Глава 6. «Лейка»

     Когда я, небритый и хромой, с двумя рваными дорогами запекшейся крови на скуле, вошел в «Лейку», было за полдень.     Зеркало напротив входа с отвращением отразило мою некрасивую сталкерскую фигуру. Короткие ноги, длинное поджарое туловище, руки-плети с широкими грязными ладонями, сутулая спина человека, слишком много видевшего в этой жизни, мощная шея, а над ней — голова, небольшая, хотя и не слишком глупая. Длинные волосы собраны в конский хвост.     Лицо я сейчас описывать не стану. Пусть каждый нарисует себе обыкновенное мужское лицо на свой вкус.     Это я? Это я.     В «Лейке» я был единственным клиентом, что, учитывая время суток, совсем неудивительно.     Лишь три официантки (фартуки в горошек, декольте, каблуки) в компании моей Мариши о чем-то вяло сплетничали у дальнего окна. Бармен Любомир лениво инспектировал свое ликероводочное хозяйство с блокнотом в руках.     — Боже мой! Володька! Вернулся! — радостно воскликнула Мариша, заметив меня. Она вывернулась из-за столика, где ее товарки нехотя «наводили на резкость» (так на их языке назывался томный взгляд на самца), и, трагически сдвинув брови, бросилась мне на шею.     Глаза у Мариши были припухшими, а мордашка бледной.     — А я уже думала... Мало ли что... Волновалась!     «Не иначе, как и в самом деле волновалась», — подумал я, глядя на тщательно запудренные синяки под ее глазами.     — Мне даже ночью всякие ужасы снились. Будто зомби эти бросили тебя в сырую могилу и закопали. — Мариша хлюпнула носиком.     «Этак она сейчас заплачет!» — испугался я.     Бармен Любомир поймал мой ошарашенный взгляд и иронически улыбнулся в седые усы.     — Я ей говорил, чего волноваться? — сказал он. — Комбат, говорил, мужик тертый. Им смерть побрезгует, потому что он ей донесхочу глаза замозолил!     Улыбнувшись вполрта, я кивнул. Мол, замозолил, еще как.     — Мне бы перцовочки сто грамм... Замерз, как цуцик, — взмолился я, кое-как снимая с себя Маришеньку — расчувствовавшуюся, с красным от назревающего рева носом.     — Перцовочки? Можно! — ответил Любомир. — А как насчет поесть?     — А поесть потом. Когда нервы распрямятся. — Я влез на высокий барный стул.     Мариша, не переставая пожирать меня влюбленными глазами, уселась рядом, крепко вцепившись в мое камуфлированное плечо своими длинными алыми коготками.     Официантки — с двумя из них у меня точно «было» — громко прыснули со смеху. Мариша считала, что они завидуют ее счастью. А я ничего по этому поводу не считал. Есть вещи, по поводу которых легче ничего не считать.     — И колу. Со льдом.     Любомир понимающе кивнул мне и полез в холодильник за перцовкой и льдом — он знал, что изредка меня пробивает на странную привычку пить перцовку с колой, да еще и льдом ее закидав.     — На закуску чего-нибудь хочешь? Оливки? Огурчик? Лимон?     — Ананасы есть? Ананасу хочется!     — Слегка!     Я помнил, конечно, что «слегка» у Любомира означает «легко».     Любомир был сербом из деревни Млявица — это возле Белграда, ежели что. Он происходил из зажиточной семьи. Вначале отучился на инженера, но затем черти позвали в дорогу... Бросил Любомир свою евросоюзную Сербию, приехал к нам и сделался сталкером, к тому же неплохим. А уж удачливым был — легенды ходили!     Говорили, сам Вадюха Пряник звал его в напарники, а Мерлин с Одноглазым — те по молодости брали у него уроки. Рассказывали, с этим-то Пряником Любомир сорвал не один хороший куш...     Как-то раз, провалявшись три ночи у края птичьей карусели со сквозным ранением груди, Любомир серьезно прихворал. Врачи сказали: надо тебе, парень, что-то менять, пока твои почки тебя в гроб не запечатали...     Любомир послушался, уехал в свою Сербию. И на скопленные деньги открыл дело в родном Белграде — магазин специализированной электроники. А сам стал его директором или вроде того.     В свободное же время чинил проданные им самим, да и другими магазинами, прилады и приблуды, руки у него и впрямь золотые. Но прошло два года, и дело его прогорело — не то клиент в Сербии слишком жадный, не то Любомир слишком бескорыстный.     В общем, он был вынужден переквалифицироваться в управдомы, то есть, извините, в бармены. Так мне рассказывали. Но я лично считаю, что он специально свое дело угробил, чтобы к нам сюда, к Зоне поближе, вернуться. Потому что кто по Зоне погулял, тот нормальным гражданином уже никогда не станет — ни на родине у себя, ни в Америке, ни где еще.     Такое мое мнение, и я его не изменю, пока примеров обратного не увижу. И между прочим, Любомир, с которым мы, понятно, тысячу раз на эту тему говорили, мою теорию разделяет.     По-русски Любомир говорил отменно, почти совсем без акцента. Лишь иногда проскакивали в его репликах какие-то непонятные словечки вроде этого «донесхочу» или своеобразные обороты вроде «слегка» (вместо «легко»). Меня умиляли его «мешанки» (так Любомир называл наши коктейли). Я часто просил его починить мне какую-нибудь ерунду.     Даже непонятно, почему Мариша не озадачила его сломавшимся электрочайником. Почему ей так важно, чтобы именно я его починил? Не хватает внимания? Хочет показать, что воспринимает меня всерьез, как потенциального мужа-чинильщика?     — А что Хуарес, на месте? — громко спросил я у Любомира, залпом опрокидывая стакан колы.     — Да на закупки поехал. К вечеру должен быть, — ответил Любомир, выставляя на лакированную доску барной стойки мою желтую стограммовочку.     Мариша глядела на меня с материнской нежностью. Мол, пей, деточка, пей. Это вкусно и полезно!     Я охотно дернул. Перцовка горячим ручейком скатилась в пищевод.     В мозгу тут же просветлело, а шум в ушах стал потише. Растреклятая «правда Зоны» вместе с ее ручными кровососами и электрическими девушками отступила от меня еще на три шага.     Я посидел секунд сорок с закрытыми глазами. Затем открыл их и внятно, с чувством произнес:     — Иманарот!     А потом еще раз, громче:     — И-ма-на-рот!     Тепло разлилось по телу. Ясность оседлала мозг. Я просиял.     — Кушать что-нибудь будешь? — деловито спросила Мариша.     — Не могу понять... Мне бы повторить пока!     Повторили.     — А зачем тебе, братка, нужен Хуарес? Добыл чего? — поинтересовался Любомир, который, помимо прочего, исполнял обязанности уполномоченного секретаря Хуареса по общению с «несущими». В смысле, несущими хабар сталкерами.     Именно Любомир осуществлял, так сказать, первичный осмотр товара, сбивал цены, пугал новичков «неликвидом» и все в таком духе. Хуарес лишь расплачивался, да и то не за всякий хабар, а только за самый ценный или редкий. Когда суммы были внушительными. Случалось, Хуарес хотел своими глазами посмотреть на новичка — что за пацан, на многое ли способен, не слишком ли горяч. Тогда Любомир забивал для него стрелку.     — Добыл то, что он просил. Так что пусть готовит наличность.     — И много наличности?     — Много. Во-первых, за «колокол»...     Любомир присвистнул, и в карих его глазах заплясали алчные искорки.     Я уже не в первый раз подумал о том, что Любомир, должно быть, у Хуареса на проценте. Иначе откуда эти алчные искорки? Да и потом, говоря со мной о Хуаресе, Любомир все чаще употреблял местоимение «мы».     — А во-вторых?     — Во-вторых, за «ведьмину косу». Хуарес ее давеча заказывал.     — Если заказывал, значит, возьмет, будь спокоен, — заверил меня Любомир. — Но только...     — Только что? — Я посмотрел на Любомира своим самым нешутейным взглядом.     — Столько денег у нас сейчас не будет... Сегодня ведь закупки. А у тебя уж больно суммы крупные. Вот к вечеру — может быть, и наскребем. Часикам этак к семи.     — С пониманием. Потому и зашел, чтобы вы морально готовились! Ты думаешь, мне так выпить хочется, что даже в душ зайти лень? — Я провел пятерней по своей заляпанной грязью куртке. Не то чтобы в жизни я был каким щеголем. Но и как бродяга — оборванным и грязным — отродясь не ходил. Всегда старался соответствовать.     Отвечая на мою тираду, Любомир, с привычной монотонностью протиравший в продолжение всего разговора бокал за бокалом, лишь пожал плечами. Дескать, мало ли.     Когда я, небритый и хромой, с двумя рваными дорогами запекшейся крови на скуле, вошел в «Лейку», было за полдень.     Зеркало напротив входа с отвращением отразило мою некрасивую сталкерскую фигуру. Короткие ноги, длинное поджарое туловище, руки-плети с широкими грязными ладонями, сутулая спина человека, слишком много видевшего в этой жизни, мощная шея, а над ней — голова, небольшая, хотя и не слишком глупая. Длинные волосы собраны в конский хвост.     Лицо я сейчас описывать не стану. Пусть каждый нарисует себе обыкновенное мужское лицо на свой вкус.     Это я? Это я.     В «Лейке» я был единственным клиентом, что, учитывая время суток, совсем неудивительно.     Лишь три официантки (фартуки в горошек, декольте, каблуки) в компании моей Мариши о чем-то вяло сплетничали у дальнего окна. Бармен Любомир лениво инспектировал свое ликероводочное хозяйство с блокнотом в руках.     — Боже мой! Володька! Вернулся! — радостно воскликнула Мариша, заметив меня. Она вывернулась из-за столика, где ее товарки нехотя «наводили на резкость» (так на их языке назывался томный взгляд на самца), и, трагически сдвинув брови, бросилась мне на шею.     Глаза у Мариши были припухшими, а мордашка бледной.     — А я уже думала... Мало ли что... Волновалась!     «Не иначе, как и в самом деле волновалась», — подумал я, глядя на тщательно запудренные синяки под ее глазами.     — Мне даже ночью всякие ужасы снились. Будто зомби эти бросили тебя в сырую могилу и закопали. — Мариша хлюпнула носиком.     «Этак она сейчас заплачет!» — испугался я.     Бармен Любомир поймал мой ошарашенный взгляд и иронически улыбнулся в седые усы.     — Я ей говорил, чего волноваться? — сказал он. — Комбат, говорил, мужик тертый. Им смерть побрезгует, потому что он ей донесхочу глаза замозолил!     Улыбнувшись вполрта, я кивнул. Мол, замозолил, еще как.     — Мне бы перцовочки сто грамм... Замерз, как цуцик, — взмолился я, кое-как снимая с себя Маришеньку — расчувствовавшуюся, с красным от назревающего рева носом.     — Перцовочки? Можно! — ответил Любомир. — А как насчет поесть?     — А поесть потом. Когда нервы распрямятся. — Я влез на высокий барный стул.     Мариша, не переставая пожирать меня влюбленными глазами, уселась рядом, крепко вцепившись в мое камуфлированное плечо своими длинными алыми коготками.     Официантки — с двумя из них у меня точно «было» — громко прыснули со смеху. Мариша считала, что они завидуют ее счастью. А я ничего по этому поводу не считал. Есть вещи, по поводу которых легче ничего не считать.     — И колу. Со льдом.     Любомир понимающе кивнул мне и полез в холодильник за перцовкой и льдом — он знал, что изредка меня пробивает на странную привычку пить перцовку с колой, да еще и льдом ее закидав.     — На закуску чего-нибудь хочешь? Оливки? Огурчик? Лимон?     — Ананасы есть? Ананасу хочется!     — Слегка!     Я помнил, конечно, что «слегка» у Любомира означает «легко».     Любомир был сербом из деревни Млявица — это возле Белграда, ежели что. Он происходил из зажиточной семьи. Вначале отучился на инженера, но затем черти позвали в дорогу... Бросил Любомир свою евросоюзную Сербию, приехал к нам и сделался сталкером, к тому же неплохим. А уж удачливым был — легенды ходили!     Говорили, сам Вадюха Пряник звал его в напарники, а Мерлин с Одноглазым — те по молодости брали у него уроки. Рассказывали, с этим-то Пряником Любомир сорвал не один хороший куш...     Как-то раз, провалявшись три ночи у края птичьей карусели со сквозным ранением груди, Любомир серьезно прихворал. Врачи сказали: надо тебе, парень, что-то менять, пока твои почки тебя в гроб не запечатали...     Любомир послушался, уехал в свою Сербию. И на скопленные деньги открыл дело в родном Белграде — магазин специализированной электроники. А сам стал его директором или вроде того.     В свободное же время чинил проданные им самим, да и другими магазинами, прилады и приблуды, руки у него и впрямь золотые. Но прошло два года, и дело его прогорело — не то клиент в Сербии слишком жадный, не то Любомир слишком бескорыстный.     В общем, он был вынужден переквалифицироваться в управдомы, то есть, извините, в бармены. Так мне рассказывали. Но я лично считаю, что он специально свое дело угробил, чтобы к нам сюда, к Зоне поближе, вернуться. Потому что кто по Зоне погулял, тот нормальным гражданином уже никогда не станет — ни на родине у себя, ни в Америке, ни где еще.     Такое мое мнение, и я его не изменю, пока примеров обратного не увижу. И между прочим, Любомир, с которым мы, понятно, тысячу раз на эту тему говорили, мою теорию разделяет.     По-русски Любомир говорил отменно, почти совсем без акцента. Лишь иногда проскакивали в его репликах какие-то непонятные словечки вроде этого «донесхочу» или своеобразные обороты вроде «слегка» (вместо «легко»). Меня умиляли его «мешанки» (так Любомир называл наши коктейли). Я часто просил его починить мне какую-нибудь ерунду.     Даже непонятно, почему Мариша не озадачила его сломавшимся электрочайником. Почему ей так важно, чтобы именно я его починил? Не хватает внимания? Хочет показать, что воспринимает меня всерьез, как потенциального мужа-чинильщика?     — А что Хуарес, на месте? — громко спросил я у Любомира, залпом опрокидывая стакан колы.     — Да на закупки поехал. К вечеру должен быть, — ответил Любомир, выставляя на лакированную доску барной стойки мою желтую стограммовочку.     Мариша глядела на меня с материнской нежностью. Мол, пей, деточка, пей. Это вкусно и полезно!     Я охотно дернул. Перцовка горячим ручейком скатилась в пищевод.     В мозгу тут же просветлело, а шум в ушах стал потише. Растреклятая «правда Зоны» вместе с ее ручными кровососами и электрическими девушками отступила от меня еще на три шага.     Я посидел секунд сорок с закрытыми глазами. Затем открыл их и внятно, с чувством произнес:     — Иманарот!     А потом еще раз, громче:     — И-ма-на-рот!     Тепло разлилось по телу. Ясность оседлала мозг. Я просиял.     — Кушать что-нибудь будешь? — деловито спросила Мариша.     — Не могу понять... Мне бы поторить пока!     Повторили.     — А зачем тебе, братка, нужен Хуарес? Добыл чего? — поинтересовался Любомир, который, помимо прочего, исполнял обязанности уполномоченного секретаря Хуареса по общению с «несущими». В смысле, несущими хабар сталкерами.     Именно Любомир осуществлял, так сказать, первичный осмотр товара, сбивал цены, пугал новичков «неликвидом» и все в таком духе. Хуарес лишь расплачивался, да и то не за всякий хабар, а только за самый ценный или редкий. Когда суммы были внушительными. Случалось, Хуарес хотел своими глазами посмотреть на новичка — что за пацан, на многое ли способен, не слишком ли горяч. Тогда Любомир забивал для него стрелку.     — Добыл то, что он просил. Так что пусть готовит наличность.     — И много наличности?     — Много. Во-первых, за «колокол»...     Любомир присвистнул, и в карих его глазах заплясали алчные искорки.     Я уже не в первый раз подумал о том, что Любомир, должно быть, у Хуареса на проценте. Иначе откуда эти алчные искорки? Да и потом, говоря со мной о Хуаресе, Любомир все чаще употреблял местоимение «мы».     — А во-вторых?     — Во-вторых, за «ведьмину косу». Хуарес ее давеча заказывал.     — Если заказывал, значит, возьмет, будь спокоен, — заверил меня Любомир. — Но только...     — Только что? — Я посмотрел на Любомира своим самым нешутейным взглядом.     — Столько денег у нас сейчас не будет... Сегодня ведь закупки. А у тебя уж больно суммы крупные. Вот к вечеру — может быть, и наскребем. Часикам этак к семи.     — С пониманием. Потому и зашел, чтобы вы морально готовились! Ты думаешь, мне так выпить хочется, что даже в душ зайти лень? — Я провел пятерней по своей заляпанной грязью куртке. Не то чтобы в жизни я был каким щеголем. Но и как бродяга — оборванным и грязным — отродясь не ходил. Всегда старался соответствовать.     Отвечая на мою тираду, Любомир, с привычной монотонностью протиравший в продолжение всего разговора бокал за бокалом, лишь пожал плечами. Дескать, мало ли.