Глава тринадцатая 1992 Искупление

Я вернулась, чтобы распорядиться останками матери. Мою задачу несколько осложняет то, что она еще жива.- Она потеряла личность, - шепчет Адриан, открывая входную дверь. - Совсем не похожа на себя прежнюю.Я не сомневаюсь, что в этом смысле любые перемены только к лучшему. Адриан удерживал крепость в последние несколько дней, пока я добиралась до Йорка. Возвращалась домой. Хотя это больше не мой дом.- Ну как там твоя Пат? - бодро спрашивает Адриан, взбивая в чашке яйца для яичницы-болтуньи.На кухне у Банти он совершенно как дома, а вот сама Банти уже стала изгнанницей из своего королевства. Она сидит за столом, раскладывает и перекладывает ножи и вилки, но никак не может получить нужный узор. Она удивленно смотрит на меня и очень вежливо спрашивает:- Кто вы такая?(Когда я приехала, она приветствовала меня распростертыми объятиями и горячим поцелуем, - так я и узнала, что это уже не моя мать.)Я широко, жизнерадостно улыбаюсь ей и говорю:- Это только я, Руби.- Патриция в порядке - я ей обо всем этом еще не сообщила, - отвечаю я Адриану, обводя кухню неопределенным жестом.Банти смотрит на меня с заинтересованной улыбкой, словно я - маленькая девочка, рассказывающая гостям очаровательный стишок.Адриан вызывается побыть со мной несколько дней, и я благодарно соглашаюсь. У него теперь собственный парикмахерский салон. Адриан живет с архитектором по имени Брайан, и у них есть собачка, чихуахуа по кличке Долорес, которую Адриан привез с собой. В моей ситуации Адриан практически заменяет сестру - он не против таскаться со мной по домам престарелых, инспектируя туалеты и прикроватные тумбочки, он порхает по дому во втором лучшем фартуке Банти, демонстрируя легкомысленный подход к домашней работе, который разгневал бы Банти, будь она сама собой. Но она - уже не она.Если верить молодому доктору Хэддоу (он копия отца, но менее добродушен), прогноз по состоянию Банти следующий: деменция будет усиливаться, но Банти, скорее всего, проживет еще долго по причине замечательно крепкого сложения.- Деменция? - повторяет Банти, чуть хмурясь в замешательстве, но мы с доктором Хэддоу старательно улыбаемся, притворяясь, что не слышали.- Кто этот человек? - спрашивает Банти, когда он уходит.Ее растерянность в основном фокусируется на личностях окружающих, словно Банти вдруг заделалась упорным скептиком-эмпириком. Иногда она знает, кто я такая, а иногда - нет. Меня это завораживает, и я постоянно спрашиваю:- Ты знаешь, кто я такая?Однажды, услышав это, Адриан (с жизнерадостно-желтой метелкой для пыли в одной руке и чихуахуа в другой) проницательно смотрит на меня и спрашивает:- А ты сама-то знаешь, кто ты такая?(Конечно знаю. Я Руби Леннокс.)Дни пролетают быстро - их съедают работа по дому, походы в магазин, прогулки в парке. Мы с Банти прохаживаемся среди безукоризненно подстриженных газонов и сидим на скамейках, задумчиво глядя на детей, которых родители качают на качелях. Банти охотно провела бы тут весь день, но, когда я говорю: «Пойдем, нам пора домой», она послушно встает и семенит за мной.Вечера мы проводим в приятной домашней обстановке, обсуждая, куда лучше всего запереть Банти. Мы прорабатываем целые пачки рекламных брошюр домов престарелых, которые, все как одна, обещают «комнаты с современными удобствами» и «приятные виды».Личность, которую Банти выдали в обмен, гораздо приятней старой. Прежняя Банти, принципиально не способная веселиться, не позволила бы нам каждый день терять столько времени понапрасну. Я сорок лет ждала возможности поиграть с матерью, и вот теперь мы наконец проводим длинные летние дни в бесконечных играх и забавах на планете Альцгеймер. Банти чудится, что вся семья снова собралась вокруг нее, и я, как единственное дитя, доступное во плоти, вынуждена работать дублершей за всех. Я научилась откликаться на имена Перл, Джиллиан, Патриции, а иногда и Руби. Я замечаю, что любимицей Банти по-прежнему остается Джиллиан. («Джиллиан, хочешь, я сделаю на ужин твой любимый пудинг? Джиллиан, хочешь пойти за покупками с мамочкой?» и так далее.) Очень странное ощущение - я словно окружена сестрами, только невидимыми. Иногда, войдя в комнату, я удивляюсь, что в ней никого нет.Однажды я на несколько минут оставляю Банти без присмотра в гостиной, а когда возвращаюсь, она стоит посреди клубящегося облака серой пыли, выворачивая мешок пылесоса на ковер.- Что ты делаешь?! - кричу я, но она обращает ко мне безмятежную улыбку:- Развеиваю прах твоего отца, что же еще.- Он что, завещал развеять его в гостиной? - спрашиваю я, осторожно пробираясь по ковру (хоть убей, не помню, что мы сделали с прахом Джорджа после кремации).Что-то липнет к подошвам, и я только надеюсь, что это не кусочки моего отца. Потом, когда мы уже запылесосили Джорджа обратно, Банти подходит ко мне, удивленно сморщив лоб.- Простите, вы не видели мою мать? Я что-то нигде не могу ее найти.* * *- Может быть, этот? - шепчу я Адриану, когда мы подъезжаем к внушительному неоготическому зданию.- Этот - что? - требовательно спрашивает Банти. Слух у нее стал острым, как у летучей мыши, - видимо, чтобы компенсировать распад мозговых тканей.- Тетя Банти, вы хотите пожить тут, отдохнуть несколько дней? - спрашивает Адриан, улыбаясь ей в зеркало заднего обзора.Банти ничего не отвечает; возможно, подозревает, что это ловушка. Но когда я набираюсь храбрости обернуться и посмотреть на нее, она счастливо улыбается. Осмотр «Силверлис» приносит удовлетворительные результаты. В огромном вестибюле, отделанном панелями красного дерева, не пахнет ни хлоркой, ни вареной капустой, а лишь лавандовой полиролью и теплой свежей выпечкой.- Здесь замечательно, правда? - воодушевленно спрашиваю я у Банти, и она согласно кивает:- Замечательно. На сколько дней мы сняли номер?Мы осматриваем спальни, как на одного обитателя, так и на двоих, - с подобранными по цвету покрывалами и занавесками и хорошего качества коврами, - и гостиные, где лежат газеты и настольные игры, и кухни с восхитительной на вид едой, и все это похоже на хорошую гостиницу (где-то между 2 и 3 звездами), если бы не встречи с обитателями заведения. Например, с двумя маленькими старушками, словно сросшимися у бедра с хозяйственной сумкой: они очень серьезно жалуются заведующей, что не могут отыскать в продаже тик для матраса, и я уже готова вызваться повозить их по магазинам, как Адриан предостерегающе кладет ладонь мне на руку.Когда приходит время уезжать, Банти хочет остаться, но Адриан обещает ей, что мы еще сюда вернемся и тогда она сможет побыть подольше. Заведующая тепло жмет нам руки, но переходит на шепот, когда Банти начинает спускаться по лестнице.- Только, пожалуйста, не забывайте, что «Силверлис» берет лишь людей, не нуждающихся в уходе медсестры. Поэтому, если здоровье вашей матери ухудшится, мы больше не сможем ее тут держать.- Это ничего, у моей матери замечательно крепкое сложение, - бодро успокаиваю ее я.* * *- Ну что, давайте-ка подстрижемся, чтобы быть красивыми к поездке.Адриан улыбается и растирает голову Банти полотенцем. Он вынимает из кармана брюк ножницы и ловко крутит ими вокруг мокрой головы. Я замечаю, какие у Банти стали редкие волосы. На тыльной стороне рук у нее пигментные пятна, а в углу одного глаза - странное красное пятнышко, словно кошка зацепила когтем. Меня внезапно охватывает жалость к ней, и я ненавижу ее за это.Когда мы подъезжаем к «Силверлис» для финальной доставки, Банти, кажется, начинают одолевать сомнения. Пока мы ползли через постоянные йоркские пробки, Банти была близка к истерике - она считала, что мы безнадежно опаздываем на поезд, а когда мы без остановки проехали мимо вокзала, издала жуткий вопль.Из машины ее приходится выманивать, и чем ближе мы подходим к роскошному фасаду и огромной парадной двери, тем медленней становятся ее шаги. Когда мы начинаем подниматься по каменным ступеням, Банти хватает меня за руку, и я впервые вижу, что она меньше меня ростом. Я еще помню время, когда она была вдвое выше; а теперь она как кукла. Как это она так быстро съежилась? Я ступаю неуверенно. Моя решимость тает. Может быть, забрать эту новую куклу-маму домой и подержать у себя, хотя бы на время?- Даже не думай об этом, - вполголоса бормочет Адриан, и в любом случае заведующая уже взяла Банти за руку и ведет ее по коридору в отведенную ей комнату, со всеми современными удобствами и приятными видами.Прежде чем скрыться из виду, Банти оборачивается и печально машет, как ребенок в первый день школы.- Это была моя мать, - говорю я со вздохом, и Адриан смеется (довольно мрачно) и говорит:- Руби, она все еще твоя мать.На следующий день мы приходим навестить Банти. Она выглядит счастливей и сообщает нам, что обслуживание тут просто замечательное.- Как ты думаешь, сколько чаевых оставить? - спрашивает она, слегка нахмурившись.Мы ведем ее на прогулку по угодьям, а Долорес хватает нас за щиколотки. «Силверлис» находится в парке, где растут прекрасные деревья - плакучие вязы, «слоновье ухо», глянцевые кусты остролиста и купы мрачного тиса. Участок прикрыт от холодного ветра и весь усыпан весенними цветами. Свежая зеленая трава газона уходит за гребень холма, и мне приходит в голову, что это место отлично подошло бы для игры в лошадей, - я почти жалею, что здесь нет Кристины Ропер, потому что, кажется, я как раз готова сыграть во что-нибудь этакое. Мы на время прерываем прогулку и садимся на скамью - тут много хороших крепких скамеек, построенных на деньги благодарных людей. Наша скамейка увековечивает память некоего Фреда Киркленда («1902-1981»), и мы втроем сидим на скамейке Фреда в чинной позе - спины прямые, руки сложены на коленях, словно на официальном мероприятии, - и смотрим на кучку фритиллярий, которые ныряют и качаются на ветерке, словно юбочки фей.- Тетя Банти, вы хотите остаться здесь? - спрашивает Адриан, и Банти вздрагивает всем телом, как испуганный кролик.- Остаться? - тихо повторяет она. - Навсегда?- Ну... - мямлю я. - Может быть, и не навсегда...- Почему мне нельзя домой? - спрашивает Банти, переводя взгляд с меня на Адриана и обратно - быстро, испуганно, и мне тут же хочется оказаться где угодно, только не здесь. - Почему мне нельзя домой?* * *Мы с Адрианом едим сэндвичи перед телевизором, взгромоздив на колени специальные подносы Банти для телевизионной еды. Мы смотрим «Антикваров на выезде» с религиозным рвением людей, которым больше нечем заняться. Завтра мы начнем разбирать дом и паковать вещи, определяя их судьбу. Кажется странным, что мы выбрасываем вещи Банти, когда она еще жива, но в этом доме ей ничего больше не понадобится. Тут звонит телефон.Может быть, это мистер Никто. Нет, это не он. Это заведующая «Силверлис» - она сообщает, что у Банти инсульт.* * *- Когда она успела так съежиться?Патриция как громом поражена происшедшей с Банти переменой. Мы трое - я, Патриция и Адриан (четверо, если считать Долорес, которая спрятана у Адриана под курткой) - сидим вокруг больничной койки Банти и разговариваем шепотом. Патриция, узнав о близящейся кончине Банти, прилетела первым же рейсом. Кровать Банти стоит в боковой комнате новой районной больницы (из Силверлис Банти выдворили сразу после инсульта - чаевых она так и не оставила). Кровоизлияние в мозг - недостаточно сильное, чтобы убить, но достаточно, чтобы погрузить глубже в преддверие ада. Ей принесли ужин, но он остался несъеденным (остатки пожевала Долорес).Ночная дежурная медсестра - сестра Блейк - просовывает голову в дверь и спрашивает, все ли у нас в порядке. Тон ее голоса - серьезный и сочувственный - в сочетании с дальней боковой комнатушкой, куда нас убрали, подальше от остальных палат отделения, намекают, что Банти долго не протянет. Когда сестра уходит, мы обсуждаем, идти ли на ночь домой или остаться тут. Я задергиваю занавески на окне - с крупными яркими узорами, как будто мы в детском отделении. Палата Банти выходит на железнодорожные пути, ведущие в сторону Скарборо, и под нами, гудя, проезжает дизельный электровоз с коротким составом. Мы с Патрицией решаем пойти спросить сестру Блейк, известно ли время прибытия Банти в конечный пункт. Уже десятый час вечера, последние запоздалые посетители ушли, и свет приглушен. Мы находим сестру Блейк и другую сестру, практикантку, в шестиместной палате: они утихомиривают маленького старичка - он с завидной решимостью пытается выброситься из койки. Сестра Блейк и практикантка стараются поднять стенки кровати, а старичок - ростом он не больше школьника - извергает поток яростных инвектив.- Кажется, она занята, - неуверенно говорит Патриция. - Пойдем погуляем.Мы блуждаем по лабиринту новых лестниц и коридоров: рука об руку, как ходячие раненые в халатах, которых мы видели днем. Сейчас они все благополучно уложены в постели, и маленькие электрические поезда, которые днем жужжат по коридорам, развозя еду больным, тоже стоят на приколе. Мы идем по коридорам со стенами из зеркального стекла - за ними видно уток, пристроившихся на ночлег у бетонного пруда, освещенного маленькими прожекторами. Воздух тихо вибрирует от шума моторов, словно больница - огромный корабль, уверенно взрезающий темноту. Мы некоторое время сидим в вестибюле в больших, обитых винилом креслах и смотрим на вращающиеся двери, а потом выходим на улицу и делаем круг по пустой автостоянке для посетителей, расчерченной, как гигантские классики. Мы находимся всего в нескольких сотнях ярдов от места, где родилась Банти. А теперь она умирает. Дальше, по другую сторону дороги, сияют огни фабрики Роунтри - еще одного гигантского океанского лайнера.По возвращении в палату мы находим там сестру Блейк - она держит Банти за одну руку, а Адриан за другую. Адриан обеспокоенно смотрит на нас, а сестра Блейк тихо говорит:- Кажется, ей хуже.Наше бдение у одра Банти длится всю ночь. Когда смерти ждешь, она не застает врасплох (как обычно у нас в семье), а, наоборот, медлит. Сестру Блейк зовут Тесса, ей под пятьдесят, у нее два взрослых сына, Нил и Эндрю. Нил женат, у него только что родилась дочь, которую назвали Джемма. Все это и многое другое мы узнаем от сестры Блейк, обмениваясь рассказами над живым трупом Банти. У сестры Блейк усталые голубые глаза и поблекшие светлые кудряшки, и в целом она похожа на пухлого, утомленного ангела.- Я никогда не знала своей настоящей матери, - тихо говорит она. - Меня удочерили. Когда не знаешь свою настоящую мать, это вроде как не дает покоя, понимаете?Патриция морщится и спрашивает:- А вы не пробовали ее найти?Сестра Блейк отвечает:- О, конечно, я ее нашла, но она уже умерла к тому времени. Она была родом из Белфаста, но больше я почти ничего про нее не знаю, кроме того, что она тоже была медсестрой - странно, правда? Я дитя войны.- Все мы дети войны, - загадочно отзывается Патриция.* * *- Она висит на волоске, - шепчет сестра Блейк, и мы все необычно пристально вглядываемся в лицо Банти.Я не помню, чтобы когда-нибудь столько смотрела на мать, сколько в эту ночь. Теперь, изучив Банти поближе, я чувствую, что не знаю ее совсем. Патриция со странной яростью на лице разглядывает эту незнакомую женщину, и я на секунду вспоминаю прежнюю Патрицию.У меня внутри тупое ощущение, которое все растет и растет. Я ждала от ритуала перехода Банти чего-то другого - каких-нибудь осмысленных последних слов, перлов мудрости, предсмертного признания («Я не родная твоя мать»). Но теперь до меня доходит разочаровывающая истина: она ничего не скажет, даже «до свидания».- Кажется, она ушла, - тихо говорит сестра Блейк.Хорошо, что с нами медсестра: из нас никто не осознал бы, что Банти мертва, так тихо она скользнула за занавес. Жаль, я не из тех дочерей, кто способен рвать на себе волосы и одежду. Патриция тоже. Она сидит у кровати с ошарашенным видом, словно ожидала увидеть на смертном одре что угодно, только не смерть. Адриан плачет. Кажется, единственный, кто знает, как положено себя вести, - сестра Блейк: она бережно разглаживает простыни и касается лба усопшей, будто укладывая на ночь ребенка, боящегося темноты. Меня охватывает совершенно неподобающий порыв - я хочу трясти Банти изо всех сил, пока она не оживет, и заставить ее снова стать нашей матерью, заново, от начала и до конца, но на сей раз - уже как следует.- Ну что, с этим разделались, - говорит Патриция в такси, уносящем нас от больницы; в окнах такси улетает назад Йорк. - Знаешь, Руби, мы ведь ее любили на самом деле.- Разве? Я бы не назвала это любовью.- Может быть. Но все же это была любовь.Я смотрю на Патрицию, ища следы самодовольства или сентиментальности. Но не нахожу. Она явно страдает, поэтому я воздерживаюсь от того, чтобы пнуть ее ногой. Может быть, она и права. Может быть, мое определение любви - широкое, как небо, - недостаточно широко, чтобы вместить аутичное материнство Банти.* * *Мы с Патрицией держим широкие черные ленты за концы, притворяясь, что опускаем гроб в могилу. Другие носители лент в этом символическом действе - дядя Тед, дядя Клиффорд, Адриан и Люси-Вайда. Горсть сухой земли со стуком падает на крышку гроба, и я дергаюсь. Когда человека зарывают в землю, в этом есть что-то темное, первобытное. Я едва ли не жду, что Банти раздраженно откинет крышку, сядет и скажет: «Поосторожнее, так можно и заживо человека закопать!» Но ничего подобного не происходит. Мы с Патрицией долго обсуждали, что делать с Банти - похоронить или кремировать, и наконец (может быть, потому, что еще помним пожар в Лавке) решили хоронить. Теперь меня берут сомнения. Мне кажется, ей тут не понравилось бы. Ей бы пару ангелов, чтобы вздымали над ней крылья-блейзеры.Погребальная служба выходит недлинной, и у могилы мы тоже разбираемся быстро. Банти, скорее всего, не бывала в церкви с тех пор, как перестала посещать воскресную школу в приходе Святого Дениса, так что священник местной церкви особо не напрягается. Несмотря на нашу предварительную просьбу, он на протяжении всей службы именует отпеваемую «Бернис», и я всю службу боюсь, что мы собираемся похоронить не того человека.Потом мы возвращаемся домой. Адриан все утро готовил еду - сэндвичи, киши и фруктовый пирог. Теперь свежеразведенная Кейтлин циркулирует по дому с подносами, как официантка. Тушь размазана под глазами - Кейтлин все никак не перестанет плакать. Она плачет из-за развода с Колином, а не из-за моей матери, но кое-кто из гостей этого не знает и принимает ее за скорбящую дочь. Истинные дочери ходят с неподобающе сухими глазами. Похороны Банти пропитаны странной пустотой. Представьте себе вечеринку, но без шума и без ожидания событий, поскольку то, чего ждали, уже случилось. Человека, который стоит в центре происходящего, уже нет.Я думала, что, когда она умрет, с меня словно снимут тяжкий груз и я взлечу и буду от нее свободна. Но теперь я понимаю, что она всегда будет здесь - внутри меня. В моменты, когда я меньше всего этого ожидаю, я погляжусь в зеркало и увижу ее мимику. Или открою рот и произнесу ее слова.- Знаешь, Руби, - Патриция ковыряет кусок киша с брокколи у себя на тарелке, - людям дается та мать, которая им нужна именно в этом воплощении.Но Патриция тут же беспомощно пожимает плечами - ни ей, ни мне никак не приходит в голову, зачем бы это нам с ней была нужна Банти.- Ты в это веришь? Карму и прочее? - спрашивает Люси-Вайда.Мы с ней сидим на лестнице, распиваем на двоих бутылку вина и время от времени прижимаемся к стенке, изворачиваясь, чтобы люди могли пройти наверх в туалет.- Патриция - буддистка, - говорю я Люси-Вайде.- Я в следующей жизни собираюсь родиться кошкой, - говорит Люси-Вайда, вытягивая одну неправдоподобно длинную кошачью ногу, так что зацепка на черных колготках, замазанная шокирующе розовым лаком для ногтей, вдруг расширяется и выстреливает лесенкой, уходящей Люси-Вайде под юбку.У Люси-Вайды теперь четверо детей, но сегодня с ней только старший. Уэйн, двадцатипятилетний здоровяк, с бедрами, как йоркские окорока, красуется в военной форме. Это им была беременна Люси-Вайда на свадьбе Сандры. Он сильно контрастирует с двумя задохликами-сыновьями Сандры, Дином и Тоддом, не в пользу последних. Сама Сандра со дня своей свадьбы здорово прибавила в весе и не стесняется подавлять им окружающих (в переносном смысле, конечно).- Корова-командирша, - деликатно комментирует Люси-Вайда, когда Сандра орет на дядю Теда.Дядя Билл уже умер, но тетя Элиза, ожидающая операции по замене бедренного сустава, хромает по дому на костылях, а Уэйн носит за ней стакан и раскуривает ей сигареты.- Молодчина старушка, - говорит Адриан, раскладывая киш.К моему разочарованию, Дейзи и Роза на поминки не приезжают. Их вообще давненько никто не видел. Ни одна из них не вышла замуж, и они живут вдвоем в многоквартирном доме в Лидсе. Тетя Глэдис говорит, что они не выходят из дома.- Ну, когда-то они должны выходить, - отвергает эту информацию Сандра, - им же нужно что-то есть.(Скорее всего, Дейзи и Роза в пище не нуждаются.)- Не-а, - говорит Уэйн. - Мамка меня о прошлом годе посылала их проведать. Они думают, что с ними инопланетяне разговаривают через телевизор. - Он крутит пальцем у виска. - Совсем йопнутые!Люси-Вайда отвешивает ему оплеуху с противоположной стороны и говорит:- Не смей ругаться!На кухне Брайан, любовник Адриана, в розовых резиновых перчатках Банти моет посуду как заведенный. Дядя Клиффорд сидит за столом, вынув вставные челюсти, жует пирог со свининой и отстаивает необходимость репатриации всех «черных» (желательно в Африку). Брайан кивает и улыбается - с бесконечным терпением, характерным для людей, которые знают, что могут в любой момент уехать домой и больше никогда вас не видеть.- Ну что ж, - говорит тетя Глэдис перед уходом, - хорошо посидели; твоей матери тоже понравилось бы.- Ничего подобного, - не соглашается Патриция, закрыв дверь за последними гостями. - Она терпеть не могла подобные сборища.* * *Следующие несколько дней мы занимаемся разными послепохоронными делами - выставляем дом на продажу, отсылаем страховые полисы, складываем одежду в мешки (она пойдет на продажу в магазин благотворительного ветеринарного общества). Мы просматриваем украшения и фотографии и делим их между собой. Я получаю фотографию прабабушки (ту, что раньше была у Тома) и серебряный медальон; Патриция забирает часы с каминной полки и - после некоторых колебаний - кроличью лапку: хочет зарыть ее в саду.За день до отъезда Патриции мы отправляемся на долгую прогулку по сердцу Йорка: мы не удаляемся из радиуса видимости собора. Теперь нас ничто не притягивает обратно в Йорк, - может быть, мы сюда больше никогда и не вернемся. Он кажется фальшивым городом, набором театральных задников и кулис, с белыми картонными крепостными стенами и сборными средневековыми фахверковыми домами, которые вырезаны из фанерки и склеены. Улицы полны незнакомцев - школьных экскурсий, автобусных экскурсий, уличных музыкантов, собирающих деньги с богатых туристов, и бесконечно разнообразных иностранцев.Мы проходим под длинной деревянной вывеской «Постоялый двор „Звезда Йорка"», протянутой поперек улицы. Римской via praetoria. Весь этот кусок города превращен в дорогой шопинг-центр. Нет больше Ричардсонов и Хэннонов, Уолтеров и Бернардов, цирюльников, булочников, витражников - на их месте раскинулся один большой сувенирный магазин с безумными ценами.Мы медленно и неизбежно продвигаемся к Лавке. Уже лет десять прошло с тех пор, как Банти продала бизнес. Теперь в доме располагается дорогой магазин мужской одежды; где некогда были кроличьи клетки, теперь стоит длинная вешалка с костюмами из харрис-твида; место Попугая заняла вертушка с шелковыми галстуками. Мы не узнаем ни единой балки, половицы, оконного стекла. Не осталось ни атома, ни молекулы. Наверху, Над Лавкой, теперь располагается кафе-чайная, и мы с Патрицией долго обсуждаем, следует ли нам туда пойти. В конце концов мы идем, садимся за столик с кружевной скатертью и пьем фантастически дорогой чай там, где когда-то стоял наш телевизор.- Жуткое ощущение. - Патриция вздрагивает.Этажом выше тоже стоят столики, и, выйдя из чайной, мы долго мешкаем у подножия лестницы, но ни одна из нас не в силах хотя бы пальцем дотронуться до перил. С третьего этажа доносится звяканье ложечек о блюдца и вежливый рокот иностранных голосов - американских, немецких, японских. Сосредоточившись, я едва-едва улавливаю рокот постарше - столь же иностранный, но менее вежливый: на латыни, саксонском, нормандском французском. Они все до сих пор здесь - рассекают и лязгают. И тут происходит нечто совершенно невероятное: здание начинает дрожать, словно долина Йорка попала в эпицентр небольшого землетрясения. Вибрирует сама улица, и все утонченные чашечки и блюдечки трясутся и дребезжат на столах чайной. Через новооблагороженное окно, прикрытое кружевной занавесочкой, я вижу совершенно дикую сцену на улице под окном - мимо с громовым слаженным топотом тысяч ног марширует римская армия: от реки, через porta praetoria и вдоль по улице. Трепещут перья на шлемах центурионов, и знаменосцы гордо вздымают свои штандарты. Вон впереди, начищенный, сверкает на солнце роскошный латунный орел-аквила великого Девятого (Испанского) легиона. Может быть, если последить за ними, я узнаю, куда они исчезли... но тут официантка роняет полный кувшин молока, и от Девятого легиона остается лишь затихающее эхо шагов.- Руби, Руби! - Патриция слегка встряхивает меня. - На что ты уставилась? Пойдем, нам пора.На улице мы слегка приходим в себя.- Жуть какая, - говорит Патриция, перекрывая шум струнного квартета, играющего под открытым небом. - Чайная комната! Подумать только!Струнный квартет заканчивает уместным крещендо, и люди бросают монеты в раскрытый скрипичный футляр. Только не мы: мы спешим прочь, мимо церкви Святой Елены (это церковь нашей гильдии - лавочников), по Блейк-стрит, к Музейным садам, и нам в спину летит жестокая, издевательская трескотня домашних призраков.В Музейных садах, вход в которые теперь совершенно бесплатный - не нужно готовить шестипенсовики, - мы пробираемся меж павлинов, белок и туристов, усеявших газоны, спускаемся к тропе, идущей вдоль реки, и проходим все расстояние от моста Лендал до гимназии королевы Анны, а потом обратно. У начала Мэригейт мы останавливаемся и смотрим на поезд, пересекающий реку по мосту Скарборо. Вода в Узе стоит не по сезону низко, открывая слои почвы и ила. Здесь каждый что-нибудь да оставил: безымянные племена, кельты, римляне, викинги, саксы, норманны и все, кто пришел после них. Остались россыпи забытых вещей - пуговицы и веера, кольца и гривны, буллы и фибулы.[75] Речной берег вдруг подмигивает мне миллионом, миллиардом булавок. Игра света. Прошлое - шкаф, полный света; нужно лишь найти отпирающий его ключ.* * *И вот наконец последний пункт прощания - кладбище. Мы покупаем букетики весенних цветов у торговки на Ньюгейтском рынке и кладем нарциссы вместо подсохших венков на могилу Банти, все еще не увенчанную памятником. Джиллиан мы оставляем пухлые желтые тюльпаны, а вот для Перл принесли белые лилии - белые, как свежевыпавший снег. Перл лежит среди других детей - крохотные могильные камушки сбились в кучку и торчат, как сломанные детские зубки, в углу кладбища. Перл, как и Джиллиан, «покоится в объятьях Иисуса». Но мы с Патрицией почему-то обе уверены, что это вряд ли. Нам в любом случае приятней думать, что она вселилась в другую жизнь, - может быть, это она сейчас порхает малиновкой с одного надгробия на другое, провожая нас с Патрицией к воротам и останавливаясь время от времени, чтобы мы ее нагнали. Хотя эта малиновка так склоняет голову набок, что я скорее заподозрила бы в ней Попугая. Ветерок колышет кладбищенскую траву и подгоняет облака, пятнающие растянутый синий холст у нас над головой. Патриция поднимает лицо к бледному солнцу и на секунду становится почти красавицей.- Мне кажется, мертвые в любом случае не уходят навсегда. Руби, как ты думаешь?- Ничто не исчезает навсегда. Всё где-то есть. До последней булавки.- Булавки?- Верь мне, Патриция. Я дошла до конца света. Я знаю, что там происходит.Ветер вдруг становится холодным, мы поднимаем воротники и берем друг друга под руку, прокладывая путь меж спящих покойников.* * *Мы расстаемся на вокзале в Йорке, под драматический аккомпанемент весьма кстати разразившейся грозы. Патриция пока не едет в Австралию: семья и ветеринарная клиника подождут, Патриция отправляется искать собственное потерянное дитя, оставленное так давно в Клактоне. Мы пересчитали годы.- Патриция, только подумай - может быть, ты уже бабушка и даже об этом не знаешь!И Патриция снова издает тот странный звук - теперь я знаю, что это она так смеется. У нее в руках часы нашей прабабушки, амортизированные наконец-то обретенной пандой, в древней дерматиновой хозяйственной сумке Нелл. Патриция несет часы очень осторожно, стараясь не разбалансировать механизм, но по приезде в Мельбурн оказывается, что они остановились навсегда.На перроне Патриция обнимает меня.- Прошлое - это то, что в жизни остается позади, - говорит она с такой улыбкой, словно она - реинкарнация ламы.- Чепуха, - возражаю я, забираясь по ступенькам в вагон. - Прошлое - это то, что ты уносишь с собой.* * *Я собираюсь вернуться по своим следам, проделав в обратном порядке путь, приведший меня в Йорк, - поезд, самолет и два парома. У меня своя жизнь, и она меня ждет. Я уже долго пробыла вне дома. Я возвращаюсь на далекие Шетландские острова, за которыми уже нет ничего, только море до самых арктических льдов. Я по крови принадлежу этой чужой стране. Я это знаю потому, что Патриция (подумать только, Патриция) заплатила кому-то за создание нашего генеалогического древа. Получились огромные хаотические заросли, которые, однако, вывели на свет шотландское происхождение Ленноксов. Страсть к генеалогии не оставила Патрицию даже после этого, и она вступила в переписку с отпиленными ветвями семейного древа - Хоуп, дочерью тети Бетти, живущей в Ванкувере, и Тиной Доннер, сводной полукузиной, в Саскачеване. Тина в прошлом году приезжала в гости в Йорк и обнаружила имя Эдмунда Доннера, нацарапанное на знаменитом зеркале в кафе «У Бетти», прямо рядом с дамским туалетом. Тина и ко мне заехала - с копией снимка Ады и Альберта, что Лилиан так много лет назад увезла с собой на «Миннедозе» через Атлантику. Эта копия теперь стоит в рамке у меня на столе, и я люблю глядеть на нее и размышлять о том, что связывает меня с изображенными на ней людьми. Фотографии работы мсье Армана теперь рассеяны по всему миру: у Хоуп, у Тины, у Патриции. Снимок Лоуренса и Тома с маленькой Лилиан хранится у Адриана, зато у меня - фотография Алисы, глупой матери, пропавшей жены, женщины, затерянной во времени.Две орехово-смуглые девочки, мои собственные Алиса и Перл, уже подросли. Обе учатся в университете - одна в Глазго, другая в Абердине, а я живу сама по себе, на острове, где птиц больше, чем людей. Здесь водятся гага и краснозобая гагара, кроншнеп и зуек. Тупики и чистики, вороны и сизые голуби гнездятся летом на утесах, а над вересковыми пустошами реют кречеты-мерлины и большие поморники.И я живу среди них. А что из меня вышло? Я зарабатываю на жизнь техническими переводами с английского на итальянский, так что от моего брака с Джанкарло Бенедетти была какая-то польза. Мне нравится эта работа - одновременно методичная и загадочная. Я даже имею право на звание поэта - критики благосклонно встретили мой первый сборник стихов, опубликованный маленьким издательством в Эдинбурге, и я собираюсь со дня на день приступить к грандиозному проекту, стихотворному циклу, вдохновленному нашим семейным древом. Там хватит места всем - Аде и Альберту, Алисе и Рейчел, Тине Доннер и Тессе Блейк, даже случайно попавшим в орбиту людям вроде Жан-Поля Армана и Ины Тетли, Минни Хейвис и миссис Сиврайт, ибо все они заняли свое место среди ветвей нашего древа, и уже никак не разобрать, кто из них реальные люди, а кто - плод воображения. В конечном итоге - я твердо уверена - лишь с помощью слов можно создать осмысленный мир.* * *Я села на медленный поезд, который останавливается повсюду - Дарлингтон, Дарэм, Ньюкасл, - пробираясь зигзагом по Нортумбрийскому побережью до Бэрика. Мы переезжаем реку Твид, воздух становится чуть менее мокрым, и когда наш поезд пересекает границу, его приветствует бледное сияние радуги. Я в другой стране - той, что зовется домом. Я жива. Я драгоценный камень. Я капля крови. Я Руби Леннокс.[75]Гривна - шейное украшение в виде обруча (часто перекрученного). Булла - (от лат. bulla - «печать», букв. «пузырек») - вид древнеримского амулета, обязательный атрибут мальчиков, родившихся в семье полноправных граждан. Фибула - металлическая застежка-украшение для одежды.