Мой воздушный шар

Один - стою на скале, и сотни глаз

Глядят на меня - но могут только мечтать,

Они боятся любить и не умеют прощать,

Они хотели бы жить, но не хотели бы ждать.

Они хотели б героя, что спас бы их всех,

Готовы исполнить - любой каприз,

А я смотрю в их глаза, не находя ничего,

Они отводят взгляды - я шагаю вниз.

Мой воздушный шар поднимается к самому небу. Все внизу кажется игрушечным. Люди строят себе картонные домики. Машинки катятся по дорожке из манной каши, в которой я ковыряюсь ложкой. Я размазываю речку-варенье, и целая планета - не больше кружечки, которая падает из моих рук, когда мама начинает плакать.

Я не видел никогда своего отца и не чувствовал его присутствия. Это также сложно понять, как объяснить глухому, с каким шелестом течет вода или как потрескивают отсыревшие щепки в костре. В нем мама сжигает свои мечты, а мне он кажется ровным светом, потому что я вижу только отблески, но не понимаю, какой силы этот огонь.

Воспоминания - разрушительный вирус, но он должен быть запущен, чтобы уцелело настоящее, а болезненные миражи из прошлого перестали преследовать. И тогда все растворяется, и мы с мамой гуляем в парке после завтрака.

Внешний вид Нины Владленовны всегда удивлял несуразицей, но не торопитесь судить. Что вы знаете о пятидесятых? Истории про Гагарина и космос? Они сгодятся для учебников первоклашкам - пусть мечты наших детей сбудутся и они вырастут героями в великой стране. Но вы - отложите свои смартфоны, потому что там, в нашей общей генетической памяти, засели ватные пальто с заплатами, бараки и кухни в коммуналках. Там есть место и кипяченой воде в ведре, чтобы помыть в корытце всю мал-малу. Там же и очереди за «килограммом в руки», и нищета, и сырок на троих, и послевоенная безотцовщина. Вот оно, выдавливается теперь, как гнилой нарыв, через два, через три поколения, и оставляет на теле нашей нации неизгладимую, кровоточащую оспину.

Нинка ехала в автобусе в областной центр. С чемоданчиком на коленках, а там - дрянь да рванье, «локш», как тогда говорили, да кулечек муки и картошки на первые дни, стыдно кому показать, а больше ничего. Так же она ехала и за несколько месяцев, сдавать экзамены. Нинка и тогда улыбалась, было радостно, но немного страшно. Не столько одной оказаться в чужом городе, но сколько - не поступить. Вот будет позор, а еще хуже - поступить, но потом провалить первую же сессию. Как там все устроено? Ведь и поплакаться будет некому, и помочь - никто не сможет. А если ее высмеют на экзамене? Скажут, что она - деревенская дурочка, и место ее - в колхозе. Нинка пыталась придумать. - что она скажет в ответ, как будет вести себя? Но папа твердо сказал тогда: «Нинке надо учиться». И Нинка ехала учиться, чтобы перебороть себя, каким бы страшным все вокруг не казалось.

Отец вернулся с фронта, но все три года больше пробыл по госпиталям - и его не стало. В пенсии отказали - умер дома, а восьмой класс - платный, Нина и не пошла. Директор приходил, уговаривал - продать хоть что-то, ведь нужно учиться. А что продашь? Трудодни? Обращались в колхоз, обещали посодействовать, и Нина ходила какое-то время на уроки, бесплатно, а потом все равно исключили. И вот теперь выпал шанс, один на всю жизнь. По всему Союзу плату за техникумы отменили, и Нина отправилась в город, поступила и теперь будет учиться.

Тяжелый довоенный ЗИС из райцентра набился под завязку. Рядом сел «дядя Андрей», односельчанин, хотя какой он был «дядя» - сейчас-то Нина понимает, что ему было лет тридцать пять, сегодня бы сказали - молодой парень, но ей тогда он, конечно, был «дядей». Андрей призывался за год до войны, когда еще была эйфория. В воздухе уже пахло войной, но всем казалось, что это будет быстрая победа. Дойдем до Европы, а там рабочие нас поддержат, пролетарии всех стран соединятся и наступит коммунизм. Так учили, и в это верили. А теперь, без одной руки, ссутуленный, Андрей, пройдя пол-Европы, но так и не дойдя до коммунизма, думал иначе. Только говорить об этом было нельзя, да и не с кем. Все село помнило, как в сорок первом, когда мужчины садились на паром, баба Дуся начала причитать, что их убьют на фронте, что никто не вернется, и долго ее не могли успокоить. Десять лет по «пятьдесят восьмой» успокоили. Об этом помнили.

- Ну что, поступила? - спросил дядя Андрей.

- Поступила.

- Куда?

- Химико-технологический.

- Ух ты! Серьезно! Опыты будете ставить, технологии развивать? Молодец! Ну, как настрой?

- Хороший. Правда, не по себе маленько.

- Ну это ничего. Как перед первым боем, да?

Автобус тронулся, затрясло на ухабах.

- Был у нас на фронте случай, - продолжил дядя Андрей, - один боец придумал технологию, как спать в карауле. Веревочкой к столбику себя привязывал - и спал. Так мы, знаешь, какой опыт поставили? Перед нарядом крапивы ему в штаны натолкали - и все, не спалось после этого парню. Правда, зубов еще выбили пару, ну так война есть война. Он так смешно потом свистел! У нас как-то концерт самодеятельности был, генерал приехал. Так мы его отправили выступать с художественным, вроде как, свистом. Генерал так хлопал! Хороший был...

- Концерт?

- Парень хороший был. Убили.

Помолчали.

- А общежитие дали? - спросил дядя Андрей.

- Дали.

- Ну, хорошо, осваивайся, ничего не стесняйся. Твой отец бы гордился... Тебе мама денежку-то дала?

- Нет.

- Нисколько, что ли?

- Нет, - засмущалась Нина.

Дядя Андрей отвлекся на разговор с соседом, а когда Нина сошла с автобуса, то догнал ее и отвел в сторону.

- Нина, постой-ка. Послушай. Если на рынок зайти с левой стороны, будут длинные-длинные ряды. Знаешь?

- А что там?

Андрей зубами расстегнул ремешок и стащил с руки часы.

- Возьми. Трофейные, австрийские, «Беккер». Спрячь, а пойдешь на рынок - зайдешь в эти ряды, спросишь контуженного Леху, скажешь - от Андрея из Шеремет. Тебе покажут. Продашь ему за полторы тысячи. Он мой однополчанин, даст тебе за них, сколько скажешь, а ты - бери, сколько я сказал. Поняла?

- Зачем?

- Бери и не спрашивай. Выучишься, на работу распределишься - вернешь.

- Как я возьму?

- Это не для тебя, а для отца, - рассердился Андрей. Он выхватил из рук Нины чемоданчик, поставил на землю, открыл, заглянул внутрь, покачал головой и затолкал часы поглубже, а потом вернул чемодан.

- Все, пока!

Нина растерянно глядела в спину дяди Андрея и не знала, что сделать. «Побежать за ним и вернуть часы? Ладно, приеду домой на каникулы - верну. А если украдут? Нет, надо догнать». Нина побежала - но только что мелькавшая в толпе спина исчезла. Походив по площади у автостанции, Нина вернулась к тому же месту. «Ладно, тогда верну, когда приеду домой, а сейчас спрячу. Зачем он мне их дал? Одни хлопоты с ними теперь будут».

За зиму Нина обустроилась. Новые места, новые знакомые. Все девчата и ребята оказались простые, хорошие. Даже комнату скоро получше дали - с балкончиком, вот это да, красота! На зиму окна заклеили - тепло жили. Как пришла весна - распечатали. Балкончик откроешь, а оттуда такой свежий-свежий воздух, что хочется выскочить, расправить крылья и полететь-полететь. Так бы и полетела!

После майской демонстрации, мало полдня на ногах, пошли сажать деревья в новом сквере за общежитием. Вначале, конечно, начальство - и техникума, и партийное, и комсомольское - взяли лопаты, саженцы и стали фотографироваться на передовицу: о достижениях, о великом будущем. Ну а уж потом лопаты взяли студенты. Они-то и стали обустраивать сквер.

К вечеру Нина, придя в свою комнату, свалилась с ног. Поясница болела ужасно, голова гудела, стало нехорошо. Светка, соседка, пухленькая, румяная, говорливая, скидывала рабочую одежду, переплетала косу.

- Ты чего, Нинка, грустишь? Идешь в клуб?

- Нет, устала.

- А я иду.

- С Витьком?

- Не-ет, с Витьком я больше никуда не пойду. Представляешь, пошли с ним тогда в ДК на танцы - а он в коровяк по дороге наступил. Вот дурак! А за нами девчонки шли с третьего курса - давай хохотать! А я сквозь землю готова провалиться. Так мы и до танцев не дошли, и вообще больше я с этим кутяпой не пойду. Детский сад... А где твой Сашок? Чего-то не кажется?

- И не покажется.

В комнату влетела Женя, хантыйка, смугловатая, стройненькая, невысокая, красавица в своей северной красоте.

- Пыча, девочки! Привет!

- Привет, Енька.

- Привет, Женя.

- Ой, сердце у меня сейчас, велэ, в лес ушло, - затараторила она своим смешным выговором. - В коридор захожу, темнота, и тут ка-ак меня кто-то хва-ать! Слышали, я визжала?

- Нет, и кто это?

- А мне показалось, я громко визжала.

- И кто это был?

- Да парень незнакомый меня перепутал. А я ему говорю: «Аспасиба!», ну в шутку. А он засмущался, нынчитта! Как олененок маленький. Так смешно! Разве не смешно?

Девчонки улыбнулись. Енька заражала хорошим настроением.

- А почему душа в лес ушла? - спросила Света. - Это у ханты-мансийцев так говорят? Это как в пятки?

- Почему в пятки? Я тебе говорила, вроде бы, что я не манси, - сверкнула темными глазами Енька.

- Ну да, извини. Я путаю.

- Манси оленей в тундре пасут, а мы - ханты, охотники из тайги.

- Не сердись. Ну так что с твоим Сашком сталось? - Света повернулась к Нинке.

- Девочки!

- Что?

Стенки картонные, говорить надо тише. Здесь дай только повод для пересудов - весь техникум будет знать, как это не раз бывало. Еще и до комсобрания дойдет. Никакой не может быть тайны у тебя от товарищей. С самого детства ты в их кругу: октябрят, пионеров, комсомольцев, однопартийцев. Все твое белье сушится у парадного входа, и пятнышки на нем - дело общественное, личного у тебя нет ничего, потому что мы строим новое общество.

- Не знаете, до какого срока аборт можно сделать? - спросила Нина почти шепотом.

Света привстала, потом села обратно.

- Ты что? Это?

- Это, - кивнула Нина.

- Сашок?

- Сашок.

- А он что?

- Ничего.

- Сказала?

- Сказала.

- И что?

- «Иди на аборт, это не от меня». А как не от него? От кого еще? Я с ним первый раз и ни с кем больше, - Нина закрыла лицо руками.

- Ой-ой, - Женя подошла и присела рядом на кровать.

- Только не говорите никому.

- Не скажем, - пообещала Женя.

- И я не скажу никому. А ты иди в больницу, - предложила Светка.

- В какую? Нашу? Чтоб все смеялись?

- Да ты что! Мало у нас девчонки бегали, думаешь? - Света тоже присела к ним на кровать. - Да каждая вторая!

- Правда? А я не знала. А я, может, оставлю, - Нинка вскочила.

- Как? И что будешь делать? - изумилась Светка.

- А ничего, домой вернусь, Геной назову. Геночкой, - Нинка походила по комнате, потом присела обратно. - Как моего папу назову. Геннадием Александровичем. Нравится вам?

Соседки промолчали.

- Ну и ладно, не надо мне вашего сочувствия! Ничего от вас не надо, можете даже всем разболтать теперь. Я все уже решила. Пойду на завод, перейду на вечернее. Или на заочное.

- Так общежития не дадут. - не одобрила Света. - Ты лучше выучись сначала, потом на завод иди. А то кем пойдешь работать? Поломойкой? Глупая. Сделай аборт, пока не поздно.

- А представляешь, что папа бы мне сказал, если б узнал? - задумалась Нина.

- Представляю, - засмеялась Света. - Скрутил бы твоего Сашка, в бараний рог.

- Не нужна я ему, Сашку этому, колхозница.

Женя погладила Нину по голове.

- Хватит себя колхозницей называть. Ты дыня, что ли? Это дыни есть - колхозницы, а ты - девушка, молодая, красивая.

- Что мама скажет? Как меня примет? - еще больше расстроилась Нина. - Как на глаза теперь показаться? Как сказать ей? Боюсь домой ехать.

- Иди и делай аборт, и не болтай ерунды, - махнула рукой Света. - Ну все, я пошла, пока. Послушайся меня, Нинок. Еще поговорим потом!

Света взяла сумочку и выскочила из комнаты.

- Ну так не езди домой, - предложила Женя. - Письма напиши. А родить и здесь можно.

- Ты-то меня не отправляешь на аборт? - Нина положила голову ей на плечо.

- Ты что?! Нет. Нельзя аборт. Не ходи к лекарю, - замахала руками Енька.

- Вот и я думаю, что нельзя. А все говорят, что можно.

- Все они... оли-моли. Не слушай. А у мужчин вообще - лишняя пятая душа, - улыбнулась хантыйка.

- А что такое «оли-моли»? - не поняла Нина.

- Ну как это? м-м-м... глупый, значит, - подобрала слово Еня.

- Смешно... А какая лишняя душа? - Нина вытерла глаза.

- А ты веришь в душу?

- Не знаю. Наверное.

Енька наклонилась ближе.

- Каждый человек хранит в себе души, мне бабушка рассказывала. Только у женщин их четыре, как и должно быть, а у мужчины - пять. У них это называется - силой для рождения. Она нужна, чтобы переродить мужчину в человека из обезьяны. Но, велэ, не всех удается, только некоторых...

Еня внимательно посмотрела на серьезное лицо Нины и не удержалась, чтобы не рассмеяться.

- Да я шучу, Нина, ты не поняла?

- Не-ет, - фыркнула Нина.

- Про обезьян - это была шутка. А хочешь, я лучше тебе нашу, хантыйскую «йыс-ясэн» расскажу, настоящую?

- Это страшная история?

- Да.

- Очень страшная?

- Очень.

- Давай.

- Ты слышала про почак?

- Нет. Что это?

- Не «что» это, а «кто». У нас, когда мертвый ребенок рождается, его всегда в платок заворачивают и в тайгу уносят и кладут в дупло. Потому что иначе он будет - почак. Мой дедушка по маме рассказывал, что когда он молодым еще был, то рыбачить ходил. И вот слышит из тайги голос страшный: «Выап! Выап!». Дед скорее вытащил сеть, сложил в обласок, и вдруг смотрит...

- А что такое «обласок»?

- Это лодка такая. Не знаешь?

- Нет. Извини, и что он смотрит?

- В обласке сидит почак. Маленький, с ладошку, как кукла. Сидит. Дед его спрашивает, что ему нужно. А тот отвечает, что нужно перевезти его на другой берег, к людям. После этого дедушка поверил в почак и моей бабушке аборты делать запрещал, и мама моя не делала никогда. Поэтому нас пятеро, и, по-моему, это - йэм!

- «Йэм» - это хорошо, да? - улыбнулась Нина.

- Это - здорово!

- А что с почаком стало?

- А дед его застрелил. Спиной к нему повернулся и застрелил. А если лицом к лицу стрелять, то почак пулю разворачивает, и ты сам в себя попадешь. Вот как.

- Какие страсти ты рассказываешь.

- Если страшно - я больше не буду.

- Нет, расскажи еще. Мне так твои истории нравятся! Только теперь не страшную.

Енька засмеялась.

- Йэм. Мне бабушка по маме много рассказывала. Например, как рождаются дети.

- И как?

Енька забралась с ногами на кровать.

- Давно, когда качались миры и еще не было твердой земли, на семи цепях висел чум, и в нем жила богиня Мых-Ими. И вот верховный бог, Нум-Торум, остановил землю и предложил Мых-Ими сойти на нее. Та вначале обрадовалась, потому что увидела на земле много людей и хотела узнать их. Но когда она спустилась, то увидела, что люди на земле - не живые. И тогда Мых-Ими вздохнула, и от этого вздоха люди ожили. Так Мых-Ими поняла, что может оживлять людей своим дыханием, и она стала вдыхать жизнь в новых и новых людей. Поэтому каждое рождение - это дыхание Мых-Ими.

- Красиво, - удивилась Нина.

- Мне бабушка Марпа рассказала. Ее уже нет, и дедушки Микая тоже. У нас недалеко от дома стоят два кедра - рядом друг с другом. Я часто обнимаю их и называю «бабушка-кедр» и «дедушка-кедр». Я верю, что после смерти души бабушки Марпы и дедушки Микая стали этими кедрами. Вот бы и мне, Нинка, так же - встретить такую любовь, чтобы после смерти двумя кедрами стать и долго-долго вместе на Иртыш смотреть...

Найти контуженного Леху оказалось непросто. Нину отвели за какие-то сараи и оставили. Через минуту вышел уголовник - стриженый, в одном пиджаке, хотя уже подсыпал снег. И рубаха расстегнута на груди, а там - татуировки, кот в цилиндре, карты. Стало не по себе. Нина постаралась запахнуть пальтецо посильнее, но живот этого сделать уже не давал.

- Че надо?

- Я от дяди Андрея, из Шеремет.

Уголовник сплюнул.

- Каких, на хер, Шеремет?

У Нины задрожали руки. Не зная, что ответить, она развернулась и пошла прочь.

- А ну стой!

Бандит догнал ее и схватил за руку. Мерзко.

- С нашего полка, что ли, Андрей однорукий?

- Наверное. Пусти.

Уголовник отпустил.

- И где он?

- Не знаю.

- А зачем прикандехала?

Нина отвернулась, просунула руку под подкладку пальто, распорола ногтем зашитый потайной кармашек, достала часы и протянула бандиту.

- Вот. Продать.

- Я, по-твоему, бабай что ли, барахло на блат беру? Ты дура?

Нину бросило в слезы.

- Дай сюда, что там у тебя за котлы? - уголовник выхватил часы из рук.

Нинка похолодела. Сейчас убежит - и все, кого звать? Что наделала, и правда - дура. Зачем в руки часы отдала? Вообще показывать не надо было. Ума нет.

- Твою мать. Откуда у тебя?

- Дядя Андрей дал. Продать.

- Как продать?!

Андрей вернул часы. Нина быстрее спрятала обратно.

- А он сказал, что это за часы?

- Нет.

- Их снял с фашиста солдат с нашего отделения. А через неделю сам гранату поймал. После войны Андрей узнал его адрес и поехал к матери, но оказалось, что фашисты сожгли и деревню, и всех... И часы отдавать было некому. Вот что это за часы. Поэтому я их не беру у тебя, а ты - не думай продать. Тебе что, форсу надо? Денег?

- Да, - кивнула Нина.

- Сколько?

- Триста. Или четыреста.

- Жди здесь.

Бандит ушел, а через пять минут вернулся, взял Нину за руку и вложил в ладошку туго свернутые синенькие «фиалки» - двадцатипятирублевки.

- Здесь четыреста. Не ремарки, чистые. Лады, как у вас говорят - хиляй.

Сколько лет прошло? Когда это было? Все в тумане. Нина Владленовна разговаривает с моей мамой, а я жду, много раз дергаю за руку - как и обычно, когда взрослые заняты чем-то и забывают, что жизнь всего одна.

- Так, Верочка (так зовут мою маму). Вот и живем. Так что снова запил Генка - и опять нету на него управы, что и делать. Так надеялась, что он одумается, хоть ради меня...

Белокурый Геночка уже стал Генкой, на которого нет управы.

- Ну так в милицию на него сообщите, - предлагает моя мама.

А что еще ей предложить? Она и сама не знает, ведь и ей теперь знакома материнская любовь, и она не может себе представить, что ее надежды не сбудутся, и мне скоро предстоит об этом узнать.

- Да что ты, что ты, куда... - Нина Владленовна смешно машет бидоном с молоком. - Сама знаешь, что сейчас... Побьют его там и убьют, пусть уж лучше... как-нибудь. Да и стыдно, что скажут люди? Уж Геночка как меня просил, не давать ему пить. А я не знаю, что и делать, уже все перепробовала... Где он и берет... Ну а вы как? Ходите куда-нибудь, в секцию спортивную?

- На гимнастику ходим, на массаж, - отвечает мама.

- Надо, Верочка, надо. Я своему уж как говорила: занимайся, говорю, спортом, может - военным станешь, квартиру дадут, военным квартиры дают. А мой всю жизнь - тихоня, на гитаре тренькает. Брось, говорю, это дело, маленький что ли? Иди, говорю, вон, сейчас в торговлю все идут. Дед твой - войну прошел, а ты кто? А он все за свое, не слушает... Тут пошел, гитару свою старую продал, пропил. Потом смотрю - новую купил, опять тренькает... Душа болит за него. Сыграй, говорю, мне хоть что-нибудь хорошее. А он говорит мне: «Я, мам, хороших песен не знаю, а моих ты слушать не будешь»,

- Ну так пусть на свадьбах поет, денег зарабатывает, - предлагает мама.

- Да хоть бы сам женился, хоть бы его образумили, мне бы спокойнее стало, что он под присмотром, - продолжила причитать Нина Владленовна. - На работу бы устроился. А так - я себе ночных смен возьму, а не возьмешь ночных... на какие шиши жить будем? Как на пенсию идти? Если бы за то, что я на двух работах всю жизнь работаю, две пенсии бы платили... Всю жизнь я на двух работах, а он у меня как беспризорник. Может, образумится? Пожалеет свою мать старую.

- Гена у Вас не маленький, чтобы образумиться, - возражает мама. - Это я от своего еще жду, что он образумится, а Ваш - здоровый лоб, а Вы с ним, все как с маленьким.

- Лоб, может, и здоровый, а ума в нем нет. Ветер. Сейчас вся молодежь такая. Вроде, смотришь - взрослый, а на самом деле - бестолковый. Нас не так воспитывали. Война началась - все взрослыми стали. Что и будет из наших детей? То какая-то перестройка, то реформы, а лучше-то и не становится, только хуже... Так что, давай, Верочка, приходи ко мне на юбилей вместе с мамой (это про мою бабушку).

Нине Владленовне исполняется пятьдесят. А мне скоро будет пять. Она старается казаться веселой, но ей грустно. Не об этом она мечтала, когда ехала в город, прижимая к коленям чемоданчик, или когда дышала весенним воздухом на балкончике в общежитии техникума, сто лет назад.

А я стараюсь выглядеть грустным, потому что устал стоять на одном месте и хочу, чтобы мама это заметила, но мне на самом деле весело, потому что грузовик везет гору песка и смешно фурчит. Вот такая между нами разница.

Я покажу вам трех разрушительных демонов, которые нужно найти в себе и уничтожить, пока они сами не сожгли вас изнутри.

Смотрите. Слушайте.

Первый демон - плачущий ребенок, который сидит на корточках и всхлипывает, но если поверить ему и подойти ближе, чтобы пожалеть его и заглянуть ему в глаза, то он оскалится, и вы увидите, что в его глазах - тьма. Она вас парализует, и отвести взгляд не сможете. Тогда вы поймете, что это не ребенок, а демон. Запомните этот мрак навсегда, и имя ему - Боль. Вы можете его увидеть каждый раз, когда кто-то не оправдывает ваших ожиданий.

Второй демон - уродливый карлик. Он прячется в комнате за занавесками и что-то бормочет. Не пытайтесь разобрать его слов - иначе вы не сможете перестать его слушать. Если одернете занавеску, то он покажется вам жалким, настолько, что вам стыдно станет глядеть на него, но коль скоро вы это уже сделали - вы почувствуете тревогу. И теперь, где бы вы ни были и что бы ни делали, вам снова и снова будет казаться, что колыхнулась занавеска и вы опять слышите его шепот. Этот демон появляется, если вы не оправдываете ожиданий других, а имя его - Страх.

Про третьего демона я расскажу позже, он самый жуткий, а пока я хватаю за горло двух первых, мы боремся, но я узнал их имена и умею отличить их. Я почувствовал свою силу и сбрасываю их вниз. Они летят с жутким криком, а мой воздушный шар, едва не разбившись о землю, поднимается выше.

Я не вырасту тем, кем бы хотела моя мама, и не получу от нее того, что я так хотел бы, но я простил ее, а теперь моя дорога уходит в другую сторону. Мои демоны хорошо прятались, я долго искал их. Провожая их взглядом, я замечаю, там, внизу, мальчика, лет десяти. Да это же я! Как мы далеко друг от друга, и какой долгий путь ему-мне предстоит проделать, чтобы найти свой воздушный шар и подняться на нем туда, где я-он сейчас.

Рома и Артур работали вместе. Современные парни, теперь было их время. Артур всегда в пиджаке - темно-зеленом или темно-красном, по-деловому. Рома обычно в белой рубашке, верхние пуговицы расстегнуты: простой парень, но и не лыком шит. Артур - сообразительный, подсчитывал доходы-расходы-выручку, называл цену, торговался. Рома по своей безбашенности «толкал» смелые идеи, которые чаще всего и оказывались самыми верными.

Парни дружили еще со школы. Самые живучие из их поколения станут миллиардерами. Последние несколько месяцев минимум дважды, а чаще трижды в день они заезжали на своем стареньком чехословацком фургончике на базу, грузились под завязку голландским «Роялем» и отправлялись развозить его по ларькам и киоскам, магазинам и забегаловкам. Товар шел в огромных количествах, парни работали и по выходным, чаще вместе, иногда по-одному, сменяя друг друга.

Самым ценным считался «Рояль» в зеленых литровках. Другие говорили, что лучше брать бутылки с золотистой полоской на этикетке, хотя вряд ли между ними была разница. Впрочем, спирт и правда был хорошим, его пили и сами, никто не отравился, если только от количества выпитого. Иногда подворачивался попутный товар: «Юпи», «Марсы», непонятного происхождения сигареты, новозеландский маргарин («мягкое масло» тогда говорили) - и за все это платили на месте, наличкой. Это была вторая причина работать вдвоем. Никто не мог обещать, что с пакетом нала ты живым дойдешь до дома. Не раз приходилось отбиваться, несколько раз убегать, несколько раз отдавать выручку парням в спортивных костюмах, но дело все равно было прибыльным и шло хорошо.

Торговала в начале девяностых вся страна. Лучше всего шли продукты и ширпотреб. Потом скажут, что это была катастрофа для страны, но в масштабе «сегодня» - это был уникальный момент. И нельзя за это никого винить. Продуктов в стране не хватало уже давно, а ширпотреба не было совсем, так что судьбу России в эти годы предрешили советские женщины.

Что такое советская женщина? После работы надо отстоять очередь за продуктами, если повезет - «выкинут» в продажу что-нибудь доброе, и из того, что удастся «достать», надо приготовить обед и ужин. Еще надо постирать - а машинок-то не было, и порошка не было. Бери стиральную доску, мыло и покажи пролетарскую злость. А еще надо «поштопаться» - ведь нельзя купить одежду, какую нужно. «Выкинули» рубашки - бери сразу пять, на «черный день». «Дают» детские кофты - хватай, не глядя, хоть синие, хоть красные, самый шик - югославские, конечно, или из ГДР, но где их возьмешь? А если чего «достать» не удалось - тогда вот сиди и «штопайся».

Это советские женщины хранили лук в колготках. Это советские женщины не знали запаха хороших духов. Маникюрные ножницы больше походили на садовые секаторы, а детские коляски - на заготовки для танков. Так жили их матери, так жили их бабушки, и еще даже хуже жили, и войну так пережили, и голод. Поэтому когда в страну хлынул ширпотреб, чаще китайский, и продукты, пусть и сомнительного качества - все сметалось с прилавков.

Поэтому - решающий осиновый кол в мертвецки-бледное сердце Союза всадили именно женщины, решительно и без сомнений, злые и уставшие советские женщины, обозленные своими мужьями и отцами, заигравшимися в войну. И их нельзя за это винить.

И вот теперь торговать вышли все. Учителя и врачи взяли клетчатые сумки и поехали «челночить». Инженеры и математики встали за прилавки или с раскладными столиками прямо на улице, или на ящиках. Продавалось все, а из-под полы - еще больше. Арсеналы советских воинских частей пустели с той же скоростью, с которой росли кладбища.

К вечеру Рома с Артуром добрались до последней точки - большого кооперативного магазина, который после ремонта открылся на месте старого овощного. Теперь все блестело, запаха гнили внезапно не стало, хотя все были уверены, что овощной магазин построили уже вместе с ним. Полки ломились от изобилия, в магазине толпились очереди, и хотя половина покупателей были больше зрителями, для магазина это было лучшей рекламой.

Рома выгрузил последний ящик «Рояля», когда вышел хозяин, усатый хохол Семён, или как он сам себя называл, на украинский манер - Сэмэн. Еще до ремонта парни завезли сначала десяток ящиков «Рояля», потом еще пол-фургона. Семен обещал заплатить, но ссылался то на ремонт, то на рэкетиров, потом уехал на какое-то время в Хохляндию, а теперь вдруг позвонил и попросил привезти еще шестнадцать ящиков и пообещал заплатить. Выходя парням навстречу, Семен довольно улыбался.

- Ну що, хлопцы, поработалы? Привезете завтра ще ящикыв десять? Добре товар идетет.

- Привезем, если заплатишь, - ответил Рома, разгибая спину и вытирая со лба пот.

- А як не заплачу? Заплачу, ходимо за мною.

Он повел их в свой кабинет, через какие-то ходы, заставленные товаром под потолок. В кабинете тоже все было уставлено ящиками, лежали кипы бумаг, тетрадки с записями. Словом, рабочая обстановка.

Семен поднял с пола коробку и пододвинул ее к ребятам.

- Считать будете?

- Это что? - опешил Артур.

- За той раз, за позатот, за сегодни, завтра и ще аванс.

Рома без раздумий схватил коробку, полную налички, но она была тяжеленной, да еще и хлипкой. Артур подхватил коробку за днище и, попрощавшись с Семеном, парни поспешили в машину.

- Во дает Семен. Давай, заводи.

- И куда мы с этой коробкой сейчас?

- Давай ко мне.

- Давай.

Это потом Семен, после того, как его будут пытать утюгом, бросит и магазин, и квартиру в новостройке и уедет куда-то под Чернигов, а потом в Польшу, а потом - еще дальше. А пока, улыбаясь и приглаживая усы, он посмеивался про себя над парнями, которые не догадались повысить цену на такой ходовой товар, тогда как он сам ее давным-давно уже повысил.

Старенький, но еще бодрый фургон попыхтел по вечерним улицам.

- Вот так, Рома. Время деловых людей.

- Это передача так называется на второй программе. Перед «Сантой-Барбарой» идет. А время - самое обычное, и люди обычные, ничего нового.

- Ты лучше у фургона передачи вовремя переключай. А это, - повел руками Артур, - время такое. Можешь запомнить его. Работаем на себя, главное - деньги. Надо будет гринов сразу взять, понял? А то бакс под косарь поднялся... Заработаем еще на пару таких коробок и отвалим в Канаду.

- И чё там на них купим?

- Да все, что хочешь. Дом купим, бизнес сделаем. Потом Канаду купим.

- Давай, Артур. Ты-то точно сторгуешься на Канаду.

- Я бы занялся технологиями. На фиг этот «Рояль». Вот в Лондоне начались продажи приставки на лазерных дисках. Вот это - тема.

- Что за диски?

- Ну вроде пластинок, только маленькие и тонкие такие, и на них много всего можно записать, а вместо иголки лазером читают.

- Ерунда какая-то. Дискеты же есть.

- Технологии будущего, балда!

- Это чушь татарская, не пойдет это дело, - не поверил Рома.

- Лучше «Роялем» паленым торговать? - хлопнул его по плечу Артур. - Ты знаешь, что слово «деньги» - тоже татарское. Но ты же их любишь? Так что не бухти, а зарабатывай, и поедем в Канаду.

Свернули со светлых центральных улиц, начались темные окраинные.

- А я только в Волгограде был, больше нигде, - Рома подпрыгнул на ухабе. - Когда мать с отцом опять помирились, мы вместе поехали.

- А я и там не был... И как там? Родину-мать видел?

- Ее там трудно не увидеть. Я только вот не понял: почему Родина - мать? И почему тогда мать - такая огромная? Мне почему-то кажется, что это должен быть Родина-отец, а мать такой огромной быть не может.

- Как ты сказал? - рассмеялся Артур. - Сез русский плохо гаварит? Родина-отеце где можна пасматрет, друг? И гарбузы харошие купить, а? Кто из нас татарин?

- А чё ты ржешь? Кто тогда - Родина?

- И кто?

- Ну так отец же!

Артур задумался.

- А говорят: «мать - земля».

- Ну так это земля, а я про Родину, - попытался объяснить Рома. - Земли много, и она разная везде, а вот родная земля - одна. И родная - как бы через отца. И чувство Родины - через отца. У тебя отца нет - ты и собираешься в Канаду.

- У тебя у самого - что есть, что нет.

- А черт его знает, - хмыкнул Рома, - у меня батя опять забухал... Для меня вот этот фургон сейчас вместо родины. Я в нем больше, чем дома времени провожу... Чехословакии больше нет, а фургон ходит. Прикол?

Словно расстроившись, что Чехословакии больше нет, фургон в этот самый момент заглох.

Сматерившись, Рома со всей силы дал кулаком по рулю.

- Ну это ж надо, вот сейчас, сволочь.

Парни вылезли из машины, подняли капот.

- Может, свечи? Ты давно менял?

- А их надо менять?

- Ты серьезно?

- Да менял я, это не свечи.

Потратив с полчаса, но так и не оживив фургон, парни присели на бордюр.

- Черт. Падла, - ругался Рома. - И куда мы теперь?

Всех беспокоила коробка с баблом.

- Тут продуктовый рядом, - предложил Артур. - Там ночной сторож. Если сегодня Пашка, то он пустит.

- А если нет?

- Договоримся. Пошли, фигли сидеть.

Уделанные в умат, пацаны вышли освежиться. Это было любимым занятием - поймать чепушилу и постебаться. Бомжей для этого было немало, но те уже сами шугались. Или встретить таких же пацанов и закуситься, все для этого было при себе: ножи, кастеты. А потом или погнать их с района, или побрататься и пойти искать развлекуху вместе. Иногда удавалось подцепить шебутных девиц и затащить на хату.

В этот раз навстречу попались два мудака с огромной коробкой.

- Эй, бобрики, закурить есть?

Начало было плохим. Артур обхватил коробку крепче, Рома вышел вперед.

- Не курим, пацаны.

- Какие-то проблемы?

- Нету никаких проблем, пацаны. Домой идем, вас не трогаем.

Это был неправильный ответ. Он показал слабину, и пацаны ее почувствовали.

- А че несем?

- Яблоки, - сморозил глупость Артур.

- От бабушки что ли? Ну-ка, дайте заценить.

Драка была короткой. Чем крепче Артур держал коробку и чем сильнее отбивался Рома, тем быстрей появился нож. Артур вскрикнул и повалился на землю.

И Рома побежал.

Дядю Рому я видел всего один раз, в детстве. Потом он уехал в Канаду и не возвращался. Мама упоминала, что у него там бизнес, что-то не совсем законное. Я думаю, что глядя из окон своего офиса на небоскребы Торонто, он чувствовал злость и обиду, потому что его жрал третий демон.

О да, пришло время показать вам его.

Сейчас вы его увидите. Вы уже чувствуете мерзкий запах - падали, гнилого мяса, протухшей рыбы. Сейчас заколотит сердце, вам станет тяжело дышать, зрение сузится, а кровь вскипит. Вот оно, уже появляется, приготовьтесь увидеть. Вы слышите, как чавкает слизь - это гадкая гидра! Вот она! Она бесится, у нее длинная шея, но на ней цепь! Она может затаиться и наброситься, а по ночам - она жрет сама себя, сплевывая чешую. Зовут ее - Ненависть. Это нелюбовь к себе, отраженная на других. Это демон собственных неоправданных ожиданий. Запомните ее имя - это Ненависть, Ненависть, это - Ненависть! Знако-о-омьтесь!

Били меня палками. Пошел дворами, чтобы меня не видели. Все на меня смотрят, а я их ненавижу. Тычут, смеются. Стараюсь днем вообще никуда не выходить. Дорогой дневник, только тебе я могу об этом рассказать. Вот бы я все это зачеркнул сейчас, и ничего бы не стало. Как будто исправил бы свою жизнь. Как мне тяжело это писать, лучше бы я сегодня остался дома. Или вот - быть бы мне невидимкой. Зачем я родился? Папа, если бы ты видел меня, неужели ты не принял бы? Таким, какой я есть - не принял бы? Неужели, даже зная обо всем - оставил бы?

Они сидели там, шпана обычная. Увидели, и давай ржать. Я на них посмотрел, а не надо было смотреть. Надо было отвернуться или уйти, сейчас я это буду знать. Не буду там ходить. Только где мне тогда ходить?

Один из них, самый крутой, крикнул мне, чё я тут хожу. А потом схватил камень и кинул. И что мне делать? Они схватили палки, подбежали и стали бить. Я упал и заревел. И еще это - ну ты понимаешь. В-общем, обмочился, как обычно. Ненавижу свое тело, почему оно мне досталось, за что? А если бы я стал сопротивляться, они бы меня запинали. Да и как сопротивляться? Бить их своим костылем? Н-ну. Так хоть костыль целый остался. Уполз домой, маме не сказал. Она не выдержит, если я буду рассказывать такое.

Ей и так пришлось покупать новый костыль, когда мне тот сломали. Как, говорит, ты мог так упасть? Распереживалась. А я же писал тебе, дневник, как я упал. Дурацкая булочка. А этот шкет, когда подошел ко мне, так зло улыбался, что я сразу понял, что будет бить. А булочку я купил, потому что захотел. Могу я просто купить себе булочку? Обычную, булочку. Я положил ее в карман, и пока он меня бил по животу, я сжимал булочку в кармане, потому что кричать было нельзя.

Пацаны во дворе играют в футбол. Насмотрелись чемпионата - и каждый теперь Роналдо. Завидую ли я? Я тоже хочу играть в футбол. Я бы хотел быть классным вратарем. Вчера рано утром пошел гулять и зашел на стадион у школы, встал в ворота. Я представил, что я на большом поле, идет матч, полные трибуны, и я ловлю самый важный мяч, и наша команда побеждает. Шучу, куда мне.

Я сейчас, пока летом светло, гуляю рано утром, когда на улицах никого нет. Как появляются люди - иду быстрей домой. Ну то есть как «быстрей» - насколько я могу идти быстрей. Я понимаю, что со стороны не кажется, что я иду «быстрей». Не смешно.

Я смотрел в этом году почти все матчи. Классный был чемпионат. Как же жестко обыграли бразильцев в финале - три-ноль, мне их было жалко. А Шахрину почему-то было жалко Ямайку, пять-ноль. Классный был чемпионат. Только наши, как обычно, пролетели.

А классная песня «Аргентина-Ямайка». Я сейчас слушаю радио. Конечно, мне бы хотелось сходить на настоящий концерт. Я даже не мечтаю про «Роллинг Стоунз». Они в Москву приезжают скоро, но куда там. Я бы и на «Чайф» с удовольствием сходил. Ну да ладно, мечтать не вредно. Хотя мне нравится иногда представлять, что я обычный человек. Кем бы я тогда был? Мечтаю.

Забываю, что я «долбаный дэ-цэ-пэ-шник». А, идите на фиг. Разве я буду перечислять все слова, которыми вы меня называли? Я буду жить своей жизнью, и ничто меня не сломает. Если мне досталось такое тело - значит, так было нужно. Надеюсь, этого никто никогда не прочитает. Дорогой дневник, мне скоро придется тебя сжечь.

Потерял опять свой платочек. Постоянно выпадывает, а я не замечаю. Долбаные слюни, как потекут - приходится рукавом вытирать. Да я еще и не сразу замечу. Ну и ладно, я тоже могу смеяться, даже над собой. Если я у вас «долбаный дэ-цэ-пэ-шник», то вы у меня - тупые поросята. Вас зарежут, а вы не взвизгнете. Я знаю, зачем живу, а вы - нет. И не узнаете того, что узнал я. Такую цену вы платить не согласны, а бесплатные места - на скотобойне. Туда и дорога. Спасибо вам за все, скоро я смогу простить вас.

Что перевернется в мире, если меня не станет?

Весь мир перевернется, потому что я - часть этого мира, и без меня он будет другим.

Вот и подходит время тебя сжечь, дорогой дневник. Ты слишком много знаешь. Что перевернется в мире, когда тебя, дорогой дневник, не станет?

Оставлю тебя еще на один день. Помучайся, почувствуем себя приговоренными к казни за то, что узнали слишком многое.

Мне и нравится наше поколение, и не нравится. Сколько талантливых ребят! Но все думают только о деньгах. Как только они у них появятся - забудут свои таланты, предадут их и продадут. Все крутится у них вокруг денег. Блюют поп-корном, становятся шаблонами и начинают других под себя подгонять, а кто не подходит - выклевывают глаза, чтобы не делиться, чтобы их самих не подвинули. Успех - это у них слава и бабло. Бабло! Бабло!!

Ну и сгиньте в небытие! Поделом! О вас скоро забудут.

Каждый день состоит из шагов - больших или маленьких. Нас приучают, что карьера, деньги, слава и успех - это дорога вверх, по которой предстоит идти. Нет, если это дорога вверх, то я шагаю - вниз.

И пусть я вам кажусь калекой, но внутри - я свободен! Моя душа поет, пока тело корчится и дергается. Из меня вышел Страх! Моя душа прекрасна, пока тело лежит и не может встать. Из меня вышла Боль! Я вижу будущее и прошлое одновременно вместе, пока мои глаза не видят и на два метра. Я отпустил свою Ненависть! Зачем глаза, если они обманывают тех, кто им верит? Красота - в моей душе! Любовь - в моей душе! Я благодарен и счастлив! Весь мир - в моей душе!! Мир прекрасен, а я - совершенен!!!

Загляните в мои глаза! Посмотрите, как я выбрасываю из корзины своего воздушного шара мешки с ожиданиями, рождающими демонов. Мало кому удается вырвать из своей груди скользкую змею, но у меня выросли когти вместо ногтей, царапавших вас, пока вы меня били, и клыки вместо зубов, которые вы мне выбили. И я хватаю Ненависть клыками и когтями, рву ее живую на части и выбрасываю куски ее плоти из корзины.

И только тогда мой воздушный шар взвивается высоко-высоко в небо, откуда мне теперь так ясно видно, что все, о чем я мечтал - это правда, что наш мир - бескрайний, а возможности каждого - безграничны, потому что каждый из нас - его часть, и если хоть один потеряет веру в себя - весь мир никогда не будет прежним. Посмотрите выше! Чуть выше, чем вы привыкли. Там, среди облаков, маленькая мерцающая точка - это мой воздушный шар.