Глава 2. День второй. Шум внутри

   Утро было другим.

Не тёплым и ленивым, как в первый день, а каким-то дрожащим. Как будто воздух натянули струной, и теперь по нему кто-то осторожно проводил пальцем. Всё звучало — щелчки застёжек, шуршание пакетов, первые аккорды со сцены.

Алиса сидела у шатра с бейджиком на шее и раскладывала бумажки с номерами, которых всё равно никто не просил. Её только что позвали на замену на регистрацию, но никто не пришёл. Солнце только поднималось, вытирая остатки сна с глаз.

Она писала в блокноте. Пыталась поймать в словах вчерашний вечер — костёр, голос Ильи, то, как он смотрел на неё. Не влюблённо. Не отчуждённо. Просто — будто она важна, хотя сама ещё не поняла, почему.

— Ручка не закончится? — тихий голос сбоку.

Она обернулась. Он стоял, по привычке не в лоб, а чуть сбоку. В руках — гитара в чехле, на плече рюкзак, волосы ещё влажные, будто только что ополоснул лицо в колонке. Тёмные, немного взъерошенные, как будто он никогда их и не расчёсывает по-настоящему.

— Старая, но держится, — ответила она, поднимая глаза.

Илья сел рядом, опираясь на колени. Футболка на нём была тёмная, выцветшая, а на внутренней стороне левого предплечья — татуировка: тонкая линия, переходящая из нотной строки в нечто похожее на ветку. Алиса увидела её краем глаза, но не спросила.

— Сегодня будем репетировать. Придёшь?

— Можно?

— Конечно. Нам всё равно нужен кто-то живой в зале.

Алиса усмехнулась.— Я не очень объективна.

— А мы не очень уверены. Зато звучит честно.

Он встал, гитара стукнулась о бедро.— Начнём через полчаса. Сцена №2, за павильоном. Скажи, если будет слишком громко.

— Я скажу, если будет слишком тихо.

Он взглянул на неё — мимолётно, но как будто на секунду задержал дыхание. Потом кивнул и ушёл, оставив после себя тот самый воздух, натянутый между словами.

***

Сцена №2 была меньше, почти без декораций. Чёрные провода, колонка, неоновый логотип фестиваля, перекошенные табуретки. Алиса устроилась сбоку, среди коробок, как будто ей туда и надо.

Он пел.

Сначала несмело — будто проверяя, выдержит ли воздух. Потом — громче. Пронзительнее. Глубже. С гитарой, с закрытыми глазами. Голос был не сильным, но он резонировал — как если бы кто-то осторожно касался её изнутри, пальцами по грудине.

«Ты не услышишь… но останешься» — это была не песня. Это был чей-то выбор, обернувшийся звуком.

Алиса смотрела на него, и всё внутри немного сжималось. От нежности. От волнения. От того, что он пел, как будто никто не слышит — но именно она слышала всё.

Когда репетиция закончилась, он подошёл. Молча сел рядом. Запыхался — не от песни, а от чувства.

— Сильно? — спросил он.

— Очень.— Слишком?

— Правильно.

Он кивнул и потер шею, будто хотел стереть нервное напряжение.

— Хочешь чаю? — спросила она.

— Только если ты будешь пить со мной.

И вот они уже шли вдоль палаток, с кружками в руках, а тени от солнечных баннеров резали землю тонкими полосками.

И всё было не быстро, не громко, не влюблённо. Просто… живо.

***

После обеда Алиса пошла к воде. Речка была мелкой, почти стоячей, но вокруг неё собирались все, кому нужно было просто "уйти на пять минут". Она села на камень, сняла кеды, опустила ноги в прохладу.

Ветер пах травой, мятой и репеллентом. Где-то в волосах ещё чувствовался запах костра — вчерашнего.

Она достала блокнот. Писать не хотелось. Хотелось чувствовать.

Издалека доносился отрывок мелодии — не сцена, не репетиция. Просто кто-то брякал струны. И почему-то в каждом аккорде слышался Илья. Как будто он отдал сцене кусочек себя, а теперь его эхом разносят по полю чужие руки.

Алиса закрыла глаза. На мгновение. Чтобы сохранить это.

— Если бы ты могла нарисовать звук, какой бы он был? — спросила она саму себя вслух. Никто не ответил. Только листья зашуршали, будто подслушивали.

Она представила: звук — как пыль на солнце. Золотистый, невесомый. Или, может, тёплый графит. Или вода, но медленная, как ртуть.

Или — Илья. Его голос. Его тишина между словами.

***

Когда она возвращалась к сцене, всё уже шевелилось. Люди собирались, кто-то прятался в тени, кто-то репетировал, кто-то спорил с оргами. Где-то рядом на шнурке сушились носки. Кто-то играл в карты на раскладном столике.

Илья стоял у своей группы. Он смеялся. Настояще — чуть с хрипотцой, запрокинув голову. Алиса впервые увидела его таким — не уставшим, не погружённым. Просто — молодым.

Он заметил её взгляд и почти сразу опустил глаза. Но потом поднял их снова.И между ними пробежал момент, который нельзя описать. Только услышать. Только — остаться в нём на пару секунд.

Она улыбнулась. И пошла дальше.

Было жарко. Было живо.

И вечер — приближался.

***

Сцена заливалась светом.

Не тем, который слепит, а тем, что рисует. Оранжевый, малиновый, синий — будто кто-то кистью размазывал вечер по небу. Люди стекались со всех сторон: кто-то с пледом, кто-то босиком, кто-то — с глазами, полными предвкушения.

Алиса стояла чуть в стороне от сцены. Не у колонок, не в гуще толпы — на границе света и тени, где всё звучит чище. В руках — бумажный стакан с горячим чаем, от которого шёл пар. Она не чувствовала вкуса, только тепло.

Когда вышел Илья — всё стихло.

Он вышел без слов. В чёрной футболке, в джинсах, с гитарой, висящей чуть ниже привычного. Свет падал не прямо, а сбоку, рисуя полутени на его лице.

Он не смотрел в зал. Ни на кого. Или — только на неё.

Первые аккорды были тихими. Словно кто-то коснулся стекла кончиками пальцев. Простыми, но точно выверенными. Не для публики. Не для шоу. Для того, кто услышит.

Алиса затаила дыхание.

«Ты не придёшь.И это не беда.Я просто буду —там, где тебя ждут всегда.»

Голос Ильи был чуть ниже, чем на репетиции. Медленнее. Он не давил, не тянул — просто ложился под кожу.

«Ты не услышишь.И всё же знай —я остаюсь.Даже если прощай.»

Толпа слушала — по-настоящему. Не махала руками, не снимала сторис. Просто стояла и дышала вместе с ним. Потому что песня не спрашивала: "нравится ли тебе?" Она спрашивала: "ты когда-нибудь чувствовал это?"

Алиса смотрела. И чувствовала.

Где-то между аккордами она поняла: он написал это задолго до неё. Но спел — только сейчас. И только ей.

Когда песня закончилась, никто не закричал. Несколько секунд — абсолютной тишины. Даже фонари не жужжали. Только потом — лёгкий хлопок, потом второй, третий. Не овации. А будто кто-то сказал: «я понял».

Он поклонился едва заметно. Снял гитару. И шагнул в темноту за кулисой.

Алиса осталась стоять. Всё внутри неё было слишком живым. Слишком хрупким, чтобы шевелиться. Сердце билось так, что было слышно в шее.

Сзади кто-то прошептал:

— Мурашки. Он будто изнутри пел.

Она кивнула. Не потому что согласна. А потому что больше нечем было ответить.