Лето прошлого года. Дженнифер

Это лето необыкновенное. Я уже знаю, что запомню его на всю жизнь.

— Шоколадной крошки не хватит, — мама угрожающе смотрит на то, как я достаю шоколадные капельки из пакета.

Я строю невинное лицо, убирая руки от ингредиентов. Она ставит последнюю партию печенья в духовку. Этим летом мама сама меня пригласила в гости, это фантастика. Такого я не помню с античных времен. Она радостно нарезает салат, напевая что-то под нос.

— Мам, знаешь, я очень рада, что мы можем вот так посидеть.

Я хотела добавить благодарности за приглашение. Но это слишком печально, что родная дочь будет говорить «спасибо» маме за то, что та решила с ней увидеться. Побыть матерью. Поэтому я просто наблюдаю за ее улыбкой и хаотичными движениями.

— Ты уже решила, куда будешь поступать? Следующий год очень важен, — она закидывает половник в раковину.

— Вообще-то, я хочу поступать здесь, — мой голос настолько тихий, что я надеюсь она не расслышит.

Мама строго оглядывает меня, склонив голову.

— Не кусай губы, — фыркает она. — здесь есть только Белфордский.

— Я знаю, ты не любишь все, что с ними связано, но ты же там работаешь.

— Через год, — мама задумчиво садится за стол. — год это очень много, через год этого Университета может уже и не быть.

Чего? Очередное ее странное высказывание, не поддающееся логике.

Я скептически смотрю на нее, пока мама не начинает смеяться. Я не понимаю ее реакций, пытаюсь предугадать, разгадать, почувствовать. Но я не понимаю.

— Смешно, — на моем лице появляется неестественная улыбка. — так про любой универ можно сказать.

Мама согласно кивает.

— Все равно, не смей сюда поступать, это место не для тебя.

Вдруг на весь дом раздается отвратительный рингтон. Возможно, он не был таким уж ужасным, но в тот момент я сидела на иголках.

Затишье перед бурей — вот, что я чувствую, когда мама ведет себя, как мама. Она поднимает трубку.

— Спокойно, я сейчас приду, успокойся, — отвечает мама кому-то.

Я должна наслаждаться каждой секундой, проведенной с ней. Ведь в любой момент может произойти это.

— Собирайся.

Она торопливо бросает слова, которые убивают, режут, уродуют меня. В который раз.

Швыряет на стол телефон. Ничего не изменилось. Я заставила себя поверить в сказку, но ничего не изменилось. Мама отодвигает ящик столешницы, в ее руках сверкает что-то голубое. Она обходит меня, убирает мои волосы, обнажая шею.

— Я подарю тебе один амулет, — ее шепот щекочет меня, она застегивает серебряную цепочку. — ты носи его, пусть он тебя оберегает. Я люблю тебя, помни.

— Пожалуйста, что ты делаешь? — к горлу подкатывает комок обиды и раздражения.

Но мама уже отворачивается и собирает какие-то бумажки со стола в гостиной, запихивает их в сумку. Эта женщина за секунды погружается в свои дела, забывая обо мне.

— Мам, я думала, что поеду завтра утром, хотела еще день провести с тобой, — я делаю последние попытки.

Но мама перебивает меня холодным тоном, продолжая куда-то собираться.

— Дженнифер, мне нужно идти. Срочно. мы договаривались, когда я говорю уходить, ты уходишь. Ты не устраиваешь истерик, не задаешь вопросов, ты уходишь.

— Поговори со мной! Твоя работа подождёт, — мой голос срывается на крик. Впервые, я становлюсь непозволительно требовательной.

— Не создавай проблем, это единственное, что от тебя требуется.

Я сглатываю слезы, которые так и не пошли градом. Поднимаю свою дорожную сумку. Мама больше не смотрит на меня. Застегиваю кофту, молния зажевывает волосы. Все повторяется. Завязываю кроссовки. Не создавай проблем. Закрываю за собой дверь.Я злюсь, еду домой, ненавижу в поезде каждую счастливую семью, ненавижу ту женщину, которая целует свою дочку в лоб, ненавижу Олдберг, ненавижу учеников мамы, которые радостно ходят на ее пары. Дома меня встретит отец, и он поймет с одного взгляда, что меня снова выставили за дверь. Будет говорить о ней плохо, а мне не станет от этого легче.

Но дома меня тоже поджидает телефонный звонок. В тот день я возненавидела звонки, ведь после них все рушится.

— Моя жена? — отвечает отец, мои глаза косятся в его сторону. — Что Вы говорите, я не понимаю.

Он кладет трубку. На его шее вздувается вена, он тяжело дышит, лицо покрывается красными пятнами. Его гнев быстро распространяется в воздухе, я не выдерживаю.

— Пап, что случилось? — спрашиваю, ожидая услышать оскорбления в сторону мамы.

— Сандра умерла, разбилась, умерла, — его губы дрожат. — она упала.

Я спрыгиваю с подоконника, на котором уже полчаса депрессивно возюкала пальцем разводы на окне. Подбегаю к отцу. Он обмякает, садится на пол.

— Пап, что ты такое говоришь? — на моем лице выступает нервная улыбка. — Кто это? Кто звонил?

— Офицер полиции, надо ехать, дать показания.

Мои руки слабеют. Что он сказал? Разбилась? Я отстраняюсь от него.

— Она совершила самоубийство, — не своим голосом говорит отец.

Через несколько дней нас уже показывают в новостях. В местном портале Олдберга бесконечно печатают лицо Кассандры Гибсон. Множатся статьи о несчастной женщине и любящей матери, которую муж и неблагодарная дочь бросили в захолустном городишке.На похоронах выступает Ричард Белфорд, говорит, каким хорошим преподавателем и замечательным человеком была моя мама. Вильям и Аделаида возносят цветы к её свежей могиле. А я говорю, что она была самой лучшей мамой и принимаю десятки сочувствующих взглядов. Сжимаю кулон в руке, напоминание о самом лучшем и одновременно самом худшем вечере в моей жизни.

— Ты все правильно сказала, — тихо говорит папа за моей спиной.

Он думает, что я соврала для мнения общественности. Но она была лучшей. Она избегала меня. Ушла из семьи. Злилась, когда я приезжала. Она была несчастной. Она была лучшей.

Я должна была не слушать ее, ей ведь что-то нужно было на самом деле, поэтому она от нас закрывалась, но я не могла угадать, что. И теперь я смотрю, как двое здоровых мужчин с лопатами ставят ее гроб и забрасывают его землей.

Я не соврала. Я никогда не хотела другую маму. Я просто хотела, чтобы моя была счастлива. Чтобы мы пекли печенье и пирог с ягодами на день рождение Сабрины, ходили на пляж, ели жареную кукурузу, обсуждали смешных нахмуренных людей, плакали над мелодрамами.

Все это тоже было и исчезло.

Я катаю между пальцев сверкающий шарик на моей шее.Воспоминания рассыпаются, точно куски земли, сталкивающиеся с ее гробом. Я думала, в день похорон во мне что-то умрет, но я чувствую, как она продолжает жить отголосками счастливых дней. Ее смех навсегда останется в укромном уголке моего сердца.