45. Добро и зло

В воскресенье вечером, через неделю после того как Дженни и Лиза обнаружили погруженный в кладбищенскую тишину Сноуфилд и пять дней спустя после смерти перевоплощающейся протоплазмы, обе они пришли в больницу Санта-Миры навестить Тала Уитмена. Попавшие в его организм ядовитые выделения чудовища все-таки оказали свое воздействие, а кроме того, он подхватил какую-то инфекцию, но даже в самые тяжелые дни жизнь его не была в серьезной опасности. Сейчас Тал был уже практически здоров, полон сил и ему не терпелось выписаться из больницы и отправиться домой.

Когда Лиза и Дженни вошли в его палату, он сидел в кресле возле окна и читал какой-то журнал. Он уже был в форме, а пистолет и кобура лежали на маленьком столике рядом с креслом.

Не успел он встать, как Лиза обняла его, и он тоже обнял ее в ответ.

— Отлично выглядишь, — сказала ему Лиза.

— Ты тоже, — ответил он ей.

— Прямо на миллион долларов.

— А ты на два миллиона.

— От тебя теперь все женщины без ума будут.

— А от тебя мальчишки.

Это был уже устоявшийся ритуал, который они повторяли каждый день, небольшая церемония выражения взаимных симпатий, всегда вызывавшая у Лизы довольную улыбку. Дженни это нравилось: Лиза сейчас улыбалась редко. За всю минувшую неделю она еще ни разу не засмеялась, ни одного-единственного раза.

Тал поднялся, и Дженни тоже обняла его.

— Брайс сейчас у Тимми, — сказала она. — Он подойдет чуть попозже.

— Знаете, — проговорил Тал, — по-моему, сейчас он стал воспринимать его положение намного лучше, чем прежде. На протяжении всего последнего года было видно, как то, что стряслось с Тимми, добивает его, медленно убивает. Кажется, теперь он нашел в себе силы переносить это.

Дженни кивнула, соглашаясь.

— Он вбил себе в голову, что было бы лучше, если бы Тимми умер. Но за то время, что мы пробыли в Сноуфилде, у него в душе что-то изменилось. Мне кажется, он пришел для себя к выводу, что ничего не может быть хуже, чем смерть. Там, где продолжается жизнь, остается и надежда.

— Это верно.

— Если еще через год Тимми все еще будет в коме, Брайс может опять передумать. Но пока он благодарен судьбе просто за то, что получил снова возможность сидеть каждый день возле его постели и держать его за руку. За живую, теплую руку. — Она посмотрела на Тала и строго спросила:

— А что это ты в форме?

— Меня выписывают.

— Потрясающе! — обрадовалась Лиза.

* * *

Сейчас в одной палате вместе с Тимми лежал восьмидесятидвухлетний старик, подсоединенный к аппарату поддержания жизни, к аппарату искусственного дыхания и к равномерно попискивающему монитору, следящему за работой сердца.

Хотя Тимми был подсоединен только к аппарату жизнеобеспечения, он пребывал в столь же глубоком забытьи, как и его престарелый сосед. Лишь раз или два за чае, не чаще, у мальчика начинали вдруг дрожать веки, искривлялись губы или пробегала еле заметная судорога по щеке. Ни одно такое движение, однако, не длилось дольше минуты. И это было все.

Брайс сидел возле кровати, просунув руку через ее боковую решетку и мягко сжимая руку сына. После всего пережитого в Сноуфилде такой пусть и минимальный контакт с мальчиком стал все-таки приносить ему удовлетворение. И с каждым днем, уходя из этой палаты, Брайс чувствовал себя все бодрее и оптимистичнее.

Уже наступил вечер, и поэтому в палате сейчас стоял полумрак. На стене у изголовья кровати висела лампа, несильно освещавшая только лицо Тимми и оставлявшая в тени его накрытое простыней тело. Но даже при таком тусклом свете Брайс видел, как постепенно сохнет и увядает его сын, как он худеет, несмотря на то что аппарат исправно прогоняет через его тело питательный раствор. Скулы на лице мальчика прорезались все острее и острее. Вокруг глаз пролегли темные круги. Подбородок казался трогательно слабым и хрупким. Мальчик и раньше был не по возрасту мал. Теперь же и вовсе казалось, что рука, которую держал сейчас Брайс, принадлежала не Тимми, а совсем маленькому ребенку, чуть ли не грудничку.

Но все-таки эта рука была теплой. Она была теплой.

Подержав сына за руку, Брайс неохотно выпустил ее. Он пригладил мальчику волосы, расправил простыню, взбил подушку.

Пора было уходить, но Брайс не мог этого сделать: он плакал. И не хотел выходить из палаты в слезах.

Брайс взял несколько бумажных салфеток из стоявшей на тумбочке коробки «клинекса», поднялся, подошел к окну и посмотрел на улицу.

Он плакал каждый раз, как приходил сюда, но теперь это были иные слезы, не такие, как прежде. Теперь они очищали, уносили чувство горечи, лечили душу. Медленно, постепенно, по капле, но они исцеляли его.

* * *

— Выписывают? — переспросила, нахмурившись, Дженни. — Кто это сказал?

— Я! — весело улыбнулся Тал.

— С каких это пор ты стал сам себе врачом?

— Я подумал и решил: неплохо было бы посоветоваться с кем-нибудь еще. Ну вот я и вызвал самого себя на консилиум. И после консультации я-врач порекомендовал себе-больному отправляться домой.

— Тал...

— Честное слово, док, я себя прекрасно чувствую. Опухоли прошли. Температура нормальная уже два дня подряд. Если в этой больнице и есть несомненный кандидат на выписку, то это прежде всего я. А если вы меня здесь оставите, док, то моя смерть будет на вашей совести.

— Смерть?

— Больничная еда меня доконает.

— По-моему, он уже даже танцевать может, — сказала Лиза.

— А когда это ты успела стать врачом? — спросила ее Дженни и, обращаясь к Талу, проговорила:

— Ну что ж... давай-ка я взгляну. Снимай рубашку.

Он быстро и легко сбросил с себя рубашку, совеем не так — медленно и осторожно, — как снимал ее еще накануне. Дженни аккуратно разбинтовала повязку и увидела, что Тал прав: опухолей не было, незаживших швов тоже.

— Мы победили, — ликующе заверил ее Тал.

— Обычно по вечерам мы никого не выписываем. Распоряжения подписываются только с утра, а сама выписка происходит с десяти до двенадцати.

— Для того и правила, чтобы их нарушать.

— И это говорит полицейский?! Какой ужас! — поддразнила его Дженни. — Послушай, Тал, мне было бы спокойнее, если бы эту ночь ты провёл здесь, просто на всякий случай...

— А мне было бы спокойнее, если бы я ее провел не здесь, иначе я тут просто свихнусь.

— Ты и в самом деле твердо решил?...

— Он в самом деле решил твердо, — ответила за него Лиза.

— Док, они спрятали мой револьвер в сейф, туда, где у них тут хранятся наркотики, — сказал Тал. — Мне пришлось упрашивать, унижаться, уговаривать, убеждать одну милую сестричку, которую зовут Паула, чтобы она мне его вернула. Я сказал ей, что вы меня сегодня вечером точно выпишете. Так вот, Паула очень душевная сестричка, очень симпатичная, незамужняя, привлекательная, соблазнительная...

— Не заводись, — сказала Лиза. — Тут несовершеннолетние.

— И я бы очень хотел пригласить ее на свидание, — продолжал Тал. — Я бы хотел провести с ней целую вечность. Но док, если вы не отпустите сейчас меня домой, то мне придется отдать револьвер назад, в сейф, и тогда старшая сестра может узнать, что Паула выдала мне его раньше, чем меня окончательно выписали, и если это случится, то Паулу могут уволить с работы, но если она потеряет работу из-за меня, то я никогда уже не смогу пригласить ее на свидание. А раз я не смогу пригласить ее на свидание, то я не смогу и жениться на ней а если я на ней не женюсь, то у нас не будет маленьких Талов Уитменов, никогда не будет, потому что я в таком случае уйду в монастырь и приму обет безбрачия, потому что я уже решил, что Паула — та самая женщина, что создана именно для меня. Так что, если вы меня не выпишете, вы не только искалечите всю мою последующую жизнь, но и, вполне возможно, лишите мир какого-нибудь маленького черного Эйнштейна или Бетховена.

Дженни расхохоталась и утвердительно закивала головой:

— Ну ладно, ладно. Сейчас напишу пропуск на выписку, и можешь уходить.

Тал стиснул ее в объятиях и принялся поспешно натягивать рубашку.

— Пауле придется за тобой хорошенько присматривать, — проговорила Лиза. — А то ты так умеешь уговаривать, что тебя оставлять одного с женщинами опасно. Или надо хотя бы колокольчик тебе подвешивать.

— Кто умеет уговаривать? Я? — Он затянул на себе пояс с прицепленной к нему кобурой. — Да стеснительнее Тала Уитмена нет никого на свете. Всю свою жизнь всегда был застенчив.

— Ну прямо, — не поверила ему Лиза.

— Если ты... — начала было Дженни.

Но тут Тал вдруг словно впал в неистовство. Он отбросил Дженни в сторону, одновременно сшибая ее на пол. Она упала, больно ударившись об пол и сильно стукнув плечо о заднюю спинку кровати. Падая, она услышала выстрелы, увидела, что Лиза тоже падает, но не поняла, ранена ли ее сестра или же просто пытается укрыться; на какое-то мгновение Дженни даже почудилось, что это Тал вдруг открыл по ним стрельбу. Но потом, уже с пола, она увидела, что он еще только вытягивает из кобуры свой револьвер.

В палате раздался еще один громоподобный выстрел и зазвенело стекло. Это разлетелось окно у Тала за спиной.

— Бросай оружие! — заорал Тал.

Дженни повернула голову и увидела в дверях палаты Джина Терра. Его силуэт отчетливо прорисовывался на фоне более ярко освещенного больничного коридора.

Стоя возле окна, в глубокой тени, Брайс вытер слезы и скомкал промокшую бумажную салфетку. Он услышал у себя за спиной в палате какой-то негромкий звук, подумал, что это вошла нянечка, обернулся — и увидел Флетчера Кейла. На мгновение Брайс застыл от неожиданности, не веря собственным глазам.

Кейл стоял возле кровати Тимми, в ногах, и в слабом свете лампы его едва можно было узнать. Он не заметил Брайса. Он смотрел на мальчика и широко улыбался. На лице его было написано безумие. В руке он держал револьвер.

Брайс сделал шаг вперед от окна и одновременно потянулся за собственным револьвером. Он слишком поздно сообразил, что он сейчас не в форме и потому револьвера на привычном месте нет. У него был с собой только короткоствольный личный револьвер тридцать восьмого калибра в закрепленной на лодыжке кобуре, и Брайс нагнулся было, чтобы достать его.

Но Кейл уже успел его увидеть. Револьвер в его руке дернулся вверх, поворачиваясь в сторону Брайса, и три быстрых, друг за другом, выстрела почти слились в один.

Брайсу показалось, что его как будто ударили с левой стороны по корпусу тяжелым молотом, а грудь ему обожгла острая боль. Уже тяжело падая на пол, он услышал, как револьвер убийцы пролаял еще трижды.

* * *

— Бросай оружие! — заорал Тал, Дженни увидела Джитера, и в этот момент прогремел выстрел. Пуля ударила в металлическую спинку кровати и, видимо, рикошетом отлетела в потолок, потому что сверху посыпались обломки звукоизолирующей плитки.

Приседая на корточки, Тал с ходу выстрелил дважды. Первая пуля попала Джитеру в левое бедро. Вторая угодила ему прямо в живот, приподняв его и отбросив назад, в угол, где он и приземлился в луже крови. Джитер больше не двигался.

— Что за черт? — проговорил Тал.

Дженни на четвереньках устремилась вокруг кровати, зовя Лизу и не зная, жива ее сестра или нет.

Кейлу уже часа два как было крайне худо. У него началась лихорадка. Глаза жгло, было такое ощущение, словно в них что-то попало. Все это обрушилось на него совершенно внезапно. У него страшно разболелась голова, а потом, когда он уже стоял у кровати мальчишки, его вдруг стало подташнивать. Ноги у него ослабели и дрожали. Кейл не мог взять в толк, что происходит; ведь он же должен быть неуязвим, он под защитой. Конечно, могло случиться и так, что Люцифер просто потерял терпение из-за того, что они еще целых пять дней отсиживались в той пещере. Возможно, эта болезнь — Его предупреждение, что пора приниматься за дело. И наверное, она пройдет сразу же, как только он убьет мальчишку. Точно. Скорее всего именно так и будет. Кейл усмехнулся, глядя на лежащего в коме ребенка, начал поднимать револьвер и поморщился: кишки ему свело судорогой.

Тут он заметил какое-то движение в тени, возле окна, и отшатнулся от кровати. Человек. Мужик. Прет на него. Хэммонд. Кейл открыл стрельбу и, желая не рисковать, выстрелил шесть раз подряд. Голова у него кружилась, перед глазами все плыло, в руках тоже была какая-то слабость, и он с трудом удерживал револьвер: даже на таком близком расстоянии ему было трудно хорошо прицелиться.

Но Хэммонд упал, грохнулся и теперь лежал неподвижно.

Хотя освещение в палате было тусклым и в глазах у него по-прежнему все плыло, Кейл все-таки различил капли крови, появившиеся на стене и на полу.

Он радостно рассмеялся в предвкушении того момента, когда болезнь отступится от него — ведь он же уже выполнил одно из тех поручений, что дал им Люцифер, — и неуверенно, покачиваясь, двинулся к упавшему, намереваясь сделать последний, окончательный выстрел. Даже если Хэммонд был уже мертв как бревно, Кейлу все равно хотелось всадить пулю в его мерзкую самоуверенную рожу, превратить ее в сплошную кровавую кашу.

А потом он разделается с мальчишкой.

Именно этого и хотел от них Люцифер. Пять трупов. Хэммонда, мальчишку, Уитмена, доктора Пэйдж и девчонку.

Он доковылял до Хэммонда, начал наклоняться над ним...

...и вдруг шериф зашевелился. Его рука с быстротой молнии выхватила из кобуры револьвер, и, прежде чем Кейл успел как-то среагировать, прямо ему в лицо ударила вдруг яркая вспышка.

Выстрел попал в цель. Кейл зашатался и упал. Револьвер вылетел у него из рук, и Кейл слышал, как он ударился об одну из ножек кровати.

«Не может этого быть, — подумал Кейл. — Ведь я же под защитой. Мне никто по может причинить вреда».

* * *

Лиза была жива. Она упала за кровать не потому, что в нее попали, но просто спасаясь от начавшейся стрельбы. Дженни изо всех сил обняла ее.

Тал присел на корточки возле Джина Терра. Главарь банды был мертв, в груди у него зияла большая рапа.

Возле палаты собралась уже небольшая толпа: нянечки, сестры, несколько врачей, один или двое больных в халатах и тапочках.

Примчался рыжеволосый дежурный санитар. Он был явно потрясен до глубины души:

— На втором этаже тоже стреляли!

— Это Брайс, — проговорила Дженни, и ее пронзила волна холодного страха.

— Что тут, черт возьми, происходит? — спросил Тал.

Дженни помчалась к пожарной лестнице, что была в конце коридора, распахнула дверь и, прыгая через две ступеньки, бросилась вниз. Тал нагнал ее, когда она была уже на площадке второго этажа. Он толкнул дверь, и они вместе чуть не вывалились в коридор.

Здесь возле палаты, в которой лежал Тимми, тоже толпились люди. Дженни протолкалась через толпу зевак. Сердце ее билось так, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.

На полу кто-то лежал, над ним склонилась сестра.

Вначале Дженни показалось, что это был Брайс. Но потом она увидела, что шериф сидит в кресле и другая сестра осторожно срезает ему с плеча рубашку. Он был всего лишь ранен.

Брайс с трудом выдавил из себя улыбку:

— Будьте осторожны, док. Если вы станете всегда появляться на месте происшествия с такой скоростью, то можете заслужить прозвище «скорой».

Дженни расплакалась. Она просто не сумела сдержать себя. Кажется, ничему на свете она сейчас не могла бы обрадоваться так, как этим звукам его голоса.

— Чепуха, царапина, — проговорил Брайс.

— Рассуждаешь, совсем как Тал, — сказала она, смеясь сквозь слезы. — А с Тимми все в порядке?

— Кейл хотел убить его. Если бы я тут не оказался...

— Это Кейл?

— Да.

Дженни вытерла рукавом слезы и осмотрела рану Брайса. Пуля прошла через плечо навылет, войдя спереди и выйдя со спины. Не было никаких оснований думать, что внутри она могла расщепиться на осколки, но Дженни все равно решила отправить Брайса на рентген. Кровь из раны текла спокойно, не встречая, по-видимому, внутренних препятствий, но и не хлестала, и потому Дженни сказала сестре, чтобы та просто наложила с обеих сторон тампоны, смоченные раствором борной кислоты.

Ничего серьезного, он поправится.

Убедившись, что состояние Брайса не вызывает опасений, Дженни повернулась к лежавшему на полу. Его положение оказалось гораздо серьезней. Он был ранен в грудь, и сестра уже расстегнула на нем пиджак, разорвала рубашку. Раненый кашлял, на губах у него выступала ярко-алая кровь.

Дженни отправила одну из нянечек за носилками и вызвала дежурного хирурга. Только после этого она обратила внимание, что у Кейла лихорадка. Лоб у него был горячий, лицо побагровело. Взяв его за руку, чтобы проверить пульс, Дженни увидела, что вся рука усыпана темно-красными точками. Она подняла рукав и обнаружила, что такие же точки идут дальше по всей руке. И на другой руке было то же самое. Ни на лице, ни на шее, однако, таких точек не было. Бледные красные точки были на груди, она поначалу даже приняла их за капельки крови. Теперь, посмотрев повнимательнее, она увидела, что это такие же точки, как на руках.

Корь? Нет. Это что-то другое. Что-то гораздо хуже, чем корь.

Вернулась нянечка с двумя санитарами, которые везли носилки на колесиках, и Дженни сказала ей:

— Придется закрыть этот этаж на карантин. И третий этаж тоже. Здесь какая-то инфекция, и я пока не очень понимаю, что это такое.

После того как ему сделали рентген и наложили постоянную повязку, Брайса поместили в палату, находившуюся почти напротив той, в которой лежал Тимми. Боль в плече у него не ослабевала, а становилась все сильнее: нервы, поначалу бывшие в шоке, постепенно восстанавливали свою чувствительность. От болеутоляющих средств Брайс отказывался: ему хотелось сохранить ясную голову до тех пор, пока он не разберется, что и почему здесь произошло.

Через полчаса после того как его привезли в палату, Дженни зашла навестить его. Выглядела она усталой, но от этого не менее красивой. Одна только возможность видеть ее была для Брайса самым лучшим лекарством.

— Как Кейл? — спросил он.

— Пуля не затронула сердце. Она пробила легкое, разорвала артерию. Если бы все ограничивалось только этим, то можно было бы давать оптимистический прогноз. Но ему предстоит оправляться не только от раны: у него еще и особая, горная разновидность сыпного тифа.

— Сыпного тифа? — Брайс даже заморгал от удивления.

— На правой икре у него два ожога от сигареты, точнее, шрамы от двух ожогов. По-видимому, в этом месте он прижигал клещей. А лесные клещи разносят эту болезнь. Судя по виду шрамов, я бы предположила, что клещи покусали его дней пять-шесть назад, а это как раз примерно соответствует продолжительности инкубационного периода сыпняка. Наверное, болезнь по-настоящему скрутила его только в самые последние часы. У него должна была кружиться голова, он должен чувствовать озноб, слабость в руках и ногах...

— Вот почему он так плохо стрелял! — проговорил Брайс. — Трижды, почти в упор, а попал в меня только один раз.

— Поблагодари Бога за то, что он наслал на него клещей.

— Пожалуй, это действительно выглядит как акт Божьей милости, — сказал, подумав немного, Брайс. — В самом деле так, правда? Но интересно, что все-таки они с Терром затевали? Почему они рискнули заявиться сюда, да еще с оружием? Я еще могу понять, почему Кейлу понадобилось убить меня или даже Тимми. Но при чем тут Тал, ты и Лиза?

— Ты не поверишь, — ответила Дженни, — но с прошлого вторника Кейл вел дневник, который он назвал «События после Богоявления». Похоже, он и Терр заключили сделку с Дьяволом.

* * *

В понедельник, в четыре часа утра, спустя всего шесть дней после того богоявления, о котором писал Кейл, он умер в окружной больнице. Перед самой смертью он открыл глаза, посмотрел безумным взглядом на сиделку, потом перевел глаза куда-то ей за спину и увидел там нечто, приведшее его в ужас, хотя сама сиделка потом клялась, что там никого и ничего не было. Он еще нашел в себе силы, чтобы поднять руки, словно защищаясь, и закричать, но крик вышел слабым, это был предсмертный хрип, а не крик. Когда сестра попыталась успокоить его, он ответил: «Нет, моя судьба должна быть другая». И умер.

* * *

Тридцать первого октября, через шесть с небольшим педель после событий в Сноуфилде, вечером накануне Дня Всех Святых Тал Уитмен и Паула Тори — та медсестра, в которую влюбился полицейский, — устроили в доме Тала в Санта-Мире маскарад. Брайс пришел, нарядившись ковбоем. Дженни оделась женщиной-ковбоем, а Лиза — ведьмой, нацепив высокую остроконечную шляпу и густо измазав лицо черной краской.

Тал открыл им дверь и проговорил: «Ко-ко-ко!» На нем был костюм цыпленка.

Более дурацкого костюма Дженни в жизни не видела. Она расхохоталась так, что не сразу поняла, что и Лиза тоже хохочет вовсю.

Это был первый ее смех за все последние шесть недель. До этого она в лучшем случае только улыбалась, выдавливала из себя улыбку. Теперь же она хохотала до тех пор, пока по щекам у нее не покатились слезы.

— Подумаешь тоже, нашли над чем смеяться, — проговорил Тал, притворяясь обиженным. — Посмотрели бы вы со стороны на эту ведьму!

Он подмигнул Дженни, и она поняла, что Тал выбрал себе костюм цыпленка, думая именно о том, какое впечатление он произведет на Лизу.

— Бога ради, — взмолился Брайс, — пойдемте в дом, не будем стоять в дверях. Если тебя кто-нибудь увидит в подобном облачении, Тал, в городе исчезнет последнее уважение к полиции!

В этот вечер Лиза была активной участницей всех разговоров, игр и забав и много смеялась. Жизнь для нее начиналась заново.

* * *

В августе следующего года, в самый первый день своего свадебного путешествия, Дженни вышла на балкон гостиничного номера, с которого открывался прекрасный вид на Уайкики-Бич. На балконе уже стоял Брайс. Вид у него был хмурый.

— Ты что такой мрачный? Из-за того, что мы уехали от Тимми, да? — спросила она.

— Нет. Хотя я о нем постоянно думаю. В последнее время... у меня почему-то появилось такое ощущение, что с Тимми со временем все будет в порядке. Странно. Как предчувствие какое-то. Этой ночью мне приснилось, что Тимми вышел из комы, проснулся, сказал мне «привет!» и попросил «биг-мак». Но... только этот сон был совсем не похож на те, что я видел раньше. На этот раз все было словно наяву.

— Ну, ты ведь никогда не терял надежду.

— Одно время я потерял ее. Но потом она снова вернулась.

Они постояли еще немного молча, слушая, как волны набегают на пляж и ощущая обвевавший их теплый морской ветерок.

Потом они снова занялись любовью.

Этим вечером они ужинали в одном из хороших китайских ресторанов Гонолулу. Весь вечер они пили шампанское, хотя официант вежливо предложил им перейти на чай, чтобы, как он выразился, «не испортить» вкусовые ощущения от блюд.

За десертом Брайс проговорил:

— В этом сне Тимми мне еще кое-что сказал. Когда я удивился, что он проснулся, вышел из комы, он вдруг произнес: «Но, папочка, если есть Дьявол, значит, должен быть и Бог тоже. Ты разве не понял этого, когда встретился с Дьяволом? Бог не позволил бы мне проспать всю мою жизнь».

Дженни посмотрела на него, не вполне понимая, к чему он клонит.

— Но бойся, — улыбнулся Брайс. — Я не чокнулся. И не собираюсь посылать деньги всяким шарлатанам-телепроповедникам, чтобы они молились за Тимми. Черт побери, я даже не собираюсь начать ходить в церковь. Воскресенье — это единственный день, когда я могу отоспаться! Я говорю не о той стандартной, привычной вере и Бога, какая обычно имеется в виду...

— Да, но ведь это все-таки был не настоящий Дьявол, — сказала она.

— Ты так думаешь?

— Это было какое-то доисторическое создание, которое...

— А может быть, это было и то и другое одновременно?

— Слушай, что это мы с тобой начинаем?

— Философский спор.

— Во время медового месяца?

— Я на тебе женился еще и потому, что ты — большая умница.

Потом, уже в постели, перед тем как сон сморил их обоих, Брайс проговорил:

— Знаешь, это многоликое чудище заставило меня попять: в мире гораздо больше неизвестного и таинственного, чем я думал раньше. Теперь я уже ничего не стану исключать заранее. И оглядываясь сейчас назад, вспоминая обо всем, что мы пережили в Сноуфилде, и о том, как Тал надел кобуру с револьвером за секунду до появления Джитера, и о том, что Кейл промахнулся из-за того, что подхватил сыпной тиф... знаешь, мне кажется, сама судьба хотела, чтобы мы остались в живых.

Они заснули, проснулись перед самым рассветом, занялись любовью, потом опять заснули.

После обеда, когда они вдвоем прогуливались вдоль пляжа, Дженни подумала о том, что шелест набегающих на берег волн чем-то похож на поскрипывание огромных колес. Этот шелест напомнил ей вдруг старинную поговорку о жерновах судьбы, которые мелют неторопливо, но перемалывают все. Шорох волн сделал этот образ еще ярче, осязаемее, и ей вдруг представилась гигантская мельница и медленно вращающиеся огромные каменные жернова.

— Ты думаешь, у всего этого есть какой-то смысл? Какая-то цель? — спросила она.

Брайсу не понадобилось уточнять, что она имела в виду, он ответил сразу:

— Да. У всего. У каждого поворота в жизни, у каждого ее зигзага есть какой-то смысл и какая-то цель.

Морская пена с шипением набегала на песок.

Дженни вслушивалась в ровный гул мельничных жерновов и думала о том, какие чудеса и тайны, какие ужасы и радости перемалывают они сейчас, в этот самый момент, и чем еще отзовется этот помол в их будущей судьбе.

К читателю

Как и все другие персонажи этой книги, Тимоти Флайт — вымышленный герой; по массовые исчезновения людей и животных, на которые он ссылается, не являются всего лишь плодом авторского воображения. Подобные случаи действительно имели место. Исчезновение всего населения из поселения на острове Руанук, таинственным образом опустевшая эскимосская деревушка Анджикуни, покинутые города парода майя и их неизвестно куда пропавшее население, необъяснимое исчезновение нескольких тысяч испанских солдат в 1711 году, не менее таинственное исчезновение нескольких батальонов китайской армии в 1939 году и некоторые другие случаи, о которых упоминается в «Фантомах», — все это действительно имевшие место исторические события, подлинность которых подтверждается документами.

Подлинным лицом является и доктор Ананда Шакрабарти. Все упоминаемые в «Фантомах» подробности о том, как им был запатентован первый в мире искусственно созданный микроорганизм, взяты из документальных источников. Созданная доктором Шакрабарти бактерия, как и написано в этой книге, действительно не могла существовать самостоятельно вне лаборатории. «Биосан-4» — предположительно более устойчивый тип бактерии, аналогичной той, какая была создана доктором Шакрабарти, — вымышленный препарат. Насколько мне известно, не предпринималось никаких попыток как-либо усовершенствовать бактерию доктора Шакрабарти и она остается не более чем лабораторным опытом, получившим широкую известность главным образом только из-за той роли, какую он сыграл в ставшем прецедентом решении Верховного суда США.

Вековечный враг, разумеется, тоже продукт воображения автора. Но что, если...