которую она давно не позволяла себе. Какая разница? Главное - что она придёт. И вспомнит. Вспомнит свою первую настоящую любовь.

Теперь одного из них нет рядом. И эта пустота не требует замещения, она наоборот учит Фрэнс жить иначе - жить с памятью и болью, но не позволять им разрушить себя.

Она сняла наушники и глубоко вздохнула. Музыка стала тише, но голос внутри до сих пор обжигал девушку воспоминаниями.

Фрэнс уже не та, кем была раньше. Она стала другой, намного сильнее, чем была.

***Холодное помещение встретило девушку тяжелым, пыльным запахом. В воздухе переплелись запахи старых вещей и... что-то еще, что стало знакомым, едва она переступила порог. Её охватило странное чувство, как будто запах прошлого лета, связанный с теми днями, когда всё было проще, обжигал ноздри и заставлял сердце учащенно биться. Перед тем как войти, она ненадолго остановилась, словно раздумывая, стоит ли делать этот шаг. Но, не найдя другого пути, сделала его, оказавшись в студии, где теперь не горел свет, окна были занавешаны, а на стенах висели пыльные фотографии. Снимки казались сделанными совсем недавно, но на них были запечатлены годы, когда группа была цела, когда они все ещё были вместе. Рамки украшали портреты ребят из разных периодов их музыкальной карьеры, и на некоторых снимках рядом с ними не было Фрэнс - только прежний состав: Лукас, Эмилия, Йокубас и даже Аланас.

Счастливые, полные надежд, они наивно не знали, что скоро их жизнь изменится. Аланас обнимал Лукаса, искренне радуясь тому, что у него есть такой друг. Никто из них не мог тогда предсказать, что их ждёт. Лукас же в ответ обнимал своего товарища, считая его лучшим другом, человеком, который никогда не предаст и чертовски верил ему. На каждом фото Лукас искренне улыбался, на каждом снимке он был рад, ведь он знал, как ему повезло с друзьями, с группой, с возможностью заниматься любимым делом.

На одном из снимков без рамки была запечатлена и сама Фрэнс - это было единственное фото, на котором она была с ними. На фото она тоже была счастлива. В правом нижнем углу кто-то написал мелким почерком: "Варшава и счастливые мы". Это фото подписал Брасас, повесив его в студии, но Фрэнс так и не знала об этом.

Когда-то эта студия была живым местом - здесь звучала музыка, смех, разговоры. Эмилия рассказывала, как она проводила свои вечера с Йокубасом и как они наслаждались вкусной итальянской маргаритой, Йокубас же делился смешными воспоминаниями о прошлом, Аланас всегда развлекал всех своими анекдотами и хвалил Фрэнс за её успехи на гитаре. Эти стены помнили все: радости и обиды, шутки и ссоры. Стены были пропитаны тысячами воспоминаний и это обжигало сердце девушки, что сейчас осматривала родные стены, которые успели забыться в её памяти за эти месяцы.

Фрэнс пообещала себе не плакать, и вот, спустя четыре месяца, она действительно всё это время сдерживала слёзы. Она устроилась на новую работу, но так и не взяла в руки гитару и не посетила ни один концерт. Эмилия и Йокубас же продолжали заниматься музыкой, но уже по отдельности. Группа распалась, и их жизни пошли разными путями, как и воспоминания о светлом прошлом... Или оно вовсе не было таким светлым?

Шагая дальше по студии, Варнас заметила диван в центре комнаты и сердце в мгновение болезненно кольнуло. Когда-то здесь кипела жизнь. Когда-то она сидела здесь с ним, с Брасасом, поддаваясь первой любви и его ласкам, и тогда всё казалось простым и лёгким. Сейчас, спустя почти полгода, Фрэнсис чувствовала, как изменилась она сама. Возраст на душе прибавился, она стала старше, казалось бы не на полгода, а на пять лет.

Её рука дрожала, когда она прошлась по столу возле дивана. Пыль, которая покрывала его поверхность, ударила в нос, заставив её в мгновение прокашляться. Белокурая сдвинула занавески, впуская в помещение слабый свет от уличного фонаря - на улице был уже ноябрьский вечер, конец месяца. Все спешили по домам, возвращаясь с работы или учёбы, они спешили к своей семьей или же к своей второй половинке, а здесь, в студии, сидела одна она, потерявшая любовь всей своей жизни. Сегодня Лукасу исполнилось бы двадцать три и ведь Фрэнс могла бы сидеть сейчас здесь с ним, пить шампанское, есть фрукты... Но этого уже не будет. Никогда.

Фрэнс не поддалась чувствам. Быстро положив пакет на стол, девушка начала доставать из него бутылку шампанского, салфетки, одноразовые стаканы и закуску в виде винограда и сыра, как любил Радзявичюс. В углу она нашла включатель, и тусклый свет быстро наполнил мрачную комнату. Он был не таким ярким, как раньше, так как многие лампочки уже не работали, но этого вполне хватало, чтобы заметить, как всё изменилось за время её отсутствия.

Гитары, стоявшие в углу, также покрылись пылью. Среди них была гитара Лукаса - та, на которой он часто репетировал. Фрэнс почувствовала, как губы поджимаются, а взгляд уходит в сторону. Ей было тяжело смотреть на это, на все эти вещи, которые были так знакомы и столь болезненны, до которых ещё несколько месяцев прикасался Лукас своими руками. И вот теперь, снова погруженная в воспоминания, Фрэнс почувствовала, как трудно было вернуться в настоящее, где его больше не было рядом с ней.

Проходя дальше, Фрэнс заметила разбросанные книги - те самые учебники, по которым Аланас впервые обучал её играть на гитаре. И тогда в её голове возник позабытый образ Брасаса - того самого высокого, симпатичного парня с серьгой в ухе. Она поспешно прогнала эту мысль, ведь сегодня совсем не тот день для этих воспоминаний, прежде всего сегодня День Рождения Лукаса. Дальше стоял стеллаж с кассетами и виниловыми пластинками, которые блондин часто включал для атмосферы. Теперь же всё было покрыто пылью и паутиной.

Фрэнс собиралась навести здесь порядок и она знала, что Лукас был бы рад сам, что его студия хотя бы выглядит так, как человеческое пространство, а не кладовка с пыльными инструментами. И это нужно было исправлять.

Фрэнс, конечно же, даже не думала возвращаться к музыке, снова открывать группу, набирать музыкантов, становиться лидером. Ей этого не хотелось. Она была вполне довольна своей жизнью, такой, какая она есть, но всё же мыслями она часто возвращалась к прошлому лету. Конечно, жизнь Варнас уже не была такой насыщенной, как раньше: не было ни любовных треугольников, ни слез, ни той страсти, что была между ней и Лукасом, всё было спокойно. Хотя она часто вспоминала все моменты, проведенные с ним. За эти четыре месяца у неё не было отношений, девушка не могла взглянуть на ни одного парня, ведь в каждом из них она видела его - голубоглазого блондина с чертовски мягкими шелковистыми волосами, с тёплым взглядом и низким голосом с акцентом, который никто бы не мог повторить. Более того, часто, среди множества людей, ей мерещился образ Аланаса, и это сильно её пугало. Брасас часто появлялся в её снах и извинялся, и Фрэнс была уверена, что он действительно раскаивается. Да, он жил сейчас самой ужасной жизнью, которую она не пожелала бы никому, но не было ни одной причины жалеть Аланаса, ведь то, через что пришлось пройти Фрэнс - была именно его вина. Это была единственная причина, по которой она могла бы забыть о Брасасе раз и навсегда.

Взгляд Фрэнс, полон растерянности, упал на настенный календарь - страницы были помяты, слегка изогнуты, но странно, что пыли на них не было, и все числа и месяцы были видны чётко. На календаре всё ещё был июль, а красная рамка обвела число девятнадцать. Это был день последней репетиции в этой студии, после которой ребята сюда больше не вернулись. Фрэнс подошла к календарю и резко вырвала страницу, потом сдернула следующую, затем октябрь и, наконец, остановилась на ноябре. Обозначив сегодняшнюю дату красной рамкой, она наконец улыбнулась. Подходя к столу, блондинка оглядела диван. В голове промелькнула мысль о том, как когда-то Йокубас застал её здесь с Аланасом. Это было утром, перед репетицией и Фрэнс часто вспоминала тот момент с улыбкой на лице. Нет, она не хотела возвращаться, но она скучала. Скучала, скорее, по той себе - той, которая не знала, что такое слёзы, не чувствовала скорби и потери. Она села на край дивана и улыбнулась, вспоминая все те моменты, что ей впервые посчастливилось ощутить прямиком здесь, на этих мягких подушках. Она будто бы всем телом прочувствовала те самые касания Брасаса на своем теле и моментально вздрогнула, сжимая ладони в кулаки. Затем Варнас медленно открыла прохладную бутылку шампанского, вскоре пробка вылетела с характерным звуком, а пена быстро полезла наружу. Девушка разлила напиток по стаканам - один поставила перед собой, другой на край стола, как бы оставив его для Лукаса, для того, кто сегодня был бы здесь с ней.

Она знала, что Йокубас и Эмилия сейчас заняты своими делами, ведь они были молоды и влюблены, как когда-то она была с Лукасом. И она не осуждала их. Эмилия любила Йокубаса, а он - её, и они поддерживали друг друга. Эмилия уже давно жила у Йокубаса, а Фрэнс оставалась одна в квартире. Они часто переписывались. Эмилия писала гораздо чаще, спрашивая, как дела, как работа, не раздражает ли её новый коллектив, нашла ли она себе новых подруг. Фрэнс же отвечала, что всему своё время, главное, чтобы у неё было всё хорошо. Она была уверена, что они не придут сегодня. Наверняка они помнили какой именно сегодня день, но, возможно, не хотели вспоминать об этом и снова погружаться в тяжёлые воспоминания. У каждого началась своя жизнь, они успели вырасти и переосмыслить свои ошибки.

Наконец, взяв стакан, Фрэнс поднесла его к губам, но не успела и сделать первый глоток, как в комнату врезался звук треска паркетной доски, и послышались знакомые голоса при входе. Они были здесь и совершенно не ожидали увидеть её. На студию вошли Йокубас и Эмилия и их взгляды встретились с Фрэнс, и тут все трое будто замерли, ошарашенные тем, что увидели здесь друг друга.

— Фрэнс?... — начала Эмилия, снимая с себя шарф и пальто, на котором виднелись первые снежинки. — Бог ты мой...

Йокубас осмотрел помещение, давно забытое в его памяти, и взгляд его задержался на барабанах, за которыми он столько раз сидел, играл, ссорился, смеялся... Это были моменты его жизни. И сейчас ему так не хватало этого адреналина.

Фрэнс вскочила с дивана, нервно поправляя на себе шерстяное платье, которое хоть немного согревало её в эту холодную погоду.

— Ребята... Вы что здесь делаете? — её голос выдал тревогу, хотя в глубине души она была безумно рада их видеть. Она так устала от одиночества. Каждый день она просыпалась, шла на работу, проводила время в одиночестве, ужинала и засыпала одна. А сегодня, в этот день, день Лукаса, её, наконец, повстречали друзья. Это было долгожданное, хотя и не совсем радостное событие.

Эмилия растерялась, но вскоре подбежала к сестре и крепко её обняла.

— Господи, Фрэнс, как же я скучала! Ты так похудела... Я даже не могла представить, что ты здесь, что ты вообще когда-то придешь сюда! Как? Как ты смогла преодолеть себя и прийти одна? Почему ты не написала мне или Йокубасу? — её слова сыпались дождём, а Фрэнс, лишь тихо улыбаясь, разглядывала её лицо. Она заметила её кудряшки, тёмные брови, хмурившиеся при каждом её слове.

Она скучала по Эмилии, по Йокубасу, по их голосам...

Йокубас взглянул с барабанов на открытое шампанское и два пустующих стакана рядом. Все из них так долго молчали, стараясь не вспоминать былое.

— Мы пытались не тревожить тебя... — сказал он, почесав затылок и опустив взгляд в пол. — Но сегодня... Сегодня нам нужно было быть здесь. Мы не хотели вновь окунать тебя в это, потому что знаем, через что ты прошла. Мы думали, что ты не захочешь вернуться в это. Но...— он резко замолк.

— Нет... Конечно же нет, Йокубас... — сказала Фрэнс, качая головой. — Неужели ты думаешь, что эти четыре месяца я жила спокойно? — она усмехнулась, села на диван и жестом пригласила ребят присесть рядом. — Каждый вечер я засыпала, вспоминая его улыбку. Мне постоянно слышался и слышится его голос. Может, я схожу с ума, но нет... Я знаю, что всё со мной в порядке... Просто... — она осеклась, и голос дрогнул. По щеке впервые за эти четыре месяца скатилась горячая слеза. Она зажмурилась от боли. — Я просто его очень любила и даже после его ухода ничего не изменилось. Простите, ребят...

Эмилия села рядом, а Йокубас сел с другой стороны. Они крепко обняли её, и Фрэнс почувствовала, как её тело дрожит. Это было поистине тяжело. Было видно, как ей трудно.

Эмилия сжала её руку и тихо прошептала:

— Не извиняйся, этого нам ещё не хватало... — сказала литовка, крепче сжимая её ладонь. — Мы же видим, как тебе тяжело, милая. Я думала, тебе стало хоть немного легче, что ты хоть немного забылась... Я так рада, что встретила тебя сегодня. И что ты здесь, на студии... Я не могла бы поверить, что здесь все осталось так же, как раньше.

Йокубас вздохнул, отпив немного шампанского.

Фрэнс казалось, уже несколько месяцев жила от выходных до выходных, день за днем тянулась на нелюбимую работу рядом с домом, лишь бы не тратить время на дорогу. Дни были медленными и тягучими, скучными, и ничто не приносило ей радости. В то время как ее сверстницы заводили отношения, ходили в кино, переживали свои первые поцелуи, Фрэнс чувствовала себя неполноценной, как будто для нее все это уже давно не имело значения. И хоть она пыталась найти хоть что-то, что скрасит ее дни, жизнь оставалась однообразной. Она бросила гитару, ушла из группы, как бы пытаясь стереть из памяти то, что когда-то было важным. Она надеялась, что, сделав это, перестанет так тосковать по Лукасу. Но вот уже и конец ноября. Прошло достаточно времени, чтобы отпустить его, но Фрэнс так и не смогла - она чувствовала, что все её усилия были напрасны, и только усугубили боль.

Вспоминала, как ушла из группы, и терзалась: может, если бы она поступила иначе, все было бы по-другому? Или, может, эта пауза была полезной? Варнас дотянулась до стакана с шампанским, быстро выпила и налила еще. Когда взгляд снова встретился с Эмилией и Йокубусом - она достала два стакана и наполнила их, передавая уже друзьям.

— Знаете, я бы хотела выпить с вами, — сказала блондинка, слегка ухмыльнувшись, наливая и себе. — Обычно шампанским не поминают... — она начала тише, чем обычно.

Когда глаза Фрэнсис случайно упали на фотографии с Лукасом на стене, губы непроизвольно сжались. — Но мы собрались не для того, чтобы поминать его, а чтобы выпить за него и вспомнить, каким он был. Сегодня день его рождения. Я не знаю, как он обычно отмечал, но уверена, вам было весело с ним, и ему с вами тоже.

Когда Фрэнс подняла свой стакан, Эмилия и Йокубас чокнулись и выпили до дна.

— Да уж... С Лукасом всегда было весело... — добавил брюнет, чувствующий, как шампанское приятно расслабляет его. — Ты, наверное, думаешь, что я забыл его, Фрэнс? — тихо ухмыльнулся он. — Нет, Лукас всегда был для меня примером. И в его день рождения я не мог бы забыть о нем. После твоего ухода из группы мы так и не продолжили играть. Думаю, ты сама знаешь, что «Катарсис» больше не существует. Твой уход, наверное, стал решающим моментом.

Эмилия сидела молча, соглашаясь с каждым словом своего молодого человека. Она не знала, что добавить, ведь всё, о чем он говорил, было правдой. Она пережила с ним тот период и тяжело вспоминала те месяцы, которые они прошли бок о бок.

— Знаешь, Фрэнс... — продолжил Андрюлис, — Иногда мне кажется, что в моей жизни не было ничего более счастливого, чем играть в «Катарсис», чем выступления с вами на сцене. — парень отпил из стакана и поставил его на стол.

— Но.. Почему? Почему вы перестали играть? Я думала, вы продолжите, наберете новичков. Ведь музыка это то, чем вы живете, ваше главное хобби. Я не говорю сейчас о себе... я далеко не профессионал.

Фрэнс пожала плечами и встретилась взглядом с Андрюлисом, который будто бы не соглашался с ней.

— Нет, Фрэнс, если хотя бы один раз ты держала в руках музыкальный инструмент и выходила с ним на сцену, поверь, ты профессиональный музыкант. Ты переживала все эти эмоции, ты заслуживала продолжать. Но это твой выбор, и я его уважаю. Прошло много времени, ты привыкла к новой жизни. И, наверное, теперь тебе вполне комфортно, не так ли?

Фрэнс молчала, её взгляд потускнел, и она опустила глаза в пол. Ей показалось, что Йокубас понял в ее взгляде тоску по сцене, по аплодисментам - по единственному, что когда-то скрашивало её скучную жизнь. Ведь она действительно жила этим, и гитара приносила хоть какую-то яркость в ее мир. Но она молчала, просто кивнула, как бы показывая, что с ней все в порядке.

— Ладно, Йокубас, не надо... — вмешалась Эмилия, вставая и пряча руки в карманах джинсов. — Скоро Новый год, остался месяц. Какие планы, родные? — она попыталась разрядить атмосферу, сложив руки на груди и наклонив голову в бок. — Не знаю даже, что сказать. Я ведь ничего особенного не планировал, но одно точно могу сказать.. Я бы очень хотел поехать во Францию. Давненько там не был. Да и, честно говоря, хочется сменить обстановку, — сказал музыкант, откидываясь на мягкий диван. Затем его взгляд скользнул в сторону Фрэнс, которая, кажется, не знала, что ответить.

— А ты, Фрэнс, уже решила, что будешь делать на новогодние праздники?

Варнас вновь покачала головой, но теперь с какой-то растерянностью, как будто стыдилась, что её жизнь такая однообразная, что даже на Новый год ей некуда податься, и она просто будет дома.

— Думаю, встречу Новый год дома. Если вы никуда не уедете, то приходите ко мне... Буду рада вас видеть. Ну и, конечно, надо навестить нашего отца, Эм.

— Да, конечно, Фрэнс. Я знаю... Папа скучает по нам. Мы ведь с лета не виделись. Думаю, надо наконец-то поехать к нему. Особенно перед Новым годом. Или поедем к нему на твой день рождения, м? Там, как раз, не так много остается до января.

Момент тишины растянулся в комнате. Никто не знал, что сказать или с чего начать, что было бы уместно. Йокубас встал и неспешно направился к барабанам. Пока Эмилия и Фрэнс продолжали тихо разговаривать, Йокубас сел на пыльный стул, который когда-то казался гораздо удобнее. Барабаны тоже были покрыты тонким слоем пыли. Парень выдохнул, и вся пыль в мгновение исчезла.

— Надо же, — пробормотал шепотом он, — И палочки на месте...

Не ожидая этого, Йокубас быстро схватил пару палочек и уверенно взял их в руки. В следующую секунду раздался звук - сначала глухой, но затем звенящий, когда он быстро отбил несколько ударов. Вскоре он встретился с удивленными взглядами девушек.

— Извините, не помешал? — сказал Андрюлис, немного смущенно почесав затылок.

Он уже чувствовал, что сейчас Эмилия и Фрэнс накинутся на него с упреками за то, что мешает их разговору. Но больше парня удивил ответ Эмилии.

— Если честно, я бы сейчас с удовольствием сыграла на гитаре... Или, может, даже что-то спела, — сказала она тихо, погруженная в мечты. И тут же почувствовала, что Фрэнс осудит её за это. Она поджала губы, ведь напоминать сестре о плохом было не лучшей идеей. Ребята давно знали, что Фрэнс не поддерживает их музыкальные эксперименты и точно не будет слушать их игру.

Эмилия нервно перебирала пальцами, которые начали потеть, наблюдая, как Йокубас наслаждается игрой. Фрэнс же видела, как загораются глаза у Эмилии, когда она говорит о гитаре. И вдруг ей пришла в голову мысль: а что, если бы прямо сейчас они сыграли вместе? Это было глупо, но и вполне возможно. Правда, она не решилась озвучить это вслух.

Йокубас, как будто прочитав её мысли, заговорил:

— А не хотите сыграть, как в старые добрые времена? Так сказать, репетиция... перед концертом, которого нам не видать? — пошутил он и снова отыграл по барабанам.

Эмилия молчала, ожидая ответа от Фрэнс.

Блондинка, с осуждающим взглядом, взглянула на него и, подняв брови, поднялась с дивана. Медленно направилась в угол комнаты, где ранее уже застала валяющие забытые инструменты. Подойдя к одному из них, она остановилась и, наклонившись, подняла гитару Лукаса, на которой он играл ещё несколько месяцев назад. Гриф, как будто, всё ещё помнил тепло его пальцев, как и сама Фрэнс. Это было странно - и гитара, и она - оба помнили его.

Ребята наблюдали за ней в полном шоке, когда она ловко накинула инструмент через плечо и обернулась к друзьям.

— Как ты там сказал? Как в старые добрые времена, значит? — девчонка хитро усмехнулась и тут же её пальцы сыграли не совсем чёткий, но всё же аккорд. Пальцы всё ещё помнили и навряд ли бы вообще забыли... Гитару было нужно настроить, и Фрэнс подмигнула будто самой себе. — Чувствую, эта малышка нуждается в небольшом ремонте... — сказала литовка, ловко натягивая струны, будто проверяя их на звучание.

Эмилия молча встала и с таким же ошарашенным взглядом смотрела на сестру. Не теряя времени, кучерявая подошла к свободной гитаре, подняла её и накинула через плечо. К счастью, инструмент был хорошо настроен, будто играли на нём куда чаще. Ребята, казалось, на мгновение вернулись в прошлое, когда всё было хорошо. Студия, когда-то кажущаяся такой пустой и заброшенной, будто вновь обрела жизнь. Всё вокруг вдруг наполнилось каким-то неуловимым, почти магическим смыслом, как только они взяли в руки свои инструменты. Стены, давно не слышавшие их музыки, снова ожили, как будто вспомнили забытые аккорды, удары барабанов и голоса тех ребят, кто когда-то здесь был ежедневно. И вот теперь, стоя на старой возвышенности, они снова почувствовали себя общей командой, даже несмотря на то, что состав был давным-давно неполным.

Фрэнс, сжимающая в руках гитару, Йокубас, поглощенный игрой на барабанах, и Эмилия, уверенно играющая аккорды - все они словно воссоздали эту атмосферу, которую давно утратили. Всё в студии вновь стало живым, наполненным музыкой, и с каждым их движением место, казавшееся пустым и забытым, наполнялось светом и звуками. Стены, покрытые пылью, снова начали слышать их. И Фрэнс, наконец, смогла сделать то, о чём думала всё это время. Все эти бессмысленных, мрачных четыре месяца.

Йокубас прервал тишину, оглянувшись на девушек:

— Знаете, девчонки, мне кажется, если бы нас сейчас видел Лукас, он бы точно нас похвалил... Мы здесь, хоть и не в полном составе, но вместе.

Эмилия, чувствуя, как этот момент трогает её и так ранимую душу, поспешила поддержать его:

— Да, считаю, что именно сегодня, в день рождения Лукаса, мы должны спеть любую его песню. Как считаешь, Фрэнс?...

Эмилия поджала губы, её глаза буквально умоляли сестру поддержать её предложение. Варнас же молча кивнула, и это было всё, что нужно было сказать. Спустя секунды в воздухе раздались знакомые аккорды, и это было началом чего-то важного. Гитара теперь звучала чисто, как никогда, и Фрэнс, впервые за эти проклятых четыре месяца, начала петь. Её голос сначала был робким, а потом всё увереннее вливался в общий поток больно знакомой музыки.

Для неё было сложно осознать, но именно здесь, в этой студии, блондинка поняла: прятаться и скрываться больше не имеет смысла. Все воспоминания о Лукасе - его голос, его прикосновения, его любовь... Всё это осталось в её сердце, и оно никогда уже не исчезнут. И сколько бы она ни пыталась убежать от этих воспоминаний, скрыться от боли, они останутся с ней навсегда. Лукас будет с ней всегда. Его музыка будет жить в её сердце, и она будет продолжать играть его песни. Он гордился бы ею, видя бы, как она снова находит в себе силы жить.

Словно по ту сторону, сам Радзявичюс сейчас тоже был там, в этот момент, в этой студии. Блондин тихонько стоял бы в уголке помещения, невидимый для всех, но ощущающий всё: каждую ноту, каждое слово, каждый аккорд. Его друзья, его девушка... Все они были рядом, и он бы обязательно чувствовал это, как никогда раньше. И в день, когда ему бы исполнилось двадцать три года Лукас Радзявичюс знал, что его помнят даже после его смерти. Его музыка живёт в них, его друзья по-прежнему рядом. И в этот момент, несмотря на всё, в голове фронтмена бы промелькнула лишь одна интересная мысль: быть может, когда рядом есть такие верные люди, умереть молодым не так уж и страшно?...

***Заметка из дневника Фрэнсис Варнас:

"А ведь я любила их обоих - разными, но при этом одинаково сильно, и именно эта любовь сделала меня той, кто я есть сейчас. Возможно, это даже странно... Вы посчитаете меня сумасшедшей? Но пожалуйста, не осуждайте меня. Да, Лукаса и Аланаса я любила одинаково, их любовь была для меня особенной, я так и не смогла определиться кто из них был мне ближе... Я запуталась окончательно. Но знаете, что забавно? Лукас и Аланас... я всегда их ассоциировала с наушниками, знаете... такими проводными белыми наушниками. Левый наушник - Лукас, он для меня был особенным, нежным, его любовь была сильной и боже... Как же я его любила и люблю до сих пор. Аланас - правый наушник. Более эмоциональный, даже может быть агрессивный, но до безумия преданный и искренний парень... Они были моими половинами, моим спасением и моим же проклятием. И только теперь я поняла: снять один из наушников - значит уже никогда не услышать себя полностью..."

***В конце концов, группа «Катарсис» продолжила свой путь в музыке. Трио обрело новую жизнь, а лидером коллектива стала Фрэнс, решившая взять на себя всю ответственность. Ребята вновь отправились в туры по Европе и не только, собирая всё больше поклонников на своих концертах. Они активно сотрудничали с другими известными группами, а затем, наконец, нашли новых участников, что принесло им долгожданное счастье. Теперь ничто не могло бы их разлучить их, ведь без музыки они чувствовали бы себя неполными.

Фрэнсис Варнас же жила дальше, но в самом сокровенном уголке сердца всегда хранилась светлая и неприкосновенная память: как Аланас пытался быть с ней, как Лукас нежно целовал её и крепко любил - в эти моменты Фрэнс забывала обо всём плохом. Она жила дальше, но уже без них. Может быть, однажды она расскажет эту историю своим детям или даже детям своих детей, потому что такие истории - самые настоящие, самые болезненные и самые красивые - их и надо писать в книжках..

И кто знает, повезёт ли ей когда-нибудь снова испытать такую большую любовь?

Впрочем, об этом мы с вами, пожалуй, уже никогда не узнаем...

Конец.