Человек толпы

По поводу одной немецкой книги было хорошо сказано, что она "langstsich nicht lesen" - не позволяет себя прочесть. Есть секреты, которые непозволяют себя рассказывать. Еженощно люди умирают в своих постелях,цепляясь за руки своих духовников и жалобно заглядывая им в глаза, умирают сотчаянием в сердце и со спазмой в горле - и все из-за потрясающих тайн,которые никоим образом не дают себя раскрыть. Увы - порою совестьчеловеческая возлагает на себя бремя ужасов столь тяжкое, что сбросить егоможно лишь в могилу, - и, таким образом, сущность всякого преступленияостается неразгаданной. Как-то раз, поздним осенним вечером, я сидел у большого окна кофейни Д.в Лондоне. В течение нескольких месяцев я хворал, но теперь поправлялся, ивместе со здоровьем ко мне вернулось то счастливое расположение духа,которое представляет собою полную противоположность ennui [Тоска, скука(франц.).] - состояние острейшей восприимчивости, когда спадает завеса сумственного взора - "axlns e prin epeen" [Пелена, нависшая прежде (греч.).]и наэлектризованный интеллект превосходит свои обычные возможности настолькоже, насколько неожиданные, но точные определения Лейбница превосходятпричудливую риторику Горгия. Просто дышать - и то казалось наслаждением, и яизвлекал удовольствие даже из того, что обыкновенно считается источникомстраданий. У меня появился спокойный и в то же время пытливый интерес ковсему окружающему. С сигарой во рту и газетой на коленях я большую частьвечера развлекался тем, что просматривал объявления, наблюдал разношерстнуюпублику, собравшуюся в зале, или выглядывал на улицу сквозь закопченныестекла. Это была одна из главных улиц города, и весь день на ней толпилосьмножество народу. Однако по мере того, как темнота сгущалась, толпа всеувеличивалась, а к тому времени, когда зажгли фонари, мимо входа в кофейню сшумом неслись два густых бесконечных потока прохожих. В столь позднийвечерний час мне еще ни разу не приходилось занимать подобную позицию, ипотому бушующее море людских голов пленяло меня новизною ощущений. В концеконцов я перестал обращать внимание на то, что происходило вокруг меня, ивсецело погрузился в созерцание улицы. В начале наблюдения мои приняли отвлеченный, обобщающий характер. Ярассматривал толпу в целом и думал обо всех прохожих в совокупности. Вскоре,однако, я перешел к отдельным подробностям и с живым интересом принялсяизучать бесчисленные разновидности фигур, одежды и манеры держаться, походкуи выражение лиц. У большей части прохожих вид был самодовольный и озабоченный, Казалось,они думали лишь о том, как бы пробраться сквозь толпу. Они шагали, нахмуривброви, и глаза их перебегали с одного предмета на другой. Если кто-нибудьнечаянно их толкал, они не выказывали ни малейшего раздражения и, пригладиводежду, торопливо шли дальше. Другие - таких было тоже немало - отличалисьбеспокойными движениями и ярким румянцем. Энергично жестикулируя, ониразговаривали сами с собой, словно чувствовали себя одинокими именно потому,что кругом было столько пароду. Встречая помеху на своем пути, люди этивнезапно умолкали, но продолжали с удвоенной энергией жестикулировать и,растерянно улыбаясь, с преувеличенной любезностью кланялись тому, кто импомешал, ожидая, пока он не уйдет с дороги. В остальном эти две большиеразновидности прохожих ничем особенным не выделялись. Одеты они были, чтоназывается, прилично. Без сомнения, это были дворяне, коммерсанты, стряпчие,торговцы, биржевые маклеры - эвпатриды и обыватели, - люди либо праздные,либо, напротив, деловитые владельцы самостоятельных предприятий. Они меня неочень интересовали. В племени клерков, которое сразу бросалось в глаза, я различил двехарактерные категории. Это были прежде всего младшие писари сомнительныхфирм - надменно улыбающиеся молодые люди с обильно напомаженными волосами, вузких сюртуках и начищенной до блеска обуви. Если отбросить некоторуюрисовку, которую, за неимением более подходящего слова, можно назватьканцелярским снобизмом, то манеры этих молодчиков казались точной копиейтого, что считалось хорошим тоном год или полтора назад. Они ходили как бы вобносках с барского плеча, что, по моему мнению, лучше всего характеризуетвсю их корпорацию. Старших клерков солидных фирм невозможно было спутать ни с кем. Этистепенные господа красовались в свободных сюртуках, в коричневых или черныхпанталонах, в белых галстуках и жилетах, в крепких широких башмаках итолстых гетрах. У каждого намечалась небольшая лысина, а правое ухо, закоторое они имели привычку закладывать перо, презабавно оттопыривалось. Язаметил, что они всегда снимали и надевали шляпу обеими руками и носили своичасы на короткой золотой цепочке добротного старинного образца. Они кичилисьсвоею респектабельностью - если вообще можно кичиться чем-либо стольблагонамеренным. Среди прохожих попадалось множество щеголей - они, я это сразу понял,принадлежали к разряду карманников, которыми кишат все большие города. Спристальным любопытством наблюдая этих индивидуумов, я терялся в догадках,каким образом настоящие джентльмены могут принимать их за себе подобных -ведь чрезмерно пышные манжеты в сочетании с необыкновенно искреннимвыраженьем па физиономии должны были бы тотчас же их выдать. Еще легче было распознать игроков, которых я тоже увидел немало. Одеждаих отличалась невероятным разнообразием - начиная с костюма шулера,состоящего из бархатного жилета, затейливого шейного платка, позолоченныхцепочек и филигранных пуговиц, и кончая подчеркнуто скромным одеяниемдуховного лица, менее всего могущего дать повод для подозрений. Но у всехбыли землистые, испитые лица, тусклые глаза и бледные, плотно сжатые губы.Кроме того, они отличались еще двумя признаками: нарочито тихим голосом иболее чем удивительной способностью большого пальца отклоняться под прямымуглом от остальных. В обществе этих мошенников я часто замечал другуюразновидность людей - обладая несколько иными привычками, они тем не менеебыли птицами того же полета. Их можно назвать джентльменами удачи. Они, таксказать, подстерегают публику, выстроив в боевой порядок оба своих батальона- батальон денди и батальон военных. Отличительными чертами первых следуетсчитать длинные кудри и улыбки, а вторых - мундиры с галунами и насупленныеброви. Спускаясь по ступеням того, что принято называть порядочным обществом,я обнаружил более мрачные и глубокие темы для размышления. Здесь былиразносчики-евреи со сверкающим ястребиным взором и печатью робкого смиренияна лице; дюжие профессиональные попрошайки, бросавшие грозные взгляды начестных бедняков, которых одно лишь отчаяние могло выгнать ночью на улицупросить милостыню; жалкие, ослабевшие калеки, на которых смерть наложиласвою беспощадную руку, - неверным шагом пробирались они сквозь толпу,жалобно заглядывая в лицо каждому встречному, словно стараясь найти в немслучайное утешение или утраченную надежду; скромные девушки, возвращавшиесяв свои неуютные жилища после тяжелой и долгой работы, - они скорее сослезами, чем с негодованием, отшатывались от наглецов, дерзких взглядовкоторых, однако, избежать невозможно; уличные женщины всех сортов ивозрастов: стройные красавицы в расцвете женственности, напоминающие статую,описанную Лукианом - снаружи паросский мрамор, внутри нечистоты;безвозвратно погибшая отвратительная прокаженная в рубище; морщинистая,размалеванная, увешанная драгоценностями молодящаяся старуха; девочка с ещенезрелыми формами, но вследствие продолжительного опыта уже искушенная вгнусном жеманстве своего ремесла и снедаемая жаждой сравняться в пороке состаршими; всевозможные пьяницы - некоторые, в лохмотьях, с мутными,подбитыми глазами, брели пошатываясь и бормотали что-то невнятное, другие -в целой, хотя и грязной одежде, с толстыми чувственными губами идобродушными красными рожами, шли неуверенной поступью, третьи - в костюмахиз дорогой ткани, даже теперь тщательно вычищенных, люди с неестественнотвердой и упругой походкой, со страшной бледностью на лице и жутким блескомв воспаленных глазах, пробирались сквозь толпу и дрожащими пальцамицеплялись за все, что попадалось им под руку. Кроме того, в толпе мелькалиторговцы пирогами, носильщики, угольщики, трубочисты, шарманщики,дрессировщики обезьян, продавцы и исполнители песенок, оборванныеремесленники и истощенные рабочие всякого рода. Шумное и неумеренное весельевсей этой толпы неприятно резало слух и до боли раздражало взгляд. С приближением ночи мой интерес к этому зрелищу еще более усилился,стал еще глубже, ибо теперь не только существенно изменился общий обликтолпы (более благородные ее элементы постепенно отходили на задний план, помере того как порядочные люди удалялись, тогда как более грубые начиналивыделяться рельефнее - ведь в поздний час все виды порока выползают из своихнор), но и лучи газовых фонарей, вначале с трудом боровшиеся со светомугасающего дня, теперь сделались ярче и озаряли все предметы своим невернымсиянием. Все вокруг было мрачно, но сверкало подобно черному дереву, скоторым сравнивают слог Тертуллиана. Причудливая игра света привлекла мой взор к отдельным лицам, и,несмотря на то что быстрота, с которой этот мир ярких призраков проносилсямимо окна, мешала пристально всмотреться в те пли иные черты, мне, в моемтогдашнем странном душевном состоянии, казалось, будто даже этот мимолетныйвзгляд нередко позволяет прочесть историю долгих лет. Прижавшись лбом к стеклу, я внимательно изучал людской поток, как вдругмне бросился в глаза дряхлый старик лет шестидесяти пяти или семидесяти.Удивительное выражение его лица сразу же приковало к себе и поглотило всемое внимание. Я никогда еще не видел ничего, что хотя бы отдаленнонапоминало это выражение. Хорошо помню: при виде его у меня мелькнула мысль,что Ретц, увидев подобную физиономию, без сомнения предпочел бы еесобственным рисункам, в которых пытался воплотить образ дьявола. Когда я втот первый короткий миг попытался подвергнуть анализу его сущность, в мозгумоем возникли смутные и противоречивые мысли о громадной силе ума, обосторожности, скупости, алчности, хладнокровии, о коварстве, кровожадности,торжестве, радости, о невероятном ужасе и бесконечном отчаянии. Меняохватило странное возбуждение, любопытство, страх. "Какая жуткая повестьзапечатлелась в этом сердце!" - сказал я себе. Мне захотелось не выпускатьэтого человека из виду, узнать о нем как можно больше. Торопливо накинувпальто, схватив шляпу и трость, я вышел на улицу и, пробиваясь сквозь толпу,двинулся вслед за стариком, который уже успел скрыться. С некоторым трудоммне наконец удалось догнать его, и, приблизившись к нему, я осторожно,стараясь не привлекать его внимания, пошел за ним по пятам. Теперь я мог хорошенько изучить его наружность. Он был невысокогороста, очень худой и на вид совсем дряхлый. Одежда на нем была грязная ирваная, однако в те короткие мгновенья, когда на него падал яркий светфонаря, я успел заметить, что белье у него хоть и грязное, по сшито издорогой ткани и, если зрение меня не обмануло, сквозь прореху в наглухозастегнутом и, без сомнения, купленном у старьевщика roquelaire [Длинныйсюртук, застегивающийся сверху донизу (франц.).] сверкнули алмаз и кинжал.Эти наблюдения еще больше усилили мое любопытство, и я решил следовать занезнакомцем всюду, куда бы он ни пошел. Спустилась ночь; над городом навис влажный густой туман, вскоресменившийся упорным проливным дождем. Перемена погоды оказала странноедействие на толпу - все кругом засуетилось, и над головами вырос лесзонтиков. Давка, толкотня и гул удесятерились. Что до меня - я не обращалособого внимания на дождь, ибо для застарелой лихорадки, гнездившейся в моеморганизме, сырость была хоть и опасной, но приятною усладой. Завязав ротносовым платком, я продолжал свой путь. С полчаса старик пробирался поглавной улице, и я, боясь потерять его из виду, неотступно следовал за ним.Он не оборачивался и поэтому меня не замечал. Через некоторое время онсвернул в одну из боковых улиц, где было хотя и полно народу, но все жеменее людно, чем на главной улице. Тут поведение старика совершенноизменилось. Он пошел медленнее и как-то неуверенно, словно сам не зная куда.Несколько раз он без всякой видимой причины переходил через дорогу, а толчеявсе еще была такой сильной, что при каждом повороте я приближался к немупочти вплотную. Пока он брел по этой узкой и длинной улице, прошло околочасу, толпа постепенно стала редеть, и наконец народу осталось не больше,чем бывает в полдень па Бродвее возле парка - настолько велика разница междуобитателями Лондона и самого многолюдного американского города. Еще одинповорот - и мы вышли на ярко освещенную, полную жизни площадь. Здесь кнезнакомцу вернулась его прежняя манера. Опустив подбородок на грудь инахмурившись, он бросал яростные взгляды на теснивших его со всех сторонпрохожих, упорно пробивая себе дорогу в толпе. Я очень удивился, когда,обойдя всю площадь, он повернулся и пошел обратно. Но еще больше удивиломеня то, что этот маневр он проделал несколько раз, причем однажды, резкообернувшись, чуть не наткнулся на меня. Таким образом он провел еще час, к концу которого прохожие уже немешали нам так, как прежде. Дождь все еще лил, стало холодно, и люди началирасходиться по домам. Старик, раздраженно махнув рукой, свернул в одну изсравнительно пустынных боковых улиц и пробежал примерно четверть мили спроворством, какого невозможно было ожидать от человека, столь обремененногогодами. Я с трудом поспевал за ним. Через несколько минут мы вышли кбольшому многолюдному рынку, расположение которого незнакомец, по-видимому,хорошо знал, и здесь, бесцельно бродя в толпе покупателей и продавцов, онвновь обрел свой прежний облик. В течение тех полутора часов, что мы провели на этой площади, мнепришлось соблюдать крайнюю осторожность, чтобы, не отставая от незнакомца, вто же время не привлечь его внимания. К счастью, благодаря резиновым калошамя мог двигаться совершенно бесшумно, так что он ни разу меня не заметил. Онзаходил во все лавки подряд, ни к чему не приценивался, не произносил нислова и диким, отсутствующим взором глядел на все окружающее. Теперьнедоумение мое достигло чрезвычайной степени, и я твердо решил не выпускатьего из виду, пока хоть сколько-нибудь не удовлетворю свое любопытство. Часы грозно пробили одиннадцать; толпа начала быстро расходиться.Какой-то лавочник, закрывая ставни, толкнул старика, и тут я увидел, как повсему его телу пробежала дрожь. Он торопливо вышел из лавки, беспокоилоогляделся и с невероятной быстротой помчался по извилистым пустыннымпереулкам. Наконец мы снова очутились на той улице, где расположенагостиница Д. и откуда мы начали свой путь. Теперь, однако, улица казаласьсовершенно иной. Она все еще была ярко освещена газом, но дождь лилнемилосердно, и прохожие попадались только изредка. Незнакомец побледнел. Сунылым видом прошел он несколько шагов по этой недавно еще столь люднойулице, а затем с тяжелым вздохом повернул к реке и окольными путями вышел ктеатру. Там только что окончилось представление, и публика густой толпойвалила из дверей. Я увидел, как старик, задыхаясь, бросился в толпу, но мнепоказалось, что напряженное страдание, выражавшееся на его лице, несколькосмягчилось. Голова его снова упала на грудь, и он опять стал таким же, какимя увидел его в первый раз. Я заметил, что он двинулся в ту же сторону, кудашла большая часть зрителей, но разобраться в его причудливых порывах никакне мог. По мере того как он шел вперед, толпа редела, и к нему снова вернулисьпрежнее беспокойство и нерешительность. Некоторое время он следовал по пятамза какой-то компанией, состоявшей из десятка гуляк, но они один за другимразошлись, и наконец в узком темном переулке их осталось только трое.Незнакомец остановился и, казалось, на минуту погрузился в раздумье, потом вкрайнем волнении быстро пошел дорогой, которая привела нас на окраинугорода, в кварталы, совершенно непохожие на те, по которым мы до сих порпроходили. Это была самая отвратительная часть Лондона, где все отмеченопечатью безысходной нищеты и закоренелой преступности. В тусклом светередких фонарей перед нами предстали высокие, ветхие, источенные жучкомдеревянные дома, готовые каждую минуту обрушиться и разбросанные в такомхаотическом беспорядке, что между ними едва виднелись проходы. Под ногамиторчали булыжники, вытесненные из мостовой густо разросшимися сорняками. Всточных канавах гнили зловонные нечистоты. Повсюду царили бедность изапустение. Однако постепенно до нас стали доноситься звуки,свидетельствовавшие о присутствии людей, и в конце концов мы увидели толпысамых последних подонков лондонского населения. Старик снова воспрянулдухом, подобно лампе, которая ярко вспыхивает перед тем, как окончательноугаснуть, и упругой походкой устремился вперед. Вдруг при повороте насослепил яркий свет, и перед нами предстал огромный загородный храм Пьянства- один из дворцов дьявола Джина. Близился рассвет, но несчастные пропойцы все еще теснились в яркоосвещенных дверях. Издав радостный вопль, старик протолкался внутрь и, сноваобретя свой прежний вид, принялся метаться среди посетителей. Вскоре,однако, все бросились к выходу: хозяин закрывал свое заведение. На лиценепонятного существа, за которым я так упорно следил, изобразилось теперьчувство более сильное, нежели простое отчаяние. Но, ни минуты не медля, он сбешеною энергией снова устремился к самому центру исполина-Лондона. Он бежалдолго и быстро, а я в изумлении следовал за ним, решив во что бы то ни сталопродолжать свои наблюдения, которые теперь захватили меня всецело. Пока мышли, поднялось солнце, и когда мы снова добрались до самой людной частиэтого густонаселенного города - до улицы, где расположена гостиница Д.,суета и давка снова были такими же, как накануне вечером. И здесь, вежеминутно возрастающей толчее, я еще долго следовал за страннымнезнакомцем. Но он, как и прежде, бесцельно бродил среди толпы, весь день невыходя из самой гущи уличного водоворота. А когда вечерние тени снова сталиспускаться на город, я, смертельно усталый, остановился прямо передскитальцем и пристально посмотрел ему в лицо. Он не заметил меня и продолжалневозмутимо шествовать дальше, я же, прекратив погоню, погрузился враздумье. "Этот старик, - произнес я наконец, - прообраз и воплощениетягчайших преступлений. Он не может остаться наедине с самим собой. Эточеловек толпы. Бесполезно следовать за ним, ибо я все равно ничего не узнаюни о нем, ни об его деяниях. Сердце самого закоренелого злодея в мире -книга более гнусная, нежели "Hortulus Animae..." [Садик души..." (лат.).],и, быть может, одно из величайших благодеяний господа состоит в том, что она"не позволяет себя прочесть".