Глава 5 Проснуться не значит спастись

«Можно ненавидеть весь мир... но страшнее — ненавидеть себя за слабость».

Утро пришло жестоко.

Не так, как в прежней её жизни — там, где тёплое солнце медленно расползается по подушке, где запах чая с мятой и маминых пирогов застревает в памяти, будто тонкий след чего-то родного.

Здесь утро было серым.

Холодным.

Чужим.

Проникающим сквозь щели в стенах стылым воздухом, пропитанным запахом леса — старого, влажного, насквозь пропитанного сыростью и чем-то древним, диким, не предназначенным для человека.

Лия проснулась медленно. Пальцы слабо сжались на грубой ткани под собой, ресницы дрогнули. Голова гудела от тяжёлого сна, от кошмаров, от рыданий, которые будто ещё вибрировали в теле.

И когда она открыла глаза, на секунду ей показалось, что всё это было только сном.

Только ужасным, но вымышленным кошмаром.

Пока она не почувствовала это.

Запах.

Тепло.

Чью-то силу, чьё-то дыхание где-то совсем рядом.

Зейн.

И тут она резко села, словно обожжённая изнутри собственным стыдом.

Руки дрожали.

Она судорожно провела ладонями по лицу, пытаясь стереть с кожи всё то, что невозможно стереть — страх, слабость, зависимость.

"Господи... что я сделала...»

Память ударила в голову быстро, как нож: её рыдания, её слова... как ребёнок... как маленькая девочка она цеплялась за него ночью, за чужого мужчину, за того, кого ненавидела.

«Я его обняла...»

«Я просила не уходить...»

Злость накрыла волной. На себя. На него. На этот лес. На весь мир.

Она резко поднялась на ноги — шатаясь, с трудом держась на подкашивающихся ногах. Холодный пол жалил ступни, хижина встретила её глухой, вязкой тишиной.

И только в дальнем углу...

Он.

Зейн сидел у очага, спиной к ней. Спокойный. Неподвижный. Тот самый, каким он был всегда.

И это почему-то бесило её больше всего.

Он не обернулся на её возню.

Не сказал ничего.

Он будто заранее знал, что она проснётся вот такой — злая, стыдливая, растерянная.

Она стояла, сжав кулаки.

Долго смотрела в его широкую спину, в это дикое тело охотника, который за одну ночь превратился для неё в кого-то слишком реального.

Слишком... живого.

— Ты наблюдал за мной всю ночь? — её голос был хриплым. Прожжённым изнутри ночными слезами.

Тишина.

И только потом — его голос.

Низкий.

Спокойный.

Как холодный ветер за стенами хижины.

— Я охранял тебя.

Лия сжала зубы.

— Мне не нужна твоя охрана.

И тогда он повернулся.

Плавно. Как хищник, которого не пугает её гнев. Как тот, кто слишком хорошо знает цену словам.

И в его взгляде не было насмешки.

Не было злости.

Только усталое понимание того, что она сама себе враг.

— Если бы это было так... — он поднял на неё глаза. Тёмные. Чужие. — Ты бы не цеплялась за меня ночью так, будто от этого зависела твоя жизнь.

Она вздрогнула.

Сердце укололо предательски.

И только глухо, зло выдохнула:

— Это было во сне.

— Сны всегда честнее слов, — сказал он тихо.

Она отвернулась.

Потому что не знала, что ответить.

Потому что знала — он прав.

Потому что всё её сопротивление рушилось об его спокойствие.

И это было страшнее всего.

⸻

За окном продолжал дышать лес.

Старый.

Безмолвный.

Опасный.

И пока она стояла в этой хижине, среди запаха старых брёвен и пепла, Лия впервые поняла:

Она в его мире.

На его земле.

И всё, что у неё есть — это её злость, её слабость... и, чёрт побери, её разбитое сердце, которое впервые за долгое время билось не от страха.

А от чего-то другого.

Ещё более опасного.

— Ты с ночи ничего не ела, — сказал он спокойно. — Поешь.

Он протянул ей тарелку с тёплой кашей и кусок хлеба. Лия взяла еду, не глядя на него, и начала есть, ощущая, как голод постепенно отступает.

После завтрака Зейн протянул ей свёрток с одеждой.

— Здесь чистая одежда. Душевая вон там, — он указал на дверь в углу хижины.

Лия прошла в душевую. Там была простая деревянная кабина с ведром и ковшом. Она мылась, ощущая, как горячая вода смывает грязь и усталость. Но стоило ей выйти из душа, как всё закружилось перед глазами. Она попыталась ухватиться за стену, но силы покинули её, и она упала в обморок.

Зейн подхватил её, прежде чем она ударилась о пол. Он осторожно перенёс её на постель и накрыл одеялом. Лия лежала без сознания, её лицо было бледным, а дыхание — неглубоким.

Он сидел рядом, наблюдая за ней, и впервые за долгое время чувствовал нечто большее, чем просто обязанность.

Она не помнила, как её ноги подогнулись.

Не почувствовала, как холодный воздух хижины обжёг голую кожу.

Тело перестало слушаться её так быстро, будто выключили свет внутри.

И только в ушах осталось еле живое — «папа...».

И тишина.

Потом темнота.

Потом — жар.

⸻

Зейн успел поймать её прежде, чем она рухнула на пол.

Её тело было лёгким. Слишком хрупким.

Слишком беззащитным.

Влажные волосы прилипли к лицу, губы были бледными, кожа — почти ледяной.

Он перенёс её обратно на постель.

И едва накрыл одеялом — как её начало бить в ознобе. Лихорадка охватила тело моментально.

Жар будто вцепился в неё изнутри, растёкся по крови и сводил судорогами её руки.

— Папа... — она выдохнула так, будто это был последний человек в её мире.

Не Зейн.

Не кто-то рядом.

А её детское прошлое.

Тот, кого она по-прежнему ждала в самую страшную минуту своей жизни.

— Папа... не уходи... не бросай меня...

Её бросало в жару и дрожь.

Он приложил ладонь к её лбу — кожа горела, будто в огне.

Это была настоящая болезнь.

Та, что не отпустит просто так.

⸻

Она билась в бреду.

Её вырвало на полу — судорожно, тяжело. Он поднёс ей воду, осторожно удерживал её голову, когда её рвало снова и снова.

Он молча убирал за ней.

Не как человек, привыкший к заботе.

А как тот, кто понимал цену жизни.

Грубовато, но осторожно обтирал её лицо влажной тканью.

Менял мокрую одежду на сухую.

Бросал в огонь больше дров.

Сидел рядом, когда её тело снова и снова звало из сна только одно имя.

— Папа... вернись...

И в этот момент он не чувствовал злости.

Только какую-то глухую, вязкую тяжесть внутри груди.

Потому что она звала не его.

И потому что это было слишком по-настоящему.

⸻

Параллельно.

Другой город.

Другой человек.

Её отец стоял у окна гостиницы, зажимая в пальцах телефон.

На экране — «Абонент вне зоны действия сети».

И это билось глухо в его висках, в сердце, в мыслях.

Он не мог дозвониться до дочери уже несколько часов.

Всё внутри него переворачивалось от тревоги, которую он гнал прочь всю жизнь.

— Анна... — он позвонил ей снова.

Ответ — её холодный голос.

— Я же сказала тебе — Лия дома. Спит.

— Ты врёшь, — сказал он тихо. Жестко.

Впервые за долгое время по-настоящему жестко.

— Где она?!

Пауза.

Слишком длинная.

Слишком чужая.

И тогда он впервые понял.

Он не просто потерял дочь.

Он сам отдал её в чужие руки.

И не знает — живёт ли она ещё в этом мире.

⸻

А в лесной хижине Зейн сидел у кровати Лии.

Смотрел, как она метается в горячке.

И только один раз, почти бесшумно, наклонился к ней и сказал:

— Папа далеко.

— Здесь только я.

И ты либо выживешь — либо станешь частью этого леса навсегда.