1 часть

Карен Шахназаров. "Курьер"Не так давно я случайно услышал одну любопытную радиопередачу.Корреспондент останавливал на улице прохожих и задавал всем один и тот жевопрос: "Если бы вам пришлось писать мемуары, о чем вы хотели бы в нихрассказать?" Ответы, разумеется, были разными. Одни рассказывали целыеистории, другие отделывались анекдотами. Мне больше всего запомнился ответодного старика. Сперва он сказал: "Мне нечего писать в мемуарах. У меняничего не было". Корреспондент удивился и не поверил: "Не может быть! Вычеловек в возрасте. Наверняка многое видели и сами участвовали во многихисторических событиях. Неужели в вашем прошлом нет ничего, что живоволновало бы вас сейчас!" Старик задумался и сказал: "Знаете, много-многолет назад я был влюблен в девушку. Мне тогда было пятнадцать лет, а ей,кажется, восемнадцать. Мы жили в одном доме и часто встречались в нашемдворе. Я все время хотел заговорить с ней и познакомиться, но никак нерешался... А потом она с семьей уехала, и я больше никогда не видел ее. Вотоб этой девушке я и вспоминаю теперь больше всего. Об этом, пожалуй, янаписал бы. И может быть, добавил бы сюда немного ничего не значащихразговоров с несколькими давно забытыми людьми. Но разве это интереснокому-нибудь!" "Отчего же?! Очень интересно", -- сказал корреспондент, но вголосе его пряталось разочарование. Я проснулся ночью. Лунный свет серебряным столбом пересек комнату отокна до противоположной ему стены, на которой висела большая африканскаямаска -- подарок отца. Маска была черная, гладко отполированная. Ее глаза были полузакрыты,как у людей, вспоминающих прошлое, а толстые вывороченные губы презрительноулыбались. Я почувствовал, что сегодня мне уже не заснуть. Знаете, случаетсятакое: совершенно нормальный, здоровый человек просыпается среди ночи и доутра не может заснуть. Он не болен, у него нет нервного расстройства. Простоон абсолютно выспался и в дальнейшем сне не видит никакой необходимости. Втакие часы чувствуешь себя настолько бодрым, что хочется как-то размятьсяфизически -- сделать какое-нибудь дикое сальто или вообще что-нибудьголовокружительное. Под кроватью у меня валялся старый футбольный мяч. Ядостал его оттуда и принялся "чеканить", то есть подкидывал мяч ногой,стараясь не уронить на пол. Было интересно, но все же чего-то не хватало. Япотихоньку, чтобы не разбудить мать, включил магнитофон. Тогда стало совсемвесело. Мик Джаггер надрывал глотку, а я "чеканил" мяч.

Что за чудо, этот мяч, Норовит пуститься вскачь, Не проси его, не плачь, Не лежит на месте мяч. Как поддашь одной ногой, Так поймать ногой другой Очень сложно. Этот мяч Норовит пуститься вскачь.

Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать лет. До этого у насбыла, что называется, идеальная семья. Родители -- педагоги (отец преподавалхимию, мать -- историю), работали в одной школе, я там же учился. Не помню,чтобы они когда-нибудь ссорились. Отец называл маму "умнейшей женщиной", онаговорила, что он "очень добрый человек". Он был действительно добрым, но --также мамины слова -- "немного увлекающимся". Он увлекался футболом,хоккеем, коллекционированием шариковых ручек, кроссвордами, шахматами,цветоводством, рыболовством и, наконец, увлекся новой учительницей пения,которая пришла в нашу школу сразу после окончания института. Это егопоследнее увлечение оказалось роковым для нашей "идеальной" семьи. Полгодаона еще агонизировала, а потом скончалась. Ее смерть засвидетельствовалнарсуд Дзержинского района. Я отлично запомнил тот роскошный зимний день --падающий пушистыми хлопьями снег и ослепительное солнце. Несмотря на такойподвох со стороны природы, мои родители держались великолепно. Они, конечно,сильно нервничали, но никак не выказывали этого и были настолько корректны имилы друг с другом, что судья сперва решил, будто они ошиблись адресом --расписывали в соседнем доме. Недоразумение было быстро улажено, и потом всепошло как по маслу. Когда бракоразводная процедура закончилась и мыочутились на улице, мама с вежливой улыбкой попрощалась с отцом за руку иобъявила, что зайдет в магазин, а потом подождет меня у метро. -- Мне очень жаль, старина, что так получилось, -- сказал отец, когдаона ушла. -- Никаких проблем, папа, -- сказал я. -- Надеюсь, мы будем видеться как можно чаще? -- сказал он. -- Разумеется, папа, -- сказал я. Кажется, он был удовлетворен. В этот момент из-за угла появилась тасамая учительница пения, благодаря которой и случился весь сыр-бор, изаспешила к отцу. Однако, заметив рядом с ним меня, она остановилась и всмущении отвернула лицо в сторону. Ей было не больше двадцати трех лет, а,раскрасневшись от быстрой ходьбы и мороза, она выглядела еще моложе.Высокая, стройная, длинноногая, с мягкими белокурыми волосами ипрозрачно-голубыми глазами она мне нравилась, несмотря ни на что. Конечно,обидно было за маму, но я мог понять и отца. Зная, что сделаю ему приятное,я сказал об этом. -- Девочка она, конечно, первоклассная, -- кивнул я в сторону"певички". -- Тебе, правда, нравится? -- обрадовался он. -- Давай познакомлю вас?!-- И он, не дожидаясь моего согласия, крикнул: -- Наташа, Наташа, иди сюда! Наташа, конфузясь, подошла. Отец несмело взял ее под локоть ипредставил меня: -- Мой сын Иван... А это Наташа... Я улыбнулся и пожал ей руку. -- Очень приятно. Поздравляю, -- сказал я. Наташа покраснела и смущеннозаулыбалась. -- Спасибо, -- пробормотала она. -- Федор... -- Она осеклась, закусивгубу. -- То есть ваш папа много рассказывал о вас. Я очень рада... -- Представляю, что он наговорил обо мне, -- ухмыльнулся я. -- Все нормально, старина, -- в ответ засмеялся отец. -- Берегите его: у него язва, -- сказал я девушке. -- Ива-ан! -- прогундосил отец. -- Что -- Ива-ан?! Что здесь такого? Мама ему настойку из трав делала.Если хотите, я могу потихоньку списать рецепт. -- Спасибо, -- с благодарностью произнесла Наташа. -- Это было бывеликолепно. Я кивнул. -- Ладно, мне пора, -- сказал я отцу. Мы пожали друг другу руки. -- Приходите к нам, Иван, -- проговорила Наташа. -- Приходитеобязательно... -- Непременно, -- ответил я и простился с ними. Я действительноприходил к ним потом, правда, не более двух или трех раз, и принес тотрецепт, который обещал Наташе. Однако чаще бывать у них мне было нельзя.Мама, несмотря на внешнее безразличие, очень нервничала первые месяцы послеразвода и ревниво относилась к моим посещениям отца. Поэтому,посоветовавшись, мы с отцом даже решили вообще не встречаться некотороевремя, чтобы дать ей успокоиться, Мне, конечно, было очень жалко маму, и японимал, как ей нелегко, но в глубине души считал, что она несколькодраматизирует ситуацию. К тому же я нечаянно открыл положительную для себясторону в этой истории. Так как она происходила на глазах всей школы, топедагоги, разумеется, приняли горячее участие в ней. В своей массе ониединодушно поддерживали мать (кроме физрука, который решительно встал насторону отца). Их сочувствие распространилось и на меня, как невинную жертву"злосчастной страсти". В результате полугодие, в котором развернулись этисобытия, я закончил на одни пятерки. Однако со временем все стало забываться. Мама постепенно успокоилась,отец с "певичкой" уволились из школы, а потом он вообще уехал в длительнуюзарубежную командировку -- в одну африканскую страну, и в моем дневникевновь свое достойное место заняли тройки. Когда спустя два года я окончил школу, у меня не было никаких твердыхпланов на будущее. Я не чувствовал в себе особой склонности к какому-либоопределенному роду деятельности. Правда, то ли в силу наследственности, толи из-за своего мечтательного характера я неплохо знал историю, особеннодревнюю и средних веков. Поэтому мама настояла, чтобы я подал документы впедагогический институт на историческое отделение. Она сказала, что мальчикитам в дефиците и у меня хорошие шансы поступить. Меня не очень прельщалаперспектива стать учителем истории, но не хотелось ссориться с мамой. Онапозвонила какому-то Эдуарду Николаевичу -- он в свое время был дружен с моимотцом, а сейчас преподавал в пединституте и являлся членом приемнойкомиссии. Потом на экзамене я увидел его. Это был маленький лысоватыйчеловек с лицом, которое, должно быть, помнили только его ближайшиеродственники. Единственное, что мне бросилось в глаза, -- это его галстук.Замечательная вещь, я вам скажу. Наверное, французский или итальянский. Гдеон его достал и зачем нацепил к своему черному поношенному костюму, мненепонятно. Но галстук был просто выдающийся и настолько выбил меня из колеи,что я никак не мог вспомнить, в каком году крестилась Киевская Русь. Эдуард Николаевич позвонил маме после экзамена. Мне удалось подслушатьих разговор, из которого я понял, что с треском провалился. ЭдуардНиколаевич сказал, что я способный мальчик, но "слабо подкован по датам".Что верно, то верно -- по датам я был подкован слабовато. После этого матьвбежала ко мне в комнату, обняла меня и заплакала. Я стал ее успокаивать, аона грустно смотрела на меня, и слезинки дрожали на ее ресницах. Мне былоужасно жаль ее, и я чуть-чуть сам не ударился в слезы. Но все же сдержался иобещал, что на следующий год обязательно выясню, в каком году крестилиКиевскую Русь. -- К тому же, -- добавил я, -- вспомни Дарвина, как плохо он начал икак хорошо кончил. В ответ мама погладила меня по голове и сказала: -- Ладно, Дарвин... В ее глазах погасли звездочки несбывшихся надежд. Она разочаровалась вомне. В школе я учился плохо, но ее поддерживала мысль, что все великие людив детстве были двоечниками. Теперь же иллюзии развеялись, как куча осеннихлистьев. Отцу я написал, что поступил в МГУ на физический факультет, и черезнеделю получил открытку с изображением антилопы бубалы. Отец писал: "Поздравляю, старина! Честно говоря -- не ожидал! Помнится,в школе ты не проявлял склонности к точным наукам. Тем более приятно! Снетерпением ждем великих открытий. Папа". Я положил открытку в ящик стола, где у меня уже был целый зоопарк, и наэтом дело о поступлении в институт было закрыто. Почти два месяца я, как говорится, валял дурака: целыми днями лежал напляже в Серебряном бору, читал приключенческие романы и до одурения слушалмагнитофон. В школе у меня не было близких друзей, а те несколько приятелей,с кем я иногда проводил время, либо поступали в институты, либо уехалиотдыхать. Поэтому единственным человеком, с которым я общался в то время,был Коля Базин. Его мать работала медсестрой в районной поликлинике, а отец-- разнорабочим в овощном магазине. У Коли было странное выражение лица,особенно когда он улыбался. В детстве он, раздобыв капсюль от стартовика,ударил по нему молотком. Кусочек от разорвавшегося капсюля угодил ему вправый глаз. Спасти его не удалось -- глаз вытек; и Коле вставилиискусственный. Вообще было почти незаметно, что один глаз у него ненастоящий. Только когда Коля улыбался, этот глаз оставался странно-грустнымна веселом лице. Все почтенные мамаши считали Колю "шпаной". Но на самом деле он былнеплохим парнем. Нас сроднило безделье. Мы играли в карты и иногда ходили нафутбол. Коля научил меня играть в "секу" и "буру", а на стадионе мы вместеорали что было сил: "От Москвы до Гималаев король воздуха -- Дасаев!" Прошли август и сентябрь. Утомленное лето гибло в холодных порывахветра. Осень явилась предательски, как удар в спину, в одну ночь сорвав сдеревьев еще не желтые листья; размыла землю потоками дождя и покрасилагород в серый цвет. Взглянув утром в окно, люди поразились такомупревращению и развели руками: дескать, черт знает что сталось нынче спогодой! Мама в тот день сказала мне: -- Я думаю, Иван, ты уже достаточно отдохнул. Думаю, тебе пора подуматьо работе. Я был готов к подобному разговору, и все же именно в этот день он менясильно расстроил. Наверное, все дело в погоде. Хотя, если говорить правду, яникогда не испытывал острого влечения к трудовой деятельности. Во всякомслучае, я пришел к выводу, что принадлежу к тому типу никчемных людей,которые должны рождаться в семьях миллионеров. Поэтому наиболее подходящимдля себя занятием я считал работу грузчика в овощном магазине, куда попротекции своего папаши уже устроился Коля Базин. Меня всегда привлекала тасмесь романтизма с реализмом, которые присущи грузчикам овощных магазинов.Однако, поделившись своими мыслями с мамой, я встретил резкое непонимание иузнал, что вообще моя дружба с Колей держит ее в постоянном напряжении. -- Ты начал пить, -- сказала она с драматическими интонациями в голосе. -- Что с того, если я раз в неделю выпью кружечку пивка? -- возразил я.-- Не забывай, что мне не пятнадцать лет. -- Да, ты, конечно, ужасно взрослый, но мне сдается, что ты со своимБазиным пьешь уже не только пиво. -- Оставь Базина в покое. Он прекрасный парень. -- Я не считаю, что он хорошая компания для тебя, -- твердо сказаламать. -- Что касается работы, то я уже подыскала тебе место. -- Надеюсь, не ниже замминистра торговли? -- осведомился я. -- Почти. Курьер в редакции "Вопросов познания". -- С детства мечтал стать шестеркой. -- В таком случае можешь считать, что тебе повезло. Что я сказал на это? Не помню. Скорее всего, ничего принципиального. Ядумаю так, потому что уже на следующий день был зачислен штатным курьером вредакцию научно-популярного журнала "Вопросы познания" и, повстречав послепервого трудового дня Колю Базина, сказал ему: -- Привет работникам прилавка от работников средств массовойинформации! Редакция журнала "Вопросы познания" располагалась в небольшомтрехэтажном доме в пяти минутах ходьбы от метро "Пролетарская". Первый этажздания занимала контора Госстраха, второй был жилым, а на третьем ипомещалась сама редакция. В моей набитой штампами голове подобные учреждениярисовались как нечто среднее между гостиницей "Интурист" и Большим театром.Поэтому уже внешний вид дома на "Пролетарской" несколько озадачил меня. Интерьер оказался еще скромнее и представился длинным обшарпаннымкоридором, застланным вытертой ковровой дорожкой, куда выходили шесть илисемь дверей за которыми, очевидно, и решались все важнейшие вопросыпознания. Мое появление вызвало в редакции не меньший переполох, чем прибытиеМарко Поло ко двору хана Хубилая. Последний, я, думаю, рассматривал заезжегоитальянца с меньшим любопытством, нежели сотрудники журнала, гурьбойвысыпавшие в коридор, глазели на меня. Из кабинета, расположенного в самомконце ковровой дорожки, вышел грузный пожилой мужчина в массивных роговыхочках и, бесцеремонно, растолкав всех, сказал, уставя палец в мою грудь: -- Это наш новый курьер, товарищи. По протекции Аиды Борисовны. Ятотчас догадался, что речь идет о маминой подруге Крапивиной, и чтоблагодаря ее стараниям я получил эту, судя по всему, весьма престижнуюдолжность. Грузный мужчина огляделся, как бы ожидая возражений, новозражений не последовало, напротив, все вдруг разом загалдели: -- О! Да, да! Аида Борисовна! Очень хорошо! Таким образом, я понял, каким большим авторитетом пользовалась АидаБорисовна в "Вопросах познания" и какое важное место среди прочих занимал вжурнале вопрос о назначении нового курьера. -- Мирошников, если не ошибаюсь?-- обратился ко мне грузный. -- Да, -- ответил я. -- А звать как? -- Иван. По легкому трепету, всколыхнувшему воздух стало ясно, что мое имяпроизвело на присутствующих сильное впечатление. -- Вот! -- громко сказалгрузный. -- Прошу любить и жаловать. Меня зовут Олег Петрович Чащин. Яглавный редактор этой организаций и атаман сих сорвиголов. -- Он с улыбкойобвел рукой сотрудников, которым, видимо, очень польстило сравнение ОлегаПетровича, и добавил: -- Ну вот, знакомство состоялось. Прошу всех вернутьсяна свои места. После этого работники журнала с некоторым сожалением на лицах разошлисьпо кабинетам, а меня поручили заботам сухопарого пожилого мужчины,заместителя главного редактора, как выяснилось. В своем кабинете АндрейМихайлович (так он представился) вручил мне анкету и чистый лист бумаги дляавтобиографии, а сам, усевшись за стол, извлек откуда-то снизу увесистыйсправочник и уткнулся в него носом. Я присел за другой стол, у окнами решил для начала написатьавтобиографию. Но дело у меня не пошло. В голове завертелась какая-то блажь,и я никак не мог сосредоточиться. Тут еще за окном заморосил мелкий, скучныйдождь, и на подоконник прилетели два воробья. Они сидели, нахохлившись,спрятав клювики в намокших перьях, и по всему было видно, что настроение уних препаршивое. Я смотрел на воробьев через стекло и постепенно сообщилсяих грустью. Чтобы вконец не расстроиться, я отвернулся от окна. Время шло, а дело у меня не двигалось. Я решил подойти к нему с другогоконца и взялся было заполнять анкету, но ее простые и ясные вопросы,требующие, казалось бы, совсем небольшого напряжения ума, представились мневдруг очень сложными и запутанными. Тогда я вернулся к автобиографии инеожиданно написал первую фразу: "Я родился в провинции Лангедок в 1668-м году". Немного подумав, я написал еще: "Мой род, хотя ныне и обедневший, принадлежит к одним из самых славныхи древних семейств королевства. Мой отец граф де Бриссак сражался вГолландии в полку г-на Лаваля и был ранен копьем при осаде Монферрата, настенах которого он первым водрузил королевское знамя. До 17 лет я жил вродовом замке, где, благодаря заботам моей матушки баронессы де Монжу, былприлично воспитан и получил изрядное образование. Ныне, расставшись сосвоими дорогими родителями, дабы послужить отечеству на поле брани, прошузачислить меня в роту черных гвардейцев его величества". Сочинив эту галиматью, я принялся за анкету и быстро заполнил еесоответственно своей красочной биографии. Перечитав потом все вместе, я неудержался и так громко рассмеялся, что привлек внимание Андрея Михайловича. -- Ты чего? -- спросил он, прервав чтение. -- Написал, что ли? -- Ага, -- кивнул я в ответ. -- Ну-ка, дай посмотреть. Андрей Михайлович взял мои документы и долго читал их, шевеля губами,как будто переводил с иностранного языка. Когда он отложил бумаги в сторону,выражение его физиономии ни капли не изменилось, отчего моя собственнаяулыбка показалась мне' такой же глупой, как и вся затея с автобиографией.Андрей Михайлович ничего не сказал, за что я, помнится, был ему чрезвычайнопризнателен тогда. Он, даже, не вздохнул, не хмыкнул и вообще никак невыказал своего отношения к моим сочинениям. Достав из ящика стола чистыебланки, он передал их мне и вновь углубился в чтение справочника. Я приступил к исполнению, своих служебных обязанностей. Они были неслишком сложными. Я сортировал и разносил по отделам письма и рукописи,поступавшие в редакцию, ездил с поручениями по городу для чего мне был выданединый проездной билет, а также выполнял некоторые личные просьбысотрудников, как-то: бегал через дорогу в ларек за пивом и сигаретами иходил в магазин, чтобы купить "вкусненького" к чаю. Моими услугами пользовался весь журнал. Во всех отделах я был, чтоназывается, нарасхват. С утра до вечера в редакции слышалось: "Иван!" "ГдеИван?" "Вы не видели курьера? Если он появится, пускай немедленно зайдет кнам!" Я начал чувствовать себя незаменимым. Стал капризничать. -- Ванечка, ты не мог бы съездить на Кутузовский? -- А что там? -- Да вот, статейка тут у нас... Мы автору поправки дали. Надо быотвезти... -- А что он, сам заехать уже не может? Балуете вы их... -- Да он, понимаешь, пожилой уже... Академик опять же... -- А статейка-то дельная? -- Статейка дельная... Только там кой-какие фактические ошибочкиимеются. -- Что ж он так? Академик, а материал не проверяет, -- ворчал я. -- Ну,ладно, съезжу ближе к вечеру... У меня появились пристрастия. Я, например, недолюбливал отдел "Научныйвестник". Им заведовал сухонький старичок по фамилии Емельянов. То ли отстарости, то ли от вредности он никак не мог запомнить моего имени и величалменя не иначе, как "быстроногий Меркурий" или "хитроумный Гермес". Мне ненравилось ни первое, ни второе. Зато я очень симпатизировал отделу информации. Всякую свободную минутусидел там, пил чай, болтал о том, о сем. Заведовал отделом СтепанАфанасьевич Макаров. Он был похож на бутылку шампанского, открытого в Новыйгод, -- такой же шумный и веселый. Знакомясь со мной, Степан Афанасьевичсказал: -- Очень рад, старина... Услышав слово "старина", я невольно улыбнулся. -- Чего смеешься? -- спросил Степан Афанасьевич. -- Да так, -- ответил я. -- Вы сказали "старина"... Меня так отецназывает. -- Все мы в чем-то отцы, -- глубокомысленно проговорил СтепанАфанасьевич. -- Это конечно, -- согласился я. -- Только он с нами уже давно неживет. -- Сочувствую, -- сказал Степан Афанасьевич. -- Кому? -- спросил я. -- Ему или нам? Степан Афанасьевич рассмеялся. Мы понравились друг другу. Еще один сотрудник отдела -- Зиночка Никитина. Она была лет на пятьстарше меня, миловидна и кокетлива. Прежде всего она оценивающе огляделаменя с ног до головы, потом представилась: -- Зинаида Павловна. -- Иван Пантелеймонович, -- представился я в ответ. Зиночка слегка удивилась. -- Это что же? -- спросила она. -- Неужели твоего отца зовутПантелеймон? -- А что здесь такого? -- сказал я. Через неделю я, как и все в редакции, звал ее просто Зиночка, а онаменя -- Пантелеймоныч. Вообще-то имя моего отца Федор, но Зиночка этого такникогда и не узнала. Однажды (я проработал уже месяца полтора) Макаров сказал мне: -- Вот тебе рукопись, Иван. Отвези ее профессору Кузнецову. Адрес наконверте. И вручил мне большой пухлый конверт. Я прочитал адрес и отправился впуть. Профессор жил на Тверском бульваре. В метро я доехал до Арбатскойплощади. Здесь мне надо было пересесть на троллейбус. Мимоходом я бросилвзгляд в сторону кинотеатра "Художественный". Реклама предлагала вниманиюкинозрителей новый приключенческий фильм. Я взглянул на часы -- половинатретьего. Поразмыслив недолго и придя, в конце концов, к заключению, чтопрофессор не лишится Нобелевской премии, если получит свою рукопись на двачаса позже, я купил билет и зашел в кинотеатр. Фильм был довольно паршивый, но актриса мне очень понравилась. Такаяженщина!.. Потом в троллейбусе я живо представил себе обстоятельства, прикоторых мог бы познакомиться с ней... Скорее всего это должно было быпроизойти где-нибудь на улице. Она могла переехать меня собственнымавтомобилем или наступить на ногу в метро. И то и другое достаточно вескийповод для знакомства... Короче говоря, я проехал нужную остановку. Пока я возвращался назад,пока бродил по Тверскому в поисках профессорского дома, прошло не менеесорока минут, и только в шесть часов вечера я позвонил в дверь квартирыКузнецова. Мне открыли. Я увидел перед собой высокую девушку в джинсах и бежевомсвитере. У нее были темные каштановые волосы и красивые карие глаза. -- Вам кого? -- спросила она. -- Вас, -- ответил я. Девушка удивилась. -- Меня? -- Да. Я учился с вами в первом классе и с тех пор люблю вас. -- В первом классе я училась в Польше, -- растерянно пролепеталадевушка. -- Папа работал там. -- А-а... -- Я был разочарован. -- Значит, это не вы. Я первый классзакончил в Аргентине. Девушка надула губы и хотела закрыть дверь. -- А вообще-то я к Семену Петровичу, -- поспешно сказал я. -- Привезему рукопись из редакции. Девушка подозрительно оглядела меня и мою папку, потом крикнула куда-тов глубину необъятной квартиры: -- Папа, папа, тут какой-то сумасшедший мальчик утверждает, что онпривез тебе из редакции рукопись! С минуту ответом ей была гробовая тишина. Потом мощный, густой басдонесся до нас, как будто из глубокого колодца. -- Зови этого проходимца ко мне. Я уже три часа его жду. -- Снимайте ботинки и идите, -- сказала девушка. -- Я не проходимец! -- крикнул я. -- Нахал! -- взревел бас. -- Носки тоже снимать? -- спросил я девушку. -- Носки можете оставить. -- Дайте тапочки... -- Нате... Я последовал за ней и очутился в большой комнате. За массивнымписьменным столом, заваленным книгами, бумагами, сидел дородный, средних летмужчина в просторном красном халате, накинутом поверх спортивного костюма.Лицо у него было волевое и суровое. Я догадался, что это и есть сампрофессор Кузнецов. -- Кто это? -- сказал он, уставя на меня полный недоумения взгляд. -- Курьер, -- ответил я. -- Именно что курьер. Не граф Люксембург, не герцог де Гиз, а курьер!-- завопил профессор. -- По вашей милости, господин курьер, я потерял тричаса драгоценного времени! -- Вот ваша рукопись, -- сказал я спокойно, вынимая из папки стопкускрепленных бумаг. -- Катя, -- обратился профессор к девушке, -- проводи молодого человекадо дверей. Я покачал головой. -- Спасибо, я не тороплюсь. Я, знаете, с удовольствием выпил бы чашкучаю и слопал бутерброд с маслом и сыром. При этих словах профессор чуть не задохнулся от возмущения. Онпобагровел и так надулся, что казалось, сейчас полетит, как шар братьевМонгольфье. Каким-то чудом ему все же удалось остаться на земле. -- Я же говорила, что он сумасшедший, -- сказала Катя, пожимая плечами. -- Что здесь сумасшедшего? -- удивился я. -- Я же не прошу у вас сторублей взаймы. ("И на том спасибо", -- проворчал профессор). Человек голодени просит стакан чаю и кусок хлеба. Что здесь такого? Мой вопрос явно поставил их в тупик. -- Да, вообще-то... -- промямлила Катя и вопросительно взглянула наотца, который уже совсем собрался улететь ввысь. -- Проводи молодого человека на кухню, -- сказал профессор,сдержавшись. -- И дай ему стакан чаю и бутерброд. Мы с Катей пошли на кухню. Я сел за стол, накрытый клеенкой с видамистолиц мира, а Катя зажгла плиту, наполнила чайник водой и поставила наогонь. После этого она села напротив меня. Мы посмотрели друг другу в глаза,и я улыбнулся, но у Кати лицо оставалось суровым. -- Чего уставилась? -- спросил я. -- У тебя действительно не в порядке с мозгами или прикидываешься? --сказала она. -- Да нет, мозги у меня в норме. -- А впечатление такое, что они у тебя совсем не варят... Чайник вскипел и завизжал, как кошка, которой наступили на хвост. Катясняла его с плиты, достала из шкафа маленький фарфоровый чайник, бросила внего две ложки чая и залила кипятком. Она вынула из холодильника масло, сыри колбасу; поставила на стол хлеб и пачку печенья. -- Лимона нет? -- поинтересовался я. Катя вздохнула и полезла в холодильник за лимоном. Я сделал себе большой бутерброд с маслом и сыром, а сверху еще положилизрядный кусок колбасы. Налил чай в блюдце и долго дул на него, чтобы остыл. -- Тебе в детстве не говорили, что чавкать неприлично? -- сказала Катя. -- Говорили. -- А зачем чавкаешь? -- Хочется... Катя рассмеялась. -- А ты ничего... -- сказал я. -- В смысле? -- Ну знаешь, так у тебя все в порядке... и фигура... Ноги там... -- Это -- в маму. У нее тоже ноги длинные. -- Интересно было бы посмотреть. -- Она попозже будет. -- Знаешь, -- сказал я, -- у нас в школе учительница физики была...Такая симпатичная... Знаешь, такая фигура и грудь... В общем, интереснаяженщина. -- Ну и что? -- Катя была заинтригована. Она прикрыла дверь и подселако мне ближе. -- Да ничего. Один раз она нам фильм показывала... Понимаешь, такойучебный фильм про всякие физические явления. А я сидел один, на заднейпарте... Она села рядом и... В общем, света не было, а она рядом... Я такразволновался и потихоньку к ней придвинулся... -- А она? -- спросила Катя шепотом. -- Она сидит, как будто ничего не происходит. Короче, я ее обнялпотихоньку... -- А она? Я сделал себе новый бутерброд и продолжал беспечно: -- Она ничего. Сидит -- смотрит. Ну, потом, после урока, она говорит:"Мирошников, -- это моя фамилия, -- зайди ко мне после уроков". -- А ты? -- Ну, я и зашел... Она была в лаборантской. Знаешь, колбы там всякие ипрочая дребедень... Она меня увидела, и грудь у нее вздымается, как волны накартине Айвазовского "Девятый вал". Я говорю: "Надежда Ивановна, я без умаот вас... " А она: "Мирошников, я -- твоя... " И как бросится мне на шею! Тыпонимаешь? -- А ты не врешь? Я увидел, какое уважение засветилось в Катиных глазах. -- С какой стати я буду тебе врать? -- И что же потом было? Я не предусмотрел возможности подобного вопроса и замялся. -- Да потом она в другую школу перешла, -- уклончиво ответил я. -- Вобщем, как-то все на том закончилось. Катя мечтательно вздохнула. -- Да, -- сказала она. -- Я тоже была влюблена в одного учителя. Он унас в десятом классе литературу и русский преподавал. Такой видный мужчинабыл... с усами... -- Ну и как ты? -- Да никак. Я один раз ему письмо написала, но он не ответил. Ты жепонимаешь, я девушка, мне неудобно навязываться... -- Это конечно, -- согласился я. Мы замолчали. Мой рассказ явнопроизвел на Катю неизгладимое впечатление. -- Ты вообще чем занимаешься? -- спросил я. -- Учусь в МГУ, -- ответила Катя. -- На первом курсе. -- Понятно, -- сказал я. -- Я тоже мог бы сейчас учиться на первомкурсе. -- И что же? Я пожал плечами. -- Да не захотелось. Вступительные я сдал на "отлично", а потом забралдокументы. Решил жизненного опыта подкопить, в армии послужить. А то вселезут в эти институты, как кроты в норы... -- Ты молодец, -- восхитилась Катя. -- Мне тоже не хотелось поступать.Но родители, их ведь не убедишь. -- Родители есть родители. Я встал. -- Что? Пойдешь? -- сказала Катя. -- Да, пора. Я, наверное, завтра опять зайду к вам. За рукописью. -- Заходи. В прихожей я надел ботинки и куртку. -- С папой я, пожалуй, прощаться не буду, -- сказал я. -- Да, не стоит, -- согласилась Катя. -- Ты его немного вывел из себя. Я вышел на улицу. Холодный осенний ветер хулиганил здесь: срывал спрохожих шляпы, бился в окна домов, завывал в подворотнях. Надвинув наголову капюшон куртки, я зашагал к метро. -- Как дела? Что нового? -- спросила меня мать во время ужина. -- Наполеон Бонапарт родился в одна тысяча семьсот шестьдесят девятомгоду на острове Корсика, -- ответил я. Так как рот у меня был набит, то получилось нечто невразумительное:"На-он бо-рт ди-у-сь в о-у-а-ка". Мама вполне удовлетворилась таким ответом. Только сказала: -- Когда ты отучишься говорить с набитым ртом? Как маленький, ей-богу! После чая мы смотрели телевизор. Я плюхнулся в кресло, а мама селарядом за стол с кипой контрольных работ своих учеников. На кончик носа онаводрузила очки, так что поверх них могла изредка бросать взгляд нателеэкран, и стала проверять тетрадки. Иногда она зачитывала оттуда вслухнаиболее замечательные перлы. Как всегда, они исходили от некого Степакова,двоечника, сидевшего второй год в седьмом классе. -- Ох, этот Степаков, -- сказала мать. -- Послушай, Вань: "...Крепостное крестьянство с негодованием встретило сообщение отатаро-монгольском иге... " Она засмеялась, но я относился к этому пресловутому Степакову соскрытой симпатией и встал на его защиту. -- А что здесь неверно, собственно? -- Ну, что ты прикидываешься! -- удивилась мать. -- Да ты послушай...-- Она еще раз процитировала Степакова. -- Ну и что? -- спросил я. -- По-твоему, крестьянство должно былорадоваться приходу хана Батыя? -- Да нет, -- начала злиться мать. -- Это же просто безграмотно! Какое"сообщение"? Что за формулировка! -- А что?! Прискакал гонец, собралось это, как его... вече, сделалисообщение о нашествии татаро-монгол, вече это не понравилось, и ононегодовало. Такое могло быть? -- Ты все путаешь, -- растерялась мать. -- При чем здесь вече, гонец?.. -- А при том, что такие, как ты, придираются, а люди потом страдают, --назидательно произнес я и добавил: -- И ты еще удивляешься, почему у меня ваттестате пять троек. А вот я смотрю на тебя и не удивляюсь! Для матери мой аттестат был больным местом. Она нахмурилась и поставилаСтепакову тройку. Потом мы отправились спать. И, прежде чем уснуть, я представил себягладиатором. Окровавленным, в разбитых латах, смертельно уставшим, иботолько что в отчаянной схватке одолел громаднейшего льва. Стоя в центрезалитой кровью арены, я внимаю восторженному реву толпы. Лев валяетсянеподалеку, Колизей неистовствует. Сам великий Цезарь дарует мне свободу. Нодаже это меня мало интересует сейчас. В шестом ряду -- девушка вбледно-розовой тоге, стянутой серебряным поясом у груди. Она бросает мнецветы. Букет рассыпается в воздухе, и алые лепестки медленно опускаются мнена плечи. Я узнаю гордую патрицианку. Это Катя. Каштановые волосы и кариеглаза... Первым, кого я встретил, когда на следующий день пришел в редакцию,была Зиночка. Она сидела за своим столом, положив ногу на ногу, и красилагубы. Они у нее красные, но Зиночка предпочитала синий цвет. Она считала,что женщина с губами, как у мертвеца, должна вызывать у мужчин особоерасположение. -- Ты что у Кузнецова вчера натворил, Пантелеймоныч? -- спросила онаменя. -- А что такое? -- поинтересовался я. -- Да вот, позвонил ни свет ни заря и просил прислать за рукописьюкого-нибудь другого. -- А ты? -- Я сказала, что больше некому. А он и говорит: "Очень жаль, что в столь уважаемом учреждении работают такие нахалы,как этот молодой человек". -- А ты? -- Я говорю: "Да он у нас погоды не делает. Он у нас -- пойди-подай".-- Зиночка облизнула губы и взглянула на меня, явно рассчитывая произвестивпечатление. -- Замечательно, -- сказал я. -- Прямо как у покойника. Зиночка сморщилась, но не обиделась. Она никогда не обижалась. -- Так что же ты там наделал, Ваня? -- Да ничего. Его дочка втюрилась в меня по уши, вот он и опасается. -- Браво, Ваня. Ты, я вижу, свое дело знаешь, Кузнецов -- сильныйчеловек. Я усмехнулся: дескать, красиво жить не запретишь, -- и уселся вкресло-развалюху, стоявшее подле Зиночкиного стола. Меня одолевала дремота.Я уже было клюнул носом, но тут появился Макаров. Вид у него был неважный.Лицо опухшее, глаза стеклянные. Он кивнул Зиночке и поздоровался со мной заруку. Потом сел за свой стол и тяжело вздохнул. -- Ты на Цветной съездил? -- спросил он меня, -- Нет. -- А чего сидишь? Двигай на Цветной. Привезешь фотографии, а потом кКузнецову за рукописью. Ее сегодня в набор сдавать. -- Он опять вздохнул иослабил узел галстука. -- Что-то душно у нас. Нет? -- Макаров вопросительнои печально посмотрел на Зиночку. -- Открой форточку, Иван, -- сказала Зиночка. -- Степану Афанасьевичудушно. Я полез открывать форточку, но, вдруг потеряв равновесие, сорвался сподоконника и полетел на пол. Плечами я ударился о дверцу шкафа, стоявшегорядом с окном. Одна створка распахнулась, и на мою голову посыпались папки сбумагами, журналы, книги, справочники и в заключение увесистый дырокол,угодивший мне в самое темечко. Степан Афанасьевич при этом скривил лицо так,будто ему, а не мне попали дыроколом по голове. Он побледнел и как пулявылетел из комнаты. -- Заставь дурака богу молиться -- весь лоб расшибет, -- сказалаЗиночка. Я ничего не ответил. Поднялся, отряхнулся и стал собирать бумаги изапихивать их обратно в шкаф. -- Клади по порядку, -- сказала Зиночка. Я сложил на правой руке фигу и молча показал ей. Минут через десятьвернулся Макаров. Он посвежел и, видимо, чувствовал себя значительно лучше. -- Уф! -- сказал он. -- Ну, Иван! Ну, Иван! -- Открывать форточку? -- спросил я. -- Да нет, и так полегчало. Не ушибся? -- А как вы думаете? Если дыроколом по башке? Это как -- приятно? -- Дырокол? Кто же его туда засунул? Я его третью неделю ищу! Давай-касюда. Я подал ему дырокол. Степан Афанасьевич повертел его в руках, хмыкнул. -- Да, -- решил он. -- Такой штукой по голове -- это не шутка. Можно докрови разбить. -- Конечно, -- согласился я. -- Если бы он с большой высоты падал --наверняка до крови. -- А может, и не до крови, -- сказала Зиночка. -- Как не до крови?! -- возмутился Степан Афанасьевич. -- Такимдыроколом убить можно. -- Вот это вряд ли, -- засомневался я. -- Да ты подумай! Если им со всей силы и по башке! А? -- СтепанАфанасьевич замахнулся рукой, изображая, как можно убить дыроколом. -- Дайте мне посмотреть, -- попросила Зиночка. Ей дали. Она оценивающе взвесила дырокол, покачала головой и сказала:-- Если со всей силы, то убьешь. -- Вот видишь, -- проговорил удовлетворенно Степан Афанасьевич. Тут зазвонил телефон. Макаров поднял трубку. -- Да?.. Здрасте, Олег Петрович!.. Шум? Да это у нас тут курьерновенький с окна свалился... И знаете, что любопытно, ему дырокол на головуупал... Нет, не такой, как у вас. У вас маленький, а это, знаете, такойтяжеленный дыроколище... Нет, ни единой царапины... Ага, сейчас зайду...Ладушки. -- Он положил трубку, забрал дырокол и направился к двери. -- Шефвызывает. Зина, дай-ка мне заодно характеристику Ованесова. Пускай подпишет. Зина подала ему папку с бумагами. Степан Афанасьевич быстро просмотрел,их, кивнул головой и обратился ко мне: -- Вань, двигай на Цветной. Адрес у Григорьева возьми, а потом, значит,к Кузнецову. Дверь открыла высокая полная женщина с приятным лицом. Я догадался, чтоэто Катина мама. Увидев меня, она загадочно улыбнулась. Вероятно, моеповедение вчера послужило предметом долгого обсуждения в семье Кузнецова. -- Проходите, проходите, -- сказала она гостеприимно. -- Я только за рукописью, -- стал отнекиваться я. -- Вы как раз вовремя. Мы обедаем, -- продолжала женщина, не слушаяменя. -- Спасибо, я сыт. -- Все равно я не отпущу вас, не накормив хорошенько, -- засмеяласьона. Пришлось войти. Я разделся в прихожей, после чего меня повели на кухню.Здесь собралась вся семья. За столом сидели: сам Кузнецов, Катя и ещестаруха в золотом пенсне -- видимо, бабка. Мое появление встретили весьмадоброжелательно. -- Садись, -- прогудел профессор. Его жена поставила передо мной тарелку с супом и тоже села за стол. -- Маша, -- обратился профессор к жене. -- По этому случаю, я думаю,можно выпить вина. Тут все уставились на меня, как на принца Уэльского. -- Сегодня праздник?! -- прошамкала старуха. -- Сегодня, Агнесса Ивановна, -- значительно заявил профессор, -- выимеете честь познакомиться с типичным представителем современной молодежи.Этакая смесь нигилизма с хамством. -- Сеня! -- укоризненно покачала головой его жена. -- О-о! -- пропела старуха и вонзилась в меня взглядом. Я промолчал. Катя подмигнула мне и улыбнулась. -- Любопытнейший экземпляр! Любопытнейший! -- продолжал профессор. --Кстати, как ваше имя? -- Иван, -- ответил я. -- Это надо было узнать прежде всего, -- сказала Катя. -- Очень хорошо, Иван, -- проговорил профессор, -- очень хорошо. Менявы знаете, Катю тоже. Это моя мать Агнесса Ивановна, а это супруга МарияВикторовна. Я встал и поклонился. -- Видите?! -- торжествующе воскликнул профессор. -- Все принимается вштыки. Из всего делается спектакль -- шутовство, возведенное в принцип. Намничего не надо, мы все сами знаем! -- Да что же ты на него набросился? -- рассмеялась Мария Викторовна. -- Это принципиальный вопрос, Маша, -- сурово сказал профессор. -- Я,мы, наше поколение хочет знать, ради кого мы жили и боролись. В чьи рукипопадет воздвигнутое нами здание?! -- А что вы, собственно, беспокоитесь? -- поинтересовался я. -- Любопытно было бы узнать, молодой человек, те принципы, по которымвы намереваетесь существовать в обществе, -- спросил, в свою очередь,Кузнецов. -- Да принципы самые несложные, -- ответил я. -- Секрета тут никакогонет. Хотелось бы иметь приличный оклад, машину, квартиру в центре города идачу в его окрестностях, хотя бы небольшую. Желательно, чтобы все этопоявилось как можно скорее. Да, еще... Поменьше работать. Согласитесь, чторабота не самое веселое занятие... При этих словах профессор подскочил и зашагал по кухне, бросая на меняуничтожающие взгляды. Невозможно описать возмущение, охватившее его. Ондолго не мог вымолвить ни слова. Остальных членов его семьи мое заявлениетоже очень озадачило. Меня просто смех разбирал, когда я смотрел на ихпостные физиономии. Кажется, только на Катю вся эта сцена не произвеланикакого впечатления. Наконец Кузнецов снова уселся за стол и, остановивцарственным движением руки супругу, норовившую вмешаться в разговор, сказал: -- Допустим! Допустим, что материальные блага необходимы, и в этом нетничего предосудительного. Но все же надо заслужить их, то есть приложитькакие-то усилия, и усилия немалые. Никто не подарит вам за красивые глаза нимашины, ни дачи. Нужно трудиться, работать, овладевать знаниями. Нужно непокладая рук создавать материальные и духовные ценности. Нужно развиватьпроизводство и двигать вперед науку. Падать от изнеможения и найти в себесилы встать после этого. Вот тогда красивый легковой автомобиль станетхорошим и заслуженным вознаграждением. Если... Если, разумеется, вы хотитеполучить его честным путем! Последние слова он произнес тоном, исключающим всякие сомнения на мойсчет. Я выждал небольшую паузу, дав возможность профессору сорватьаплодисменты бабки, совершенно обезумевшей от восхищения, после чегоспокойно сказал: -- Какую мрачную картину вы нарисовали. Тогда уж лучше без машины...Лучше пешком ходить, чем падать от изнеможения. -- Вот! -- победоносно завопил Кузнецов. -- А иначе, мой юный друг,никак, никак, никак не получится! -- Почему же? -- невинно спросил я. -- А если жениться? К примеру,обольщу вашу дочь, женюсь на ней -- и дело, можно сказать, в шляпе. Катя прыснула, а ее домочадцы остолбенели. Кузнецов явно не ожидалтакого оборота. -- У вас и связи имеются и денежки водятся! -- Тут я подмигнул МарииВикторовне. -- Не захотите же вы сделать несчастною жизнь единственнойдочери. Прошли те мрачные времена, когда бесноватые феодалы выгоняли детейиз дому. Найдете же вы возможность и в институт меня пристроить, и потомтепленькое местечко выхлопотать, и квартирку купите. Что вам стоит? Напишетелишнюю книжку -- и готова жилплощадь. -- Я сделал паузу, посмотрел прямо вглаза Агнессе Ивановне и рявкнул что было мочи: -- А?! Агнесса Ивановна, а?! Бедная старуха вздрогнула и открыла было рот, но так ничего и несказала. -- Вон! -- закричал профессор. -- Вон! -- Сеня, Сеня! -- бросилась к нему Мария Викторовна. -- Успокойся! -- Безобразие! -- наконец-то выговорила Агнесса Ивановна. -- Зачем вы так, Иван?! -- сказала Мария Викторовна, пытаясь удержатьмужа. -- А что вы сами к нему пристали? -- вступилась за меня Катя. -- Во-он! -- Безобразие! Тут началось подлинное безобразие. Профессор схватил меня за шиворот истал выталкивать в прихожую. Я сопротивлялся, как мог, вцепившись в косякдверей, но он, конечно, был здоровее, да еще эта Агнесса Ивановна все щипаламеня за пальцы. Кончилось тем, что меня вышвырнули в прихожую, а оттуда явылетел на лестничную клетку. За мной последовала моя куртка, и дверьзахлопнулась. Я стал одеваться, прислушиваясь к крикам в квартире. Вдругдверь опять открылась, но я уже сиганул по лестнице вниз, опасаясь кулачнойрасправы. Катин голос остановил меня. -- Вань, постой! -- кричала она. Я замер на первом этаже, готовый спасаться бегством в случае подвоха.Появилась Катя. Она была растрепана, но глаза ее сияли. В руках она держалабелый пакет.. -- Вот здорово! -- сказала Катя. -- Ничего хорошего не вижу, -- сказал я. -- Еще на работу сообщит... -- Не сообщит. Вот тебе рукопись. -- Она протянула мне пакет. Я взялего, проверил содержимое и кивнул. -- Куда ты сейчас? -- спросила Катя. -- В редакцию. -- Знаешь что, дай мне свой телефон. Я позвоню тебе вечерком --расскажу, как и что. Я пожал плечами, как будто мне было все равно, и продиктовал номер. -- Ну, я побежала, -- проговорила Катя. -- Ой, что там делается!Потрясающе! -- Она поднялась на несколько ступенек и обернулась ко мне. -- Аты смешной, -- сказала она, -- Ты мне нравишься. Мамы дома не было. На столе я нашел записку: "Ваня, я на родительскомсобрании. На плите -- котлеты. Разогрей. Целую. Мама". Я пошел на кухню,посмотрел на котлеты, но есть не стал и вернулся в комнату. Зазвонилтелефон. -- Позовите, пожалуйста, Ивана. По голосу я узнал Катю. -- Это я, Катя. Привет. -- Привет. -- Ну, как дела? -- Все нормально. -- Чего там отец твой? -- Да ничего, в порядке. Покричал, конечно, немного, а потомуспокоился. Мама сказала, что ты оригинал. -- Серьезно? -- Да, ты, как ни странно, ей очень понравился. Так что ты не волнуйся,на работу тебе отец не будет звонить. -- А чего мне волноваться? Я лицо не ответственное. -- Ага, ты скорее лицо безответственное, -- засмеялась Катя. -- Но всеравно не хотелось, чтобы у тебя были неприятности. -- Спасибо. Ты что завтра делаешь? -- спросил я. -- Утром учусь, а вечером ничего вроде. -- Может, встретимся, сходим куда-нибудь? -- Давай. Во сколько? -- На Маяковской, у памятника. Подгребай часикам к семи. Устроит? -- Устроит. Я повесил трубку. На улице уже совсем стемнело. Далекие и близкие огнизаполнили черный проем окна. "Что-то матери долго нет", -- подумал я. Вголове опять заварилась какая-то каша. Вдруг стало грустно. Захотелосьчто-нибудь немедленно предпринять. Я достал из шкафа свой лучший костюм,сшитый по случаю выпускного вечера, и белую рубашку. Одевшись, включилмагнитофон и подошел к зеркалу. Левую руку я поднес ко рту, как будто в нейбыл микрофон, правой, поддерживал воображаемый шнур. Поймав ритм мелодии, ястал покачиваться, беззвучно раскрывая рот. Стены комнаты расползлись, полпровалился куда-то, и, выброшенный на сцену огромного концертного зала, япод рев многотысячных зрителей исполнил самую популярную песенку года.Исполнил под восторженный свист покоренного зала, чувствуя, как тысячи глазразмылись слезами безумного обожания. И я, заключенный в перекресткесофитов, торжествовал победу над этой исступленной вакханалией... Звонок в дверь прозвучал, будто выстрел в спину. Словно застигнутый наместе преступления, я бросился к магнитофону, выключил его, и тишинаобрушилась на голову, как поток холодной воды. Взволнованный, я открыл дверьи увидел соседа Никифорова с ребенком на руках, которого, судя по всему,только разбудили; он тер глаза ручонками, довольно бессмысленно озираясь посторонам. -- Здрасте, -- сказал я. -- Посмотри на ребенка, -- сурово потребовал Никифоров. -- А в чем дело? -- полюбопытствовал я, внимательно осмотрев малыша. -- Ничего не замечаешь? -- спросил Никифоров. Я вторично осмотрел дитяи, не найдя никаких особенных изъянов, покачал головой. -- Да вроде все в порядке. -- Та-ак! -- сказал Никифоров и, встряхнув ребенка, забормотал: --Ничего, пусик, ничего... Та-ак, -- повторил он снова, обращаясь ко мне. -- Аголовка дергается -- это тоже порядок?! Да? Ребенок от твоей музыки, можносказать, ненормальный растет! Это как, порядок? -- Да что ты ему объясняешь, бесстыднику? -- закричала жена Никифорова,выбежав на лестничную площадку и вырывая из рук мужа ребенка. -- Ничего,пусик, -- заговорила она, раскачивая его на руках, -- мы найдем на негоуправу! Мы его в милицию!.. Мы его!.. Малыш, видимо, растроганный всеобщим вниманием, действительно заплакал. -- Вот! -- воскликнул Никифоров. -- Во-от! Видишь, до чего довелребенка! Ишь, моду взял -- на полную катушку магник заряжает! Что из неготеперь вырастет, когда он с ранних лет оглушенный растет? -- Должно быть, ничего хорошего, -- согласился я. -- Как это? -- удивился Никифоров. -- Так ведь головка дергается, -- пояснил я и для наглядности самзадергал головой. Заметив это, юный Никифоров вдруг перестал плакать и синтересом воззрился на меня. -- Издевается, -- убежденно сказала его мамаша. -- Самый умный, -- решил ее супруг. -- Гу-гу! -- закричал их сын, смеясь и хлопая в ладоши. С трудом переставляя израненные, стертые ноги, я шел вверх. Пот тонкимиструйками стекал из-под шлема на лицо, разъедал глаза и щипал опаленнуюсолнцем, искусанную комарами, расцарапанную кожу. За спиной я слышал тяжелоедыхание своего отряда. А впереди была вершина, до которой оставалось неболее ста шагов. Я остановился, и отряд в тот же миг застыл на месте.Вглядываясь в обросшие, худые лица солдат, я с трудом узнавал их. Диего,Хуан, Родриго... Они смотрят в мои глаза, надеясь найти в них избавление отвсех несчастий, постигших нас в этом походе. Еще сто шагов... Я пройду иходин. Сам. Обратив лицо к вершине, я отбрасываю шлем в сторону и обнажаюмеч, будто иду в бой. Я поднимаюсь, чувствуя, как эта кучка больных игрязных людей, более похожих на нищих, нежели на солдат, пристально следитза каждым моим движением. Я иду к вершине. И в тот момент, когда я ступаю нанее, до меня доносится далекий, но неумолкающий шум прибоя. Я ощущаю запахморской волны, дуновение свежего бриза. Я вижу бескрайнюю голубую гладь,сверкающую под солнцем. Это океан. И, воздев меч к небу, я кричу так громко,как только могу. Кричу, чтобы слышали солдаты и индейцы, конкистадоры имиссионеры, ученые и мореплаватели, короли и королевства, все мужчины и всеженщины. Кричу о том, что я, первый из всех, увидел этот Великий НеведомыйОкеан. И пока солдаты в безумном восторге спешат ко мне, я его единственныйи полноправный владелец. Я -- Васко Нуньес де Бальбоа. Сон сковал глаза. Уступая ему, я простился с человеком, пронзающим небосеребряным клинком своего меча. Каким же был этот миг? И был ли вообще? Шел пятый час, и я, памятуя о свидании с Катей, хотел, по образномувыражению Зиночки, "отчалить из гавани". Степан Афанасьевич протянул мнебольшой конверт. -- Вот, брось пакет в почтовый ящик -- и свободен, -- сказал он. -- Что это? -- Фантастический рассказ. Плохой. Печатать не будем. Еще вопросы? -- Все ясно, как в морге, -- сказал я. -- Слыхали выраженьице? -- проговорила Зиночка. Макаров усмехнулся. -- Действуй. Я взглянул на адрес на конверте. Тверская-Ямская. "Это мне по дороге.Заеду, брошу в ящик. Время есть", -- решил я. Однако почтового ящика в подъезде дома на Тверской-Ямской не оказалось.Мне пришлось пешком подняться на пятый этаж (лифт в доме не работал), и тамя долго звонил в буро-коричневую дверь квартиры No 46, где проживал авторфантастического рассказа. Наконец мне открыли. Я увидел худощавого мужчину впижаме и тапочках на босу ногу. Лицо его, смуглое, широкоскулое -- нос сгорбинкой, глаза голубые, -- имело выражение недовольства, какое бывает улюдей, чей сон бесцеремонно потревожили. Мужчина окинул меня подозрительнымвзглядом и спросил: -- В чем дело? -- Мне товарища Воробьева, -- сказал я. -- Я Воробьев Сергей Степанович, -- ответил мужчина. -- Я вам рукопись привез. -- Я протянул ему конверт. Воробьев посмотрел на него, но в руки не взял и, посторонившись,пригласил меня зайти. Сам двинулся вперед, бормоча под нос: -- Соседи-дьяволы открыть не могут. Знают ведь, подлецы, что я в ночьработал... Мы зашли в небольшую, почти пустую комнату. В центре ее стоял стол, вуглу тахта с разобранной постелью, рядом с ней холодильник. СергейСтепанович предложил мне сесть, а сам вскрыл конверт, быстро пробежалглазами письмо от редакции. Некоторое время он в раздумье прохаживался покомнате, потом взял со стола рукопись, которую перед тем положил туда, исунул ее мне под нос. -- А ты сам читал это? -- спросил он с вызовом. -- Нет, не читал, -- ответил я. -- Как? Ты не читал? -- искренне удивился Воробьев. -- Не читал, -- повторил я. Сергей Степанович с досадой бросил рукопись на стол и сказал: -- Это очень хороший рассказ. -- Не знаю, -- пожал я плечами. -- Ты не знаешь, а я знаю! -- вскипел Сергей Степанович. -- И говорютебе, что рассказ просто замечательный. -- Ну, может быть, он и замечательный, но печатать его у нас не будут,-- сказал я. -- Это потому, что у вас в редакции работают некомпетентные люди, --важно произнес Сергей Степанович и добавил: -- И ты тоже некомпетентныйчеловек. Поначалу ты произвел на меня неплохое впечатление, но теперь я вижуясно, что ты абсолютно некомпетентен. -- Тогда я лучше пойду, -- сказал я, чутьем угадав, что здесь можнозастрять надолго, и рассчитывая воспользоваться удобным предлогом, чтобыпоскорей улизнуть. -- Нет, подожди, -- остановил меня Сергей Степанович. -- Ты что же,обиделся, что ли? Ты это брось. Я пошутил. Давай-ка я лучше тебе расскажупро этот рассказ. Давай? -- Да нет, мне идти надо. -- Ну, полчасика, а? Я тебя прошу. Его глаза сделались такими печальными, что мое чувствительное сердцедрогнуло и я вернулся за стол. Тогда Сергей Степанович начал суетиться.Достал из холодильника бутылку вина, поставил на стол рюмки и закуску. -- Хлопнем по одной? -- предложил он. -- На работе не пью. -- Чуть-чуть?.. Мы хлопнули чуть-чуть, по рюмке. Сергей Степанович захрумкал огурцом,потом, откинувшись на спинку стула, сказал: -- Ты вот не знаешь, про что рассказ, а я тебе сейчас скажу. -- Онсделал интригующую паузу, завел глаза к потолку, вернул их на место ипродолжал: -- Там, понимаешь, такая история, что на земле наступает новыйледниковый период. Слышал, наверное, было у нас однажды такое дело? -- Слышал, -- сказал я. -- Так вот... Наступает этот самый период, и такой холод начинается...Ну, просто собачий!.. Понятно? -- Понятно. -- И это, в общем, катастрофа... Потому что холодно... Просто оченьхолодно. И никто не знает, что делать. Конечно, предлагаются разные проектыспасения: выдать населению по цистерне водки, запустить искусственноесолнце, с помощью мощных ракет перевести Землю на другую орбиту и так далее.ООН заседает круглосуточно, рассматривает все проекты и отвергает их один задругим. Вдруг неизвестно откуда появляется некий старикашка, показываеткнигу, изданную пятьдесят лет назад, и говорит: так, мол, и так, вот в этойкниге я полвека назад предсказал это ужасное похолодание. Все, конечно,хватаются за голову: дескать, как же мы раньше эту книжонку не читали? -- ив признание старикашкиных заслуг решают выдать ему Нобелевскую премию.Старикашка, разумеется, очень доволен и уже прикидывает в голове подарки,которые он купит внукам, как вдруг встает один делегат и говорит: "Этомустарикану не то что премию давать, ему башку оторвать мало за егопредсказание. Это он накаркал нам ледниковый период. Он во всем виноват!"Тут общественное мнение круто изменяется, и всеобщим голосованиемпостановляется оторвать старикану голову... И оторвали... -- СергейСтепанович задумался, почесал ладонью лоб и сказал: -- Рассказ в общем-тодействительно дерьмовый... -- А я что вам говорил? -- обрадовался я. Воробьев строго взглянул наменя, -- Напечатать-то его все равно могли. Не подходит им, видите ли... А я,между прочим, три дня на него ухлопал! -- Да вы зря переживаете, -- стал я его успокаивать. -- Если бы рассказбыл хороший, тогда, конечно, обидно... А если дерьмовый -- так наплевать нанего! -- Да, конечно, -- согласился Сергей Степанович. -- Мне просто деньгиочень нужны. Вот я и решил рассказ написать. Сперва я хотел какую-нибудьнаучную статейку набросать -- это мне ближе. Но потом узнал, что захудожественную прозу платят больше. -- Он вздохнул, налил себе еще рюмку, ноне выпил и продолжал: -- Ты только не подумай, пожалуйста, что я рвач илихапуга. Здесь совсем не то. Я в такси работаю, зарабатываю достаточно -- нажизнь хватает... Он сделал паузу, а потом вдруг, резко наклонившись над столом,приблизил свое лицо ко мне, будто хотел сообщить нечто таинственное. Но вэто мгновение дверь в комнату отворилась и в проеме показалась взлохмаченнаяголова мужчины. Сергей Степанович, отпрянув от меня, столь сурово посмотрелна голову, что любое более ранимое существо непременно смутилось бы подвзглядом его прищуренных глаз. Однако голова, видимо, не отличавшаяся особойсентиментальностью, ничуть не растерялась и дружелюбно проговорила: -- Серега, одолжи трояк до субботы. -- Вон! Пошел вон! -- закричал Сергей Степанович. -- Я же тебяпредупреждал по-хорошему!.. Убирайся! Вон! Голова выслушала эти гневные слова с невозмутимостью индейского вождяи, когда Сергей Степанович замолчал, чтобы перевести дух, обратилась ко мне: -- Молодой человек, три рубля не одолжите? Сергей Степанович пулей метнулся к двери с явным намерением причинитьголове физический ущерб. Но ее обладатель оказался проворней и захлопнулдверь перед самым его носом. -- Видал, каков? -- с негодованием произнес Сергей Степанович. -- Это кто ж такой? -- поинтересовался я. -- Синицын, сосед, -- сказал Сергей Степанович, возвращаясь на место.-- За стенкой живет. Такой, понимаешь ли, подлец. Жокеем на ипподромеработает... То есть говорит, что жокеем, а по-моему, врет. По-моему, простотунеядец!.. Он с досадой махнул рукой, как бы желая отделаться от неприятноговоспоминания, но шорох за дверью заставил его вновь насторожиться. -- Ну, хватит!.. -- Стукнул ладонью по столу Сергей Степанович истремительно выбежал из комнаты. Я подошел к окну. Тучи сплошной серой массой висели над городом.Казалось, их можно достать рукой с крыш наиболее высоких домов. Улица внизубыла малооживленной и ничем не привлекала внимания. Я взглянул на часы:шесть. Как-то незаметно я просидел здесь почти полтора часа. В семь у менясвидание с Катей. Домой я уже никак не успевал -- надо улучить минуту ипозвонить матери, сказать, что задержусь. -- Да, да, это очень интересный дом. Вернее, не дом, а одна квартира,окна которой прямо напротив нас. Задумавшись, я не заметил, как вернулся Сергей Степанович и всталрядом. Его голос прозвучал слишком внезапно, и я не уловил смыслапроизнесенной фразы. Сергей Степанович как будто понял это и повторил: -- Я говорю, что окна напротив представляют очень интересный объект длянаблюдения. Его лицо и интонации в голосе как-то неуловимо переменились. Однако мнепочудилось в них что-то знакомое, и тогда я вспомнил ту таинственность, скакой он приблизился ко мне за столом. Я внимательно посмотрел на серыйпятиэтажный дом на противоположной стороне улицы. Окно, о котором говорилСергей Степанович, принадлежало последнему этажу и действительно помещалосьпрямо напротив того, у которого стояли мы. Ничего примечательного ни в доме,ни в этом окне мне не показалось. Я с удивлением взглянул на Воробьева. На лице его появилосьрадостно-глупое выражение, какое бывает у людей, загадывающих загадки. -- Теперь ты понимаешь, для чего мне нужны деньги? -- спросил СергейСтепанович, заранее упиваясь моим ответом. -- Нет, -- сделал я ему приятное. -- Вот! -- Сергей Степанович многозначительно поднял палец и пригласилменя вернуться к столу. -- Не знаешь, -- с удовольствием повторил он, когда мы присели, ипродолжал: -- Мне нужна хорошая подзорная труба. -- За окном следить, что ли? -- догадался я. Сергей Степановичутвердительно кивнул головой, и лицо его расплылось в радостной улыбке. -- Это неприлично, -- сказал я. -- Здесь совсем другое дело. Здесь наука и, возможно... Я бы сказалдаже, очень и очень возможно, великое, историческое открытие, -- Онпридвинулся ко мне и понизил голос. -- Слишком рано, конечно, делатькакие-либо выводы. Но я убежден, что дознался до такого, что никому и неснилось. Я открываю тебе это не потому, что на меня произвели впечатлениетвои умственные способности. Ты не обижайся, но, судя по всему, они довольнопосредственные. Однако ты молод, и углядел в твоем характере черты, полезныедля моих исследований. Мне нужен посторонний взгляд на объект, за которым янаблюдаю, потому что иногда мне уже мерещится, будто все, что я вижу каждуюночь из этого окна, просто плод моей богатой фантазии. Ты кажешься мне самымподходящим человеком для этого. Не могу же я в самом деле доверить такоеважное открытие этому проходимцу Синицыну. Подумай хорошенько, прежде чемсогласиться, и, если решишься, приходи ко мне в двенадцать часов ночи. Сергей Степанович замолчал и уставился на меня своими круглымиржаво-серыми глазами. Я долго не находился, что сказать. Так мы молчасмотрели друг на друга, и вдруг меня осенила мысль. -- А как же труба? -- спросил я не без провокации. -- Ведь подзорнойтрубы у вас нет. -- Трубы нет, -- не моргнув глазом, ответил Воробьев. -- И наплевать,что нет. И без нее все видно. Я вышел на улицу в том состоянии, какое в старых романах называлось"полным смятением чувств". Я, разумеется, сразу определил Сергея Степановичакак сумасшедшего, но все же не мог отделаться от беспокойства, которое онзаронил во мне своей таинственной историей. Однако часы показали половинуседьмого, и я поспешил к площади Маяковского, на время забыв разговор сСергеем Степановичем. Остановившись между колонн Зала Чайковского, я принялся высматриватьсреди прохожих Катю. Мне пришлось подождать минут пятнадцать, и наконец яувидел ее. На Кате был просторный блестящий плащ, скрывавший все, кромечерных сапог на высоких серебряных каблуках. Выглядела она в этом нарядеочень экстравагантно. Спрятавшись за колонной, я наблюдал, как, неприступновскинув голову, она идет по улице, словно не замечая многочисленныхвзглядов, бросаемых ей вслед. -- Привет, -- сказал я, прекращая ее победоносное шествие. -- Привет, -- произнесла Катя надменно, видимо, еще не выйдя из ролидемонической женщины. -- Ты сегодня ничего, -- сказал я, ухмыляясь. -- Мерси. -- Катя небрежно откинула прядь волос, упавшую на лоб. -- Может, поцелуемся? -- предложил я. -- С какой это стати? -- фыркнула Катя. -- Ну так... Что ты, развалишься? Катя задумалась. -- Развалиться, конечно, не развалюсь, -- согласилась она. -- Ноцеловаться с тобой не буду. У меня другие принципы. -- А у меня, по-твоему, принципов нет? Да? -- Не знаю, -- сказала Катя. -- Ладно, ты зачем меня на свиданиепригласил? Чтобы что делать? -- Чтобы поцеловаться, -- сказал я. Катя развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла прочь. -- Чего ты обиделась? -- заканючил я, нагоняя ее. -- Что, пошутитьнельзя? Катя остановилась. -- Шутки у тебя дурацкие, -- сурово сказала она. Я изобразил на лицечистосердечное раскаяние и виновато потупил голову. Катя смягчилась. -- Ладно, -- проговорила она примирительно. -- Какие у нас все жепланы? -- Сходим куда-нибудь, в кафе или кино, -- предложил я. -- Знаешь, у одной моей знакомой девочки сегодня день рождения. Еслихочешь, можем к ней пойти. Согласен? Именинница жила в большом четырнадцатиэтажном доме на Юго-Западе. Когдамы туда пришли, празднество было в самом разгаре. Это стало ясно уже вподъезде, где я услышал незабываемый голос Адриано Челентано. Хозяйка личнооткрыла дверь и пригласила нас войти. Она была сногсшибательно одета истрашна, как черт. -- Вы очаровательны, -- сказал я, вручая ей цветы. -- Поздравляю. Она сделала легкий реверанс и представилась: -- Наташа. Очень рада. В гостиной за низким столом, украшенным грудой бутылок с иностраннымиэтикетками, сидели, развалясь в мягких креслах, человек восемь молодых людейи девиц. Гремела музыка. Под потолком стлался дымок импортных сигарет. Наташины родители работали и жили, как выяснилось, в Греции. Ко днюрождения дочери они прислали открытку с видом Акрополя и стереомагнитофонфирмы "Акай". Он и наяривал теперь во всю мощь десятиваттных колонок. Девицыпустили по рукам парижские журналы мод, которых у Наташи быловидимо-невидимо. С надутыми губками они листали красочные страницы. Журналыим явно не нравились. Они откровенно говорили об этом друг другу. -- Ну что это за платье, -- сказала довольно смазливая блондинка, тычапальцем в журнал. -- Просто идиотство! -- Самое интересное, что в Париже так никто не одевается, -- заявиласидевшая напротив нее брюнетка. -- А вы бывали в Париже? -- поинтересовался я. Девицы с изумлениемуставились на меня, а брюнетка сказала с легкой улыбкой на ярких губах: -- Я все лето провела в Лондоне. -- Ну, а в Париже-то были? -- настаивал я. Брюнетка раздраженнопередернула плечами. -- В Париже не была. -- Ах, Людка, бедная, -- обнял ее за плечи и потащил к себеширокоплечий парень, -- не была она в Париже! -- Отстань, Игорь, -- рассердилась Люда. -- Не трожь! -- грозно закричал другой парень. -- Убью! -- Ой-ей-ей, -- запричитал Игорь, делая вид, что ему страшно. Потомвдруг, живо вскочив с дивана, встал посреди комнаты, широко расставивполусогнутые ноги. Другой немедленно очутился напротив него и заорал: -- Йока! -- И звезданул ногой в лицо сопернику. Впрочем, его черныйблестящий сапог, не долетев сантиметров пяти до носа Игоря, благополучновернулся на место. -- Ки-а! -- крикнул в ответ Игорь, и его правая нога взметнулась ввоздух, грозя ребрам партнера. -- Хватит вам, каратисты, -- вяло сказала Наташа. -- Сейчас всю мебельпобьете. Каратисты чинно поклонились друг другу и сели на свои места. Онипустились в рассуждения о секретах каратэ. Остальная мужская часть обществаприняла живое участие в их беседе. -- Они что, все каратисты? -- шепотом спросил я у Кати. -- Угу, -- кивнула она. Игорь шесть лет в самой Японии занимался. Ещекогда с родителями там жил. В Катином голосе прозвучали восхищенные нотки. Мне стало обидно изавидно. Этот Игорь явно чувствовал себя героем вечера: много говорил игромко смеялся, был развязен, легкомыслен и великодушен. Меня просто злобрало, когда я смотрел на его самодовольную физиономию. Тем временем мнепододвинули полный бокал вина, и Игорь предложил тост: -- За Наташку! Все закричали, захлопали в ладоши и выпили за Наташку. Я тоже выпил.Залпом. До дна. И захмелел. Тепло пробежало вдоль позвоночника, проникло вкровь и разлилось по всему телу. -- Где ты учишься, Иван? -- обратилась ко мне Наташа. -- Нигде, я работаю, -- ответил я. Наташино лицо от удивлениявытянулось. -- Что, уже закончил? -- неуверенно спросила она. -- Да нет, не закончил. -- Я краем глаза взглянул на Катю и, придавивна всякий случай ее ногу под столом, громко сказал: -- Я на заводе работаю,слесарем. Мое заявление имело некоторый успех. Девицы заинтересовались моейособой, и, хотя Игорь еще продолжал удерживать мужскую аудиторию, я заметил,что и там произошло легкое движение. -- Собираешься поступать? -- с участием спросила Наташа. -- Куда ж мне поступать с такой анкетой, -- простодушно сказал я. -- А-а... -- Наташа запнулась и беспомощно взглянула на Катю. Та сневозмутимым видом потягивала вино. -- Я же сидел, -- сказал я как можно беспечнее. -- Пять лет оттрубил...в зоне. В комнате воцарилась пауза. Игорь еще пытался как-то заполнить еедемонстрацией очередного сверхубойного приема, но, уразумев, что его уженикто не слушает, затих сам собой. Я спокойно взял нетронутую бутылку вискии, легонько взвесив в руке, спросил у Наташи: -- Покрепче ничего нет? -- Что? -- растерялась Наташа. -- Спирта, говорю, нет? Наташа виновато развела руками и промямлила: -- Нет... спирта нет... Я сокрушенно вздохнул и, налив себе полный бокал, вопросительновзглянул на ребят. Они заволновались и стали поспешно пододвигать мне своюпосуду, куда я щедро, до края бухал виски. Наливая Игорю, я не удержался отпровокационного вопроса: -- Полную? -- Разумеется, -- ответил он, занервничав, и пробасил: -- Я в общем-тотоже спирт предпочитаю... -- Какой? -- спросил я с подозрением. -- Что какой? -- смутился Игорь. -- Спирт какой предпочитаешь? -- Спирт?.. -- Игорь заерзал в кресле. -- Медицинский,девяностошестипроцентный... -- Он запнулся и добавил отчаянно: --Неразбавленный!.. -- Понятно. -- Я сделал многозначительную паузу, после чего задумчивопроговорил: -- Да, медицинский -- еще куда ни шло. Хотя по мне, ничего нетлучше обычного древесного спиртяги... -- Разве его можно пить? -- робко спросила Люда. -- Это уж кому как, -- усмехнулся я ее наивности. После этого акции Игоря начали стремительно падать. Девочки смотрели наменя глазами, полными беспокойства и тайного восторга. Присутствие вкомпании отпетого уголовника внесло в заурядный вечер элемент мрачнойромантики. В комнате, кажется, запахло дымом таежных костров, дальнимидорогами, забытыми богом полустанками. За всем этим вставала другая жизнь.Она казалась большой и серьезной. Там неумолимо и упорно прокладывалидороги. Там женщины страдали от несчастной любви и мужчины ненавиделиневерных женщин. Там смеялись и плакали, совершали преступления и героическижертвовали собой. Там была жизнь, пугающая и влекущая своей непридуманнойправдой. Там была неизвестность, тайна, легенда, чудо. Там в тихих утреннихозерах блеснет вдруг серебряным боком рыбина и исчезнет в глубине, так чтоникогда и не узнаешь, видел ли наяву этот блеск или он только почудился. И вглухих чащобах леса хрустнет ветка -- и зажжется желтый немигающий глазволка. И сердце дрогнет и замрет от сладкого ужаса. И в пустыне разразитсяпесчаная буря. И ты погибнешь, занесенный горячим, сухим песком. И в горахсорвешься с ледника и полетишь в пропасть, отсчитывая последние доли секундысвоей жизни. И перед тем как погрузиться в ночь, еще увидишь ослепляющийблеск снегов и розовые в закатном солнце вершины гор. И в штормовом океанеобратишь свое лицо к затянутому облаками небу, сквозь которые сверкнет,может быть, последний в твоей жизни солнечный луч. И тело мягко и легкоопустится и ляжет между сгнивших корпусов затонувших кораблей... В одно мгновение коснувшись неизведанного, наш вечер тронулся дальше поуже проторенной, дороге. Загорелись свечи в тяжелых подсвечниках, и мирсжался до размеров плеч девушки, которую обнял в медленном танце. "Добрый вечер, синьорина, добрый вечер... " -- пел Челентано, и вечерказался добрым и вечным. Все было прекрасно в нем: сиреневый блеск бокалов икапли белого вина на их хрустальных стенках, бледно-розовый свет одинокоготоршера и кисть Катиной руки, устало повисшая в воздухе, раскрытый журнал,упавший на ковер, и рыжий кот, притаившийся в подушках дивана. Лицасобеседников оплыли, как подогретый воск. Их черты стали теплыми и мягкими,а голоса звучали шорохом осенних листьев, в котором нельзя было уловитьникакого смысла. Дым от сигарет, собравшись в белесое облако, обернулсяполярным медведем. Медведь спал, обнимая толстыми лапами люстру. Его длинныйрозовый язык вывалился из полураскрытой пасти и повис в воздухе над нашимиголовами. Я поднял руку, чтобы дотронуться до него. -- Не надо, -- тихо сказала Катя. -- Что? -- не понял я. -- Не трогай его. -- Она посмотрела на медведя. -- Пускай спит. Той ночью мне было очень плохо. Проклятое виски нанесло чувствительныйурон. Домой я пришел поздно, но мама, конечно, не спала. Не сказав ни словаупрека, она помогла мне раздеться и уложила спать. Сперва я, кажется,действительно заснул, но ненадолго. Меня мутило. Кое-как добравшись до окна,я открыл его настежь и, по пояс высунувшись наружу, стал жадно вдыхатьхолодный воздух. Опять пришла мама и, вернув меня в постель, присела рядом.Она приложила ладонь к моему лбу, и постепенно я забылся в дремучем полусне. Мне приснился золотой дракон с голубыми глазами. Сосед Никифоров вчерном смокинге, без головного убора и даже без головы. Трамвай, в котором яехал по незнакомому городу. А в трамвае сидели четыре женщины в римскихтогах. На коленях они держали позолоченные клетки. В клетках сидели рыжиекоты. Женщины и коты с любопытством наблюдали за мной. Вагоновожатый всевремя выбегал из своей кабины и кричал страшным голосом: "Я же просил вас немяукать!" -- хотя никто и не мяукал. В растерянности от таких беспочвенныхобвинений рыжие коты только лапами разводили, а римлянки молча выбрасываликлетки в окно. Но стоило вагоновожатому исчезнуть, как клетки сновапоявлялись у них на коленях. Так продолжалось до тех пор, пока не пришелпрофессор Кузнецов. Он сказал: "Прошу встать. Идет директор главка". Но этобыло уже не в трамвае, а в нашей редакции. Там ко мне подошел Макаров, снялс головы шляпу с кроликом и велел: "Двигай к Кузнецову, герцог". А я сказал:"Да вот же он!" -- и показал на профессора. Но Макаров смотреть не стал исказал мне: "Это не он, это тень от дверной ручки". Я тотчас поверил этому ивзялся за профессора, как за ручку, и дверь действительно открылась, и яочутился на лестничной клетке. В руках у меня было мусорное ведро, а в немстарые ботинки и кусок шведского мыла. Почему шведского, не знаю, на немнаписано не было. Я направлялся к мусоропроводу, но вдруг меня как будточто-то стукнуло в спину. Я обернулся и увидел Воробьева. Он приоткрыл дверьсоседней квартиры и, улыбаясь, смотрел на меня через узкую щель. Из головы унего росла ветка сирени, а изо рта торчали огромные желтые клыки. Онподмигнул мне и захлопнул дверь. Но дверь оказалась хрустальной и смелодичным звоном рассыпалась на куски. За нею открылся бронзовый бюст моегоотца. Он спросил меня: "Как дела, старина?" Я ответил: "Все в порядке,папа". Мы сидели с Катей на диване в ее комнате. Между нами стояла ваза,полная грецких орехов, которые я колол щипцами и делил поровну между собой иКатей. Мы уже успели сходить в кино; потом Катя пригласила меня к себе. Ясперва отказался, опасаясь встречи с ее отцом и бабкой. Но Катя все жеуговорила меня. -- Отец что? Работает? -- поинтересовался я между прочим. -- Угу, -- кивнула Катя. -- Работает. Пишет чего-то... -- Охота ему целый день за столом сидеть?! -- удивился я. -- Пошел былучше в футбол погонял. Катя засмеялась. -- Представляю своего папу играющим в футбол, -- сказала она. Я тоже улыбнулся. -- Зрелище, конечно, не для слабонервных. Катя шлепнула меня по голове. -- Хватит! -- Виноват. -- Я протянул ей очередной орех. -- Не хочу больше. Я пожал плечами и сам слопал орех. -- А на инструменте ты играешь? --Кивнул я на рояль, стоявший рядом с диваном. -- Занималась когда-то... -- сказала Катя. -- Ну, сыграй чего-нибудь, -- попросил я. -- Не хочется... -- Сыграй, я спою... Катя заинтересовалась этим предложением и спросила: -- Как я буду играть, если не знаю, что ты будешь петь? -- Да мне все равно, какой мотив... Играй что-нибудь блатное. -- Ладно... -- Катя потянулась, встала, еще как-то вся изогнулась, каккошка после долгого сна, встряхнула головой и села на стул перед роялем. Яногой подцепил другой стул и пододвинул его к себе. -- Я буду стучать на нем, за ударника, -- пояснил я. -- Валяй стучи, -- согласилась Катя. -- Ну, давай... -- Я даже не знаю... Давай лучше с тебя начнем... -- Нет, нет, играй, а я потом вступлю... Катя вздохнула и ударила поклавишам. -- Ну! -- сказала она, сыграв вступление. -- Это что-то не то. Мотив неподходящий. -- Ну, я не знаю, какой тебе нужен. Ты сперва спой, а я подберу. -- Как же я буду без музыки петь? -- А так я не знаю, что играть... -- Ладно, я сейчас напою тебе, а ты подыграй на фоно. -- Я откашлялся,на минуту задумался, потом запел. Первый куплет пошел у меня как по маслу.Вот он:

Жил на свете козел, Не удав, не осел, Настоящий козел, С седой бородой! Ме-е!

Катя чуть не задохнулась от смеха... -- Как это ты пел?! -- покатывалась она. -- Ме-е-е!.. Я остался доволенпроизведенным эффектом и сидел, ухмыляясь во весь рот. -- Ну, давай дальше! -- просила Катя. -- Подожди, еще не придумал. Катя стала наигрывать на рояле довольно блатную мелодию. -- Любил козел морковку, -- завыл я, как ошпаренный. -- Старый кретинлюбил Све-е-ежайшую морковку!.. Тут и Катя запела что было сил: -- Бе-е, ме-е, бе-бе! Здесь я сам уже не мог сдержать смех, а Катю прямо-таки прорвало, и онапродолжала срывающимся голосом: -- И любил он морковь, Не салат, не свеклу, А любил он морковь, Хау ду ю ду-ду! -- Бе-бе! Хряп-хряп! -- поддержал я. -- Хау ду ю ду-ду! -- Ой, не могу, -- заливалась Катя. А я спел еще: -- Вот какой был дурак, Не удав, не осел, Этот старый чудак, Настоящий ко-о-озел! Последние слова "песни" нанесли нам, можно сказать, смертельный удар. Ярастянулся на диване, не в силах остановить приступ истерического смеха,овладевшего мной, а Катя просто свалилась со стула. И представьте себе, что в этот кульминационный момент дверь в комнатуотворяется и на пороге возникает могучая фигура Семена Петровича, из-заплеча которого высовываются длинный нос и золотое пенсне Агнессы Ивановны.Если бы вы могли видеть их лица в эту минуту! Мы-то с Катей их видели, и мнедо сих пор непонятно, как я выжил тогда. Потому что, если до этого со мнойбыла истерика, то теперь начались настоящие судороги. Я забил ногами подивану, стал хватать ртом воздух, при этом визгливо вскрикивая: -- А-а! Ах-ха-ха! А-а!.. Тогда, нужно признать, Семен Петрович принял единственно правильноерешение. Агнесса Ивановна, помнится, еще прошамкала нечто вроде: "Что же этотакое?" Но Семен Петрович, не проронив ни звука, медленно попятился, подобнотигру, уступающему поле боя стае шакалов, и, вытеснив задом наседавшую нанего Агнессу Ивановну, резко захлопнул дверь. Это несколько привело нас с Катей в чувство. -- Вот попали, -- сказал я, отдышавшись, отирая ладонью влажные отсмеха глаза. -- Да, неудобно получилось, -- согласилась Катя и, не в силахсдержаться, опять рассмеялась. -- Хотя, если разобраться, ничего предосудительного мы не делали, --проговорил я. -- Что, уже посмеяться нельзя? -- Да, в общем, конечно, -- произнесла, правда, не очень уверенно,Катя. За дверью послышался слабый шорох. Я настороженно замер, на мгновениевоцарилась тишина, потом дверь приоткрылась, и в узкой щели блеснуло пенснеАгнессы Ивановны. -- Катя, -- вкрадчиво позвала она, -- мне кажется, тебе пора немногопозаниматься. Катя покраснела. -- Ой, ну ладно, ба! Я понял, что пожелание Агнессы Ивановны более всего обращено ко мне. -- Ладно, Катерина, я потопал. -- Я встал с дивана и пошел в прихожуюодеваться, но в коридоре меня остановил властный голос Семена Петровича. -- Молодой человек! -- сказал он, появившись из своего кабинета такбыстро, что могло показаться, будто он специально поджидал меня. -- Неуделите ли вы мне несколько минут вашего драгоценного времени? Я беспокойно взглянул на Катю, потом на Агнессу Ивановну, которая свысокомерным видом прошла мимо меня на кухню, и направился в кабинет. Семен Петрович расположился в удобном кресле около письменного стола; яостался стоять посреди комнаты. Сесть он мне не предложил, а сам я, оробевпод его пристальным взглядом, не решился на подобную дерзость. Со стороны, ядумаю, мы очень напоминали известную картину Ге "Петр I допрашивает царевичаАлексея". Мысленно я пририсовал к физиономии Семена Петровича густыеторчащие усики, и вот уже сам грозный царь Петр сидел передо мною. Сейчас онсделает легкий жест, и верный царский пес князь-кесарь Федор Ромодановскийпотащит меня в сумрак пыточного каземата. А там -- дыба, жаровня, батоги ипрочие хитроумные приспособления, которыми так успешно пользовались нашипредки. От этой картины по спине пробежал холодок, а дальше я ужепредставлял свою забубенную голову на плахе, окруженной толпой задавленногоабсолютизмом народа в костюмах, наподобие тех, какие я видел на концертеансамбля Игоря Моисеева. -- Нуте-с, -- произнес Семен Петрович, не дав мне насладиться зрелищемсобственной казни. -- Итак, молодой человек, должен вам признаться, у менясложилось мнение... Нет, глубокое убеждение в том, что ваше обществокатегорически противопоказано моей дочери. Я позволю себе не излагать все темногочисленные факты... э-э... примеры вашего поведения, из которыхскладывалось подобное мнение... м-м... убеждение. Однако, как мужчинамужчину, я настоятельно прошу вас прекратить всякие отношения с Катей. Япрошу вас обещать мне это, и даже если Катя сама позвонит вам, дать ейпонять недвусмысленно, не ссылаясь, разумеется, на меня, невозможность вашихвстреч. Закончив эту тираду, Семен Петрович откинулся в кресле и склонилголову, как бы приглашая меня ответить ему. -- Это невозможно, сударь, -- брякнул я. Честно говоря, я вовсе не хотел обидеть или шокировать его. Этодурацкое "сударь" вырвалось у меня само собой, нечаянно. Семен Петровичостолбенел. Он даже не рассердился, а просто не находил что сказать.Слово-то действительно вроде бы самое необидное, но какое-то неуместное иникчемное. Воцарилась длительная пауза, в продолжение которой я смотрел в потолок,и поэтому не знаю, чем занимался Семен Петрович. -- Почему же вам это невозможно?.. -- наконец сказал он и добавил: --Сударь. Здесь у меня случилось какое-то замыкание. Меня понесло. Я и сампонимал, что несу околесицу, но остановиться не мог, и события сталиразворачиваться стремительно. -- Видите ли, -- начал я с пафосом, -- мы, я и ваша дочь Катя, любимдруг друга! Признаюсь, что с моей стороны было непорядочно столь долгоевремя скрывать от вас истину, но, поверьте, это получилось ненарочно. И воттеперь, когда все так счастливо открылось, я вручаю вам в руки нашу судьбу ипрошу благословения! И я чуть было взаправду не грохнулся перед ним на колени. СеменПетрович смотрел на меня с изумлением. -- Подожди, подожди, -- пробормотал он. -- Как ты сказал? Вы что же,решили пожениться?! Но я прервал его: -- Наши отношения зашли слишком далеко. Я как человек благородный немогу поступить иначе и прошу руки вашей дочери! -- Что?! Что?! -- промычал Семен Петрович. -- Екатерина Семеновна в положении! -- воскликнул я и почувствовал, чтосейчас упаду в обморок. -- Как?! Семен Петрович вскочил из кресла и смотрел на меня, выпучивглаза. Я развел руками. Тут Семен Петрович неожиданно резко бросился ко мнеи, усадив на кушетку, присел рядом. Я молчал, тяжело дыша. Семен Петровичтоже, не находя, что сказать, вытирал платком лоб. -- Так, -- наконец проговорил он. -- Да-с! -- повторил я запальчиво. -- Ну, ничего, ничего, -- похлопал меня Семен Петрович по спине и,заметив пятно на моем плече, аккуратно отряхнул его рукой. -- Это делотакое... -- сказал он. -- Когда же вы успели? Я махнул рукой. -- Ладно, ладно. -- Семен Петрович вздохнул. -- Как же вы житьсобираетесь? -- Трудности нас не пугают, -- сказал я. -- Это правильно, но все же вы еще так молоды. Катя на первом курсе, иты вот... -- Он запнулся и потом осторожно спросил: -- Ты поступать-то винститут думаешь? -- Высшее образование для меня не самоцель. -- Конечно, конечно... Ты, пожалуйста, не думай, я не такой ужретроград. Высшее образование не самое важное в жизни... -- поспешно заверилон меня. -- Но, надеюсь, ты не собираешься всю жизнь работать курьером? -- Я сочиняю стихи, Семен Петрович, -- серьезно сказал я. -- А-а... -- озадаченно протянул Семен Петрович. -- Это хорошо. И чтоже, печатаешься? -- Пока нет, -- с достоинством ответил я. -- Понятно. Ну, а стихи-то получаются? -- Могу прочитать... Вот, к примеру, из последних. -- Я встал и, принявподобающую позу, с чувством продекламировал из Пушкина:

Цветок засохший, безуханный, Забытый в книге вижу я; И вот уже мечтою странной Душа наполнилась моя...

Семен Петрович слушал, рассеянно кивая головой. Когда я закончил, онсказал: -- Что ж, по-моему, недурно. Что-то напоминает, правда... Или стильтакой старомодный. А в общем, очень недурно. Я скромно потупил голову и хотел еще что-нибудь прочитать, но вовремяопомнился и промолчал. Семен Петрович выглядел вполне удовлетворенным. -- Я, пожалуй, пойду, -- сказал я. -- А то поздно... Семен Петровичулыбнулся. -- Конечно. -- Он проводил меня до дверей кабинета. -- Заходи. Можетбыть, и родителей как-нибудь пригласишь к нам... -- Непременно, -- ответил я. Мы пожали друг другу руки, и я вышел в коридор, где меня поджидалаКатя. Когда я увидел ее, мне стало стыдно. Я понял, что совершил чудовищноепредательство, и хотел было рассказать ей все, но у меня язык не повернулся.Чувствуя, как лицо скривила нелепая, придуманная усмешка, я пробормотал: -- Все нормально... Поговорили... о том, о сем... Катя истолковала моюинтонацию по-своему, и ее взгляд сделался озабоченным и твердым. -- Ты не расстраивайся, -- сказала она. -- Я тебе позвоню вечером. Она мне действительно позвонила. Вечером, очень поздно. Я в это времясидел перед телевизором, тупо уставившись в голубой экран. Катя говорила негромко, но очень отчетливо. -- Как же ты мог, Иван? -- спросила она. -- Зачем?.. И положила трубку.Если бы она сказала еще хоть одно слово, мне, наверное, было бы легче. Можетбыть, это только так казалось... -- Кто это? -- спросила мама. -- Так... номером ошиблись. На следующий день, отпросившись с работы, я с утра отправился к МГУ. Япоехал в надежде увидеть Катю, хотя понятия не имел, что скажу ей привстрече. Погода в тот день переменилась к лучшему. Так бывает, когда осень всамый разгар ненастья вдруг подарит несколько солнечных и теплых дней. Вуниверситетском парке по этому поводу было многолюдно. Шурша опавшимилистьями, студенты и студентки прогуливались по аллеям; вытянув ноги, сиделина облупленных лавочках, млея под солнцем, глазели по сторонам. Ихбезмятежное настроение быстро передалось и мне. Я уверовал, что непременновстречу здесь Катю, и это уже нисколько не пугало меня. Однако, когда втретьем часу дня я действительно увидел ее, моя самоуверенность улетучиласьв мгновение ока. Катя шла по центральной аллее в компании двух молодых людей. Я обогналих по параллельной дорожке и потом с беспечным видом, сунув руки в карманы,направился навстречу. Но за оживленной беседой Катя не обратила на меня нималейшего внимания. Мне пришлось повторить трюк, но на сей раз, переменивтактику, я изображал человека, погруженного в глубокое раздумье, и, устремиввзгляд под ноги, как бы не видя ничего вокруг, ринулся прямо на них,рассчитывая столкнуться с Катей нос к носу. Пройдя таким образом метров стои ни с кем не столкнувшись, я украдкой осмотрелся и не обнаружил перед собойни Кати, ни ее кавалеров. Обернувшись, я увидел их уже сидящими на лавочке.Я пошел обратно и, минуя лавочку, где они расположились, громко запел:"Чита-грита, чита-маргарита, а-а..." На этот раз на меня обратили внимание.Один из парней сказал: -- Где-то я уже видел эту рожу... А, Валера? -- Он уже третий раз мимо нас шныряет, -- сказал Валера. Я, словно нехотя, взглянул в их сторону и встретился глазами с Катей. -- О Катя! -- воскликнул я с радостным изумлением. -- Привет. -- Привет, -- холодно ответила Катя. -- А я вот решил прогуляться немного, -- сказал я, доброжелательноулыбнувшись. -- Погода хорошая. Катя молчала. Молодые люди, никак не прояснив своего отношения кпогоде, молчали также. Их угрюмые лица не предвещали ничего хорошего. -- Солнце жарит, прямо как летом, -- продолжил я свою мысль. Катя презрительно хмыкнула и, обратившись к парню, который обозвал меня"рожей", спросила: -- Что же было дальше, Илья? -- Что? -- Ну, ты рассказывал что-то интересное... -- А-а... Дальше... Мы с Митькой, значит, приходим, а они там всепьяные, валяются, кто где... -- начал было Илья и тут же замолк. -- Нет, --сказал он, -- не понимаю, чего этот тип стоит над душой?! -- Может быть, дать ему по рогам? -- предложил Валера. -- Не надо, -- сказала Катя. -- Это мой двоюродный брат. Он тольковчера из Витебска приехал. Я ему университет обещала показать. -- Брат? -- Валера был озадачен. -- Какой-то он у тебя странный. -- Да, -- сказала Катя, -- он тронутый немного. Его в детстве стретьего этажа уронили. Илья и Валера с любопытством посмотрели на меня, а я, изображая нервноерасстройство, задрыгал правой ногой. Катя поспешно подошла ко мне. -- Ладно, мальчики. Вы идите, а я покажу ему МГУ. -- И Катя потащиламеня по аллее. -- Хватит тебе дергаться, -- тихо проговорила она. -- Простошут гороховый. Вечно меня позоришь. -- Так они же смотрят, -- сказал я. Мы свернули в боковую аллею и здесь остановились. -- Зачем ты пришел? -- спросила Катя. Ее вопрос застал меня врасплох. Хотя я ожидал его с самого утра, но вкакой-то момент мне показалось, будто все уладилось само собой, и теперьрастерялся, не зная, что ответить. Катя смотрела на меня серьезным,внимательным взглядом. -- Я хочу извиниться перед тобой за вчерашнее, -- пробормотал я. -- Хорошо, -- сказала Катя. -- Считай, что я простила тебя. Это все? Я понял, что она сейчас уйдет, и торопливо сказал: -- Нет, не все. Мне надо поговорить с тобой. Катя пожала плечами. -- Давай присядем, -- предложил я. Мы сели на лавочку. Я был весь в напряжении и, пытаясь расслабиться,закурил. Катя, словно не испытывая ни малейшего неудобства, положила ногу наногу, скрестила руки на груди и со скукой на лице смотрела куда-то вдаль. -- О чем ты хотел поговорить? -- спросила она с иронией. -- Я тебя прошу извинить меня, -- тупо повторил я. -- Я больше не буду. -- Фу ты, прямо детский сад какой-то, -- неприятно засмеялась Катя. Онаотвернулась, потом сказала: -- Ты сделал мне очень плохо, Иван. Ты непредставляешь, какой разговор у меня был с родителями. Это просто ужасно. Яне понимаю, зачем ты сделал это? Вообще я не понимаю, чего ты добиваешься?Почему ты так себя ведешь? Все время врешь, представляешься кем-то,придумываешь какие-то идиотские затеи... Зачем? Я молчал. -- Что ты молчишь? -- сказала Катя. -- Я представляю себя эстрадным певцом, -- ответил я. -- Это очень похоже на тебя, -- вздохнула Катя. Она помолчала и затемпродолжала: -- Мне кажется, Иван, что тебе пора повзрослеть. Что бы мы тамни говорили, но родители в результате правы. Пора устраивать свою жизнь.Надо действительно учиться, много работать, а не витать где-то в облаках. Она говорила спокойно, не спеша, с убежденностью человека, абсолютноуверенного в своей правоте. Даже тембр голоса ее незаметно переменился, И яс удивлением взглянул на нее, желая убедиться, что со мной говоритсемнадцатилетняя девушка, а не обремененная житейским опытом взрослаяженщина. -- Мужчина должен работать, делать карьеру. И для этого надо бытьсильным и целеустремленным. А ты какой-то... -- Она прервалась. -- С тобойиногда бывает интересно, но со временем, я думаю, это пройдет.... Ее самоуверенный тон и поучающая интонация разозлили меня. Едвасдерживаясь, чтобы не вспылить, я проговорил: -- С какой стати, интересно, ты мне нотации читаешь? Преподносишь мнесвои дурацкие прописные истины, да еще с таким видом, будто сама додумаласьдо этого? Я что, против работы, что ли? Или против карьеры? Да я такуюкарьеру могу сделать! С моими-то данными!.. -- Ну, сделай, -- ядовито предложила Катя. -- Ну и сделаю!.. Если захочу. А может, я не хочу... -- Врешь, -- сказала она. -- Хочешь. Только это не так просто. -- Да ты сама-то о чем думаешь, интересно? -- Я?.. -- Катя помолчала. -- Ну, знаешь, женщина -- это совсем другое,чем мужчина. Хотя, конечно, и она должна учиться, работать и бытьсамостоятельной. Но все же для женщины главное -- семья. Чтоб был хороший,положительный муж, дети и вообще... -- Чего вообще? -- Ну, какой ты! Ну вообще чтобы все было нормально. -- Вот ты сама и врешь, -- сказал я. -- Совсем не об этом ты думаешь. -- Об этом, -- упорствовала Катя. -- Нет, не об этом! -- Я схватил ее за плечи и крепко встряхнул. -- Ну,скажи честно, ведь не об этом же, -- проговорил я. -- Пусти! -- Катя вывернулась из моих рук и с оскорбленным видомотодвинулась на лавочке. -- Катя, -- позвал я. Она бросила на меня негодующий взгляд, но глазаее уже стали теплыми и веселыми. Губы дрогнули и улыбнулись. -- Я о таком думаю, -- сказала Катя, -- что если мой папа узнает, онпросто в обморок упадет. -- Она огляделась по сторонам, как будто нас моглиподслушивать, и заговорила, понизив голос: -- Я представляю, как еду вмашине. Знаешь, такая красивая спортивная машина... На мне очки от солнца идлинный шарф алого цвета... или голубого... -- Катя на минуту задумалась,как бы прикидывая, какой цвет ей выбрать, и продолжала: -- В машине играетмагнитофон, а на сиденье рядом собачка -- маленькая, беленькая, пушистая. Ивсе молодые люди так заискивающе заглядываются на меня, а я еду и в ус себене дую. И обязательно солнечная погода. И еще... У меня такие здоровые,ослепительные зубы, как на коробках от зубной пасты. Вот... Катя со смущением посмотрела на меня и, отвернувшись, рассмеялась. -- Здорово, -- сказал я. -- Глупо ужасно. Я понимаю. Какая-то пошлость... Но иногда такхочется!.. А ты, -- спросила Катя, -- ты действительно хотел бы бытьэстрадным певцом? -- Да нет, это я так... Иногда я, правда, представляю себя кем-нибудьочень популярным -- эстрадным или даже оперным певцом, киноартистом илиспортсменом, но чаще всего придумываю какое-нибудь приключение, в котороммог бы участвовать сам, таким, какой есть. К примеру, поздно вечером явозвращаюсь домой. Троллейбусы и автобусы уже не ходят, и я спокойно идупосередине проезжей части. Вдруг сзади слышу: "Вз-з-з!" Визг тормозов...Оборачиваюсь и вижу шикарнейшую спортивную машину и в ней -- такую женщину!Супер! На ней длиннющий шарф не то алого, не то голубого цвета, и на сиденьерядом магнитофон, и тут же собачка -- такая беленькая, пушистенькая. И этотакая роскошная картина, что со всеми мужиками, которые идут мимо, простокатастрофа. Они штабелями ложатся под колеса и заискивающе ждут, пока ихпереедут. Но я так небрежно спрашиваю: "В чем дело, мадам? Что вы гоняете поночам, как сумасшедшая?" А она в ответ: "Не хотите ли, чтобы я васподбросила до дома?" А я: "Да нет, увольте. В это время суток я предпочитаюпешую прогулку. Так что, извините и адье!" Спокойно поворачиваюсь к нейспиной и не спеша ухожу прочь... -- Неужели не сел бы? -- смеясь, прервала меня Катя. -- Ни за что! -- с важностью ответил я. -- Врешь! -- не верила Катя. -- Не врешь! -- Ладно, -- сказала она. -- Тогда я не остановлю свою машину, есливстречу тебя поздно вечером. -- Да, если бы нас сейчас слышали родители, они наверняка бы решили,что мы конченые люди, -- проговорил я. Катя нахмурилась. -- Все же ты по-свински поступил, -- сказала она. -- Я же не отрицаю... -- Мне от этого не легче... -- Ну хочешь, я поеду к твоим родителям и извинюсь перед ними? --предложил я, -- В эту же субботу поеду... -- Я вопросительно взглянул нанее: Катя молчала, задумавшись. Солнце уже спустилось за горизонт, оставив воспоминаньем о себе розовыепятна на пенной груде облаков. Воздух стал свежим и прохладным. Вечер,крадучись, шел по земле. Мама вышла из кухни и, опершись плечом о стену, смотрела, как япереодеваюсь в прихожей. Руки у нее были по локоть в муке, и она держала ихна весу, пальцами вверх, как хирург перед операционным столом. -- Там тебе отец письмо прислал и подарок какой-то, -- сказала она. Я вошел в комнату и увидел на столе длинный, аккуратно упакованный вбумагу предмет и конверт рядом с ним. Мама, последовав за мной, остановиласьв дверях и наблюдала, как я распечатываю конверт. Она никогда не читалаписем, которые присылал мне отец, демонстрируя таким образом свое полнейшееравнодушие к его судьбе. С тех пор, как они развелись, мама постоянноподчеркивала мое право иметь с отцом собственные отношения и просила уволитьее от участия в них. Поэтому, когда я начинал вслух читать его письма, еелицо приобретало выражение скуки и безразличия. Меня это раздражало и дажезлило, потому что я чувствовал неестественность в ее поведении и про себябыл уверен, что она ужасно хочет слышать эти письма. Я обнаружил в конверте не письмо, а открытку. На ней был изображенпокрытый причудливыми татуировками негр. В победно поднятой руке он держалкопье, а ногой наступал на тушу огромного буйвола, распростертую на земле.На обратной стороне открытки я прочел: "Здравствуй, старина! У нас здесьжара адская. Недавно побывал в саванне и видел, как охотятся настоящиемасаи. Жутко интересно. Их вождь подарил мне свое копье. Замечательныймужик. Настоящий Геркулес и к тому же умница. На открытке, конечно, не он --это реклама, -- но все же что-то похожее есть. Как дела? Успехи? Скороприеду в отпуск -- обязательно повидаемся. Привет маме. Пиши. Папа". -- А это, надо полагать, и есть то самое копье, которое подарил вождь?-- с сарказмом произнесла мама, выслушав меня. Это было действительно копье. Длинное, с толстым тяжелым древком,покрытым узорчатой резьбой, и узким железным наконечником. Я взял его вправую руку и поднял над головой. Я едва расслышал ее слова. Тяжесть копья сладкой усталостью застыла вплече, острый, гладко отполированный наконечник покачивался в воздухе, таямощь смертоносного удара. Сжимая пальцами шершавое древко, я увиделвыгоревшую саванну под расплывшимся шаром солнца. Черные узкобедрые фигурывоинов утопали по пояс в желтой траве, в густом кустарнике над высохшимруслом реки притаился леопард, высоко в небе, раскинув крестом крылья, повисгриф. Все замерло. Ни малейшее движение, ни единый звук не нарушали гармониюэтого видения. И только вздох, вдруг вырвавшийся из глубины трав, мелькнултихим шелестом в раскаленном воздухе и угас. -- Да, он всегда любил такие игрушки, -- донесся до меня голос мамы. --Они будили его воображение... Гриф дрогнул и скользнул вниз. Блеснули наконечники копий в рукахвоинов, и яростный рык разбил утомленную тишину. Пятнистое тело вознеслосьнад саванной, коснувшись лапами расплавленного обода солнца, и... И вследующее мгновение я с силой метнул копье. Узкое лезвие наполовину вошло в полированную дверцу шкафа, и копьепротяжно заныло, покачивая древком в воздухе. -- Ты что? -- крикнула мама, бросившись ко мне. -- Ты что делаешь? И осеклась. Я закрыл лицо руками и сел на стул. Меня била дрожь. Мамаобняла меня за плечи и прижала к себе. -- Ну что ты, Ванечка? -- заговорила она. -- Успокойся, милый мой. Ну,что с тобой? Это я во всем виновата... Я... Прости меня... -- Нет, нет, -- бормотал я в ответ. -- Это я сам... Сам... Прости меня,мама... До конца недели я не виделся с Катей. Несколько раз мы с нейразговаривали по телефону, но в беседах этих, носивших самый будничныйхарактер, ни я, ни она ни словом не обмолвились о моем обещании объяснитьсяс ее родителями. Между тем я помнил и постоянно думал о нем. В субботу после обеда я, тщательно одетый, вышел из дома. По дороге язаехал в цветочный магазин и, завладев большим букетом алых гвоздик,отправился к профессору Кузнецову. Дверь мне открыла Катя. Но за ее спиной я увидел всю семью Кузнецовыхво главе с Семеном Петровичем. Одеты они были по-праздничному, на лицахсияли улыбки. Казалось, будто они только и делали весь день, что ждали меня.Я, совсем не готовый к такому торжественному приему, стушевался. -- Ну, наконец-то... -- двинулся ко мне, раскрыв объятия, профессор ивнезапно остановился. Лицо его вытянулось, улыбка сбежала прочь. -- Что за черт! -- воскликнул он, всматриваясь в меня. -- Иван?! Егосупруга и мать переглянулись. Катя, словно судья на ринге, поспешноотступила в сторону. Собравшись с духом, я выбросил вперед правую руку, вкоторой держал букет цветов, и выпалил: -- Уважаемые Семен Петрович, Мария Викторовна, Агнесса Ивановна и ты,Катя, я прошу вас извинить меня за тот случай, когда... когда... -- Язапнулся, не находя нужных слов, и вместо продолжения энергично встряхнулцветами под носом профессора. Семен Петрович, часто заморгав, перевел взгляд на букет, потомпосмотрел на своих домочадцев, не менее его озадаченных моим появлением, ивдруг громко расхохотался. Он взял цветы, передал их супруге, затем схватилменя под локоть и буквально втащил в прихожую. -- Ну, здравствуй, герой! -- сказал он. -- Вот уж не ждали!.. Что ж,раз пришел, раздевайся, проходи, гостем будешь. -- Он опять засмеялся идобавил: -- Кто старое помянет, тому глаз вон. Катя, -- обратился он кдочери, -- вот и для тебя кавалер нашелся. Мария Викторовна с улыбкой протянула мне руку. -- Проходите, Ваня, -- сказала она с симпатией. -- У нас сегоднягости... -- Вы, как всегда, вовремя, -- прервала ее Агнесса Ивановна, но,несмотря на некоторую язвительность своего приветствия, тоже подала мнеузкую сухую ладошку. Я, окончательно потерявшись, пытался возражать, ссылаясь на отсутствиевремени, но профессор был неумолим и не желал слушать никаких возражений. Катя провела меня в гостиную. Там, вдоль одной из стен, стоял накрытыйбелой кружевной скатертью стол с закусками и напитками. -- У нас а ля фуршет, -- сказала Катя, когда мы присели на диван. --Хочешь чего-нибудь? -- Спасибо, я обедал недавно. -- А яблоко? -- Яблоко давай... Катя подошла к столу, выбрала в хрустальной вазе с фруктами большоекрасное яблоко и принесла его мне. -- Я не ожидала, что ты придешь, -- сказала она. -- Ты бы могпозвонить... -- Я хотел, но потом решил, что лучше так... Сразу покончить с этимделом, и точка. -- В общем, правильно, -- согласилась Катя. -- Очень удачно всеполучилось. В дверь позвонили. Из прихожей донеслись оживленные голоса и смех.Появились гости. Солидные, хорошо одетые люди с улыбками здоровались схозяевами, подходили к столу, накладывали в тарелки закуску. Дамырасполагались в удобных мягких креслах; мужчины, образовав группки,беседовали друг с другом. Семен Петрович суетился меж них, разливая напитки.Мария Викторовна занималась с женской частью общества. Агнесса Ивановнавосседала в гордом одиночестве, время от времени величественно киваяголовой, как бы одобряя и подбадривая гостей. Прозвучали тосты. Сперваобщие: "За встречу" и "За дам". Потом частные: "За оплот науки -- СеменаПетровича!", "За создательницу этого прекрасного стола -- Марию Викторовну!"и так далее. Мы с Катей сидели тихо, как мышки. К нам иногда обращались свопросами. Мы отвечали на них. Как мы учимся? Хорошо. Сложная в МГУпрограмма? Сложная. Почему мы не кушаем? Мы кушаем. Все шло своим чередом и не предвещало никаких осложнений. Кто-топредложил тост: "За Катю!" Гости с готовностью сдвинули бокалы, но СеменПетрович остановил их. -- Минуточку, -- сказал он, подойдя к нам. -- Мне хотелось бы, чтобэтот тост прозвучал так: "За Катю... и за Ивана!" -- Движением руки онподнял меня с места и представил гостям: -- Вот Иван, самый большой оригинализ всех друзей моей дочери, с кем мне доводилось общаться... Неожиданно попав в центр внимания, я был сильно смущен и, кажется,покраснел. Гости заулыбались, с любопытством оглядывая меня, словно ожидая,что я немедленно докажу справедливость слов профессора, а одна интереснаядама спросила: -- Что же, это тот самый молодой человек, о котором вы недавно таксмешно рассказывали? -- Он, он самый, -- весело ответил Семен Петрович и продолжал,обращаясь уже ко всему обществу: -- Недавно, например, он объявил мне, чтосочиняет стихи, и в качестве доказательства преподнес несколько строк изПушкина. А я, представьте, купился на этот фокус, как первоклассник. Он хлопнул меня по плечу и захохотал. Гости тоже засмеялись, аинтересная дама сказала: -- Да, молодежь нынче любопытная. -- Вот именно, именно, -- подхватил Семен Петрович. -- Любопытнейшая унас молодежь. С ней надо говорить, надо общаться! -- Да уж, ты много общаешься! -- засмеялась Мария Викторовна. -- Толькои знаешь, что работа, работа, работа. -- Каюсь, каюсь! -- Семен Петрович поднял руки вверх, как будтособирался сдаваться в плен, и, озорно подмигнув мне, добавил: -- Поэтому ипопал впросак! -- Это действительно так, -- вздохнула интересная дама. -- Наступаетдень, когда нам становится трудно понимать своих детей. Вот скажите мне,Ваня, -- повернулась она ко мне. -- У меня дочь целыми днями слушает этогопевца греческого... Как его? Денис Рус, что ли?.. -- Демис Руссос, -- поправил ее коренастый мужчине со сладким, каксироп, выражением лица. -- Да, да, Демис Руссос, -- сказала интересная дама. -- Так вот, яспрашиваю ее: "Настя, ну что ты одно и то же слушаешь? У тебя так многодругих пластинок". А она говорит: "Демис Руссос положительно влияет наженские гормоны". Представляете? -- Ха-ха-ха! -- захохотал коренастый мужчина. -- Сколько же лет вашейдочери? -- Пятнадцать. -- Ха-ха! Пятнадцать! Молодец! -- веселился коренастый. -- Вам смешно, -- обиженно продолжала дама. -- Но что же это такое?!Ведь у нас роскошная библиотека, много редких и ценных книг. Читай наздоровье! Но она ничегошеньки не хочет.. Придет из школы, кое-как урокисделает, включит своего Руссоса и слушает до вечера. -- Это у них называется "балдеет", -- радостно объяснил коренастый. -- А я так думаю, -- заявил подтянутый, худощавый мужчина. -- И вы,Семен Петрович, и вы, Анна Васильевна, -- он кивнул интересной даме, -- всеусложняете. По-моему, все дело в избалованности. Нынешние молодые люди живутслишком легко, без трудностей. Это банально, но факт. Меня, к примеру, отецпорол до семнадцати лет. Крепко порол, и что же? Я его только уважал за это.Жили мы в маленьком провинциальном городе, семья была большая, и сюсюкать снами родителям было некогда. И ничего, выросли, все в люди вышли и к отцу сматерью, теперь покойным, всегда относились с любовью и почтением. И он залпом выпил рюмку коньяку, которую в продолжение всей тирадыдержал в руке. -- Ну, с этим можно поспорить, -- вмешалась пожилая дама. -- Молодежьразная бывает... -- А-а, все одно, -- махнул рукой подтянутый, который успел ужехлопнуть вторую рюмку. -- Конечно, есть разные группы и категории молодыхлюдей. Но я вот наблюдаю своего сына. Он у меня спортсмен и вообще хорошийпарень. Сын есть сын, и плохого о нем я никогда не скажу. Но любит,понимаете, пить молоко из банки. Знаете, такие желтые банки сконцентрированным молоком. У них на этикетке еще корова изображена... Я ему,значит, говорю: "Зачем ты пьешь молоко неразбавленным? Оно ведь жирное. Егоразбавлять надо". А он в ответ: "Люблю такое, неразбавленное". Любит,понимаете, он... -- О-о, это старая песня, -- засмеялась Мария Викторовна. --Получается, если нам было тяжело, то пусть и им будет так же? Глупо! -- Наверное, глупо, -- согласился подтянутый, наливая себе третьюрюмку. Он хотел еще что-то сказать, но замешкался, выбирая на столе закупку,а в это время в беседу вступила Агнесса Ивановна, до того молча сидевшая вкресле и глазевшая по сторонам, как в зоопарке. -- У нас прекрасная молодежь! -- объявила она, -- Да, прекрасная! Есть,конечно, некоторые типы... -- добавила она, презрительно взглянув в моюсторону. -- Стиляги! Но это -- исключение, подтверждающее правило. Аосновная масса молодежи у нас превосходная и, можно сказать, героическая. Якаждый день смотрю телевизор и, поверьте, очень хорошо знаю нашу молодежь. Агнесса Ивановна гордо вскинула голову и обвела всех грозным взглядом,как бы предлагая с ней поспорить. Но спорить с ней никто не стал, а СеменПетрович согласно закивал и бодро сказал. -- Все верно. Это безусловно. Но проблемы, конечно же, есть. Бояться ихне надо, а надо о них говорить и решать. Гости единодушно выразили согласие с выводами Семена Петровича, и,таким образом, казалось, что тема разговора вполне исчерпана, однакоподтянутый мужчина, сливая в рюмку остатки коньяка, проговорил словно самсебе, но достаточно громко: -- А молоко-то он все равно пьет из банки. Хоть кол на голове теши! Все с беспокойством переглянулись, чувствуя, что правила игры нарушеныи вечер готов выйти из-под контроля. Анна Васильевна неестественнорассмеялась и, стараясь разрядить обстановку, спросила в шутливом тоне: -- Ну что вы, Олег Николаевич, так расстраиваетесь? Далось вам этомолоко! -- Да, далось, далось! -- уже не сдерживаюсь, воскликнул ОлегНиколаевич. -- Здоровый, как бык! Кулаки -- по пуду каждый, бицепсы -- сполметра. Дзюдо занимается... Сделает дырку в банке и сосет, сосет себемолоко. А кругом хоть потоп! Когда говоришь с ним, молчит. Ни да, ни нет --ничего! Выслушает, промолчит и новую банку протыкает!.. -- Олег Николаевичоткрыл другую бутылку коньяка. -- Учится -- абы как! Работать не желает!Может быть, чемпионом по этому своему дзюдо хочет стать?! Тоже не хочет! Яспрашиваю: "Зачем же тебе эти твои бицепсы, трицепсы, двуглавые мышцы?Зачем? Что ты хочешь сделать ими?" И знаете, что он сделал? Взял в рукубанку и раздавил ее. В лепешку! И говорит: "Ты так не можешь". И все. Я васспрашиваю теперь: что это такое? Олег Николаевич обвел общество вопросительным взглядом. Семен Петровичподошел к нему и дружески взял под локоть. -- Успокойся, Олег, -- проговорил он. -- Я думаю, ты преувеличиваешь. Яже знаю твоего сына, отличный парень. Ты слишком строг к нему. -- Брось ты, Семен! -- махнул рукой Олег Николаевич. -- Я хочу одного-- мне надо знать, что он хочет. Я хочу знать, кого я вырастил. Я на этоимею право. Пусть он скажет мне: "Ты старый выживший из ума осел. Ты прожилнеправильную жизнь. Я буду жить по-другому". Пусть так скажет -- я пойму.Пусть совсем уходит из дома. Но он молчит! Пользуется всем и молчит!.. Это возрастное, -- сказала пожилая дама. -- Мы с мужем тоже пережилинечто подобное. Знаете, этот момент возмужания у мальчиков, я даже не имею ввиду физиологические аспекты, протекает очень болезненно. Наш сын тоже былзамкнутым и нелюдимым. А теперь окончил институт, поступил в аспирантуру.Стал активен, деловит, и сейчас его направили на шестимесячную стажировку вИталию, откуда он пишет нам трогательные и нежные письма. В тоне пожилой дамы прозвучало нескрываемое чувство гордости ипревосходства. Олег Николаевич даже как-то сник после ее слов, а СеменПетрович, почуяв возможность переменить тему вечера, провозгласил тост: "Замолодежь". Все с удовольствием выпили по этому поводу, и Олег Николаевичтоже выпил и слегка пошатнулся. Мария Викторовна пригласила его присесть, ноон отказался. А Семен Петрович между тем объявил: -- Товарищи, я надеюсь, вы простите мой отцовский эгоизм, если я сейчаспопрошу свою дочь что-нибудь спеть для нас? -- Прекрасно, -- томно проговорила Анна Васильевна. -- Па-апросим, -- вкрадчиво захлопал в ладоши коренастый. -- Отлично, -- решил Семен Петрович и повернулся к Кате. -- Катюша,давай-ка "Соловья" алябьевского... Она, знаете ли, прекрасно поет "Соловья"!-- пояснил он, не замечая угрюмого взгляда, которым наградила его Катя. В этот момент Олег Николаевич оттолкнулся плечами от стены,прислонившись к которой он стоял, нетвердой походкой пересек комнату иостановился передо мной. -- Вот вы, молодой человек, можете мне сказать, что вы хотите? О чемвы, так сказать, мечтаете? -- громко спросил он. Я, не ожидавший такого поворота, растерялся. -- Что такое? Что такое? -- мигом подскочил к нам Семен Петрович. Онбыл явно раздосадован. -- Перестань, Олег. -- Но почему, Семен? -- удивился Олег Николаевич. -- Я просто хотелузнать, о чем мечтает этот молодой человек. В конце концов, если он незахочет ответить, это его право. -- Это уже становится забавным, -- проговорила пожилая дама. -- У нассегодня просто какой-то социологический вечер получается. -- Ты задал безусловно важный и интересный вопрос, Олег, -- сказалСемен Петрович. -- Однако он требует гораздо более серьезной обстановки.Поэтому я предлагаю отложить его сейчас... -- Действительно не стоит, Олег, -- пробормотал коренастый мужчина. --Пусть лучше Катя споет "Соловья". -- Я хочу сказать, -- вдруг громко произнесла Катя. Все замолчали ивзглянули на нее. Катя поднялась с дивана, нервно теребя пальцами пояссвоего платья. -- Я хочу сказать, о чем я мечтаю, -- твердо повторила она. -- Не надо, Катюша, -- попыталась остановить дочь Мария Викторовна. НоКатя не обратила никакого внимания на ее слова. -- Я мечтаю быть очень красивой, чтобы нравиться всем мужчинам и чтобысамой всех презирать!.. -- сказала она, Наступила тишина. Все опустили лица, на которых застыли натянутыеулыбки. -- И еще я хочу, -- продолжала Катя, -- ехать, в красивой спортивноймашине, и чтобы на мне был длинный алый шарф, а на сиденье рядом --магнитофон и маленькая белая собачка... -- Она запнулась и добавила: -- Эточестно... Все молчали, и Катя опять села на диван. На щеках у нее выступиликрасные пятна, но глаза были спокойные. Тишина в комнате становиласьугнетающей. Об этом поведали звуки, которые обычно никто не замечает:тиканье часов, скрип паркета. -- Ну что ты, Катенька? -- промямлил Семен Петрович. -- Я предполагаю, что моя дочь мечтает примерно о том же, -- ссостраданием в голосе проговорила Анна Васильевна. -- Все это ерунда! -- убежденно сказал коренастый. -- Дух противоречия.Не более. Я ничего другого не ждал. Олег Николаевич налил себе очередного коньяку и разумеется, выпил его.Остальные гости впали в состояние меланхолической грусти. Лица их сделалисьскорбными, будто Они сидели у постели тяжело больного человека. Тогда Катя вдруг встала и решительно направилась к роялю. -- Я, пожалуй, действительно сыграю, -- объявила она, усаживаясь передним. -- А то сидим, как на похоронах. -- Ты хочешь сыграть? -- вяло сказал Семен. Петрович и обвел взглядомвсю компанию. -- Разумеется. Ты же говорил... Значит, "Соловья"? -- спросила Катя исама же ответила: -- Ну, конечно, "Соловья"! Она мягко коснулась пальцами клавишей и заиграла вступление. Я взглянулпо сторонам и с изумлением обнаружил, что все слушают ее с каким-то, я бысказал, нервическим, остервенением. Тревога, ожидание чего-то, чтонепременно должно грянуть, взорваться, перевернуть все разом вверх дном,застыли на лицах. Наверное, в былые времена у солдат перед атакой были такиеже напряженные и азартные лица. Катя закончила вступление и запела тоненьким голосом: -- Соловей мой, соловей, Ты мой чертов Бармалей!.. Никто ничего сперва не понял, но Катя повторила: -- Соловей мой, соловей! Чтоб ты сдохнул, Бармалей! -- Что? -- растерянно пробормотала Мария Викторовна. Катя перестала играть и повернулась к нам лицом. Она оглядела всехспокойно, деловито, будто ученый, проверяющий результат эксперимента, исказала: -- Я этого "Соловья" с пяти лет играю и пою. Как к нам гости -- так тути я со своим "Соловьем"! Меня уже тошнит от него, ей-богу... Я, если бы онмне попался, этот "Соловей", его на медленном огне изжарила бы!.. Как высчитаете, ребята? Она опять обвела взглядом гостей. Но оторопевшие "ребята" были какпосле апоплексического удара. Никто из них не смог вымолвить ни слова. -- Ну, ладно, -- покровительственно улыбнулась Катя. -- Сейчас я васнемножко развеселю. Сейчас я вам мою любимую сбацаю... -- Она лихокрутанулась на своем стульчике и заиграла мотив, который я тут же узнал.Слова были тоже знакомые. -- Жил на свете козел. Не удав, не осел, Настоящий козел, С седойбородой... Ме-ме-е!.. -- спела Катя и еще даже присвистнула. Я не выдержал и прыснул. На меня посмотрели, как на идиота. А Катяпродолжала: -- Старый кретин Любил свэ-э-эжайшую морковку! Ра-ра-ра!.. -- Да ты что делаешь, Екатерина?! -- вдруг рявкнул Семен Петрович. --Прекрати немедленно! Тут все общество разом вышло из оцепенения. Олег Николаевич громкорасхохотался, в результате чего опрокинул себе на брюки тарелку с салатом."Черт!" -- выругался он. Глаза Марии Викторовны наполнились слезами, и оназакрыла лицо ладонями. Агнесса Ивановна выставила тощую руку и закричала,указывая пальцем на меня: -- Это все он виноват! Его влияние! Я предупреждала!.. Предупреждала!.. Катя же в ответ что было сил ударила по клавишам и затянула не своимголосом: -- Бе-е! Хряп-хряп! Бе-е! Семен Петрович с прытью, неожиданной для его внушительной фигуры,подскочил к роялю, сбросил Катины руки с клавиатуры и с шумом захлопнулкрышку. Катя уронила голову на грудь, тихо всхлипнула и вдруг стремительновыбежала из комнаты. Секунду я сомневался, а потом кинулся следом. Я догнал Катю только на улице. Она вбежала на бульвар, села на скамейкуи заплакала. Я набросил на ее плечи свою куртку и присел рядом. Катя никакне ответила на мой жест и продолжала всхлипывать. Так мы просидели долго. Я слушал бормотание ветра в голых кронах деревьев, шум автомобилей,мелькавших за низкой чугунной оградой, невнятные голоса редких прохожих.Вечер выдался сырой и холодный. Он забрался мне под свитер, потом подрубашку, коснулся кожи и отпрянул, словно не верил своей удаче, потомкоснулся смелей, крепко обхватил тело длинными мокрыми пальцами и дерзкополез внутрь, к самому сердцу, которое качало и качало кровь, гнало ее поартериям и венам. Я прислушался к его равномерным ударам и, положив палец назапястье, подсчитал пульс. Получилось -- семьдесят. Я прикинул, сколько этобудет в час и в сутки. Потом -- в год. Полученное число помножил еще насемьдесят. Катя уже не плакала и сидела, устремив неподвижный взгляд в землю.Наконец она повернулась ко мне. Было уже совсем темно. Свет уличного фонаряобвел темными кругами ее глаза и спрятал в густой тени половину лица. -- Замерз? -- спросила она. -- Да нет, ничего, -- бодро ответил я. -- Прости меня. Возьми... -- Она начала стаскивать с плеч мою куртку,но я остановил ее. -- Не надо, мне не холодно, -- сказал я. -- Знаешь, пока мы сиделиздесь, я сосчитал, сколько ударов совершает человеческое сердце в течениевсей жизни. -- Ну и сколько же? -- равнодушно спросила Катя. -- Много. При пульсе семьдесят ударов в минуту и, если принятьпродолжительность жизни в семьдесят лет, получается 2 575 440 000 ударов. -- Пульс не бывает постоянным, -- сказала Катя. • -- Это же всреднем. -- В среднем -- много. -- Порядочно, -- согласился я. -- 4200 ударов в час, 100 800 -- всутки... Короче, миллионов по шестьсот мы с тобой уже отстучали... -- Что же мне делать теперь? -- спросила Катя. -- Не знаю, -- ответил я. -- Я не могу идти домой, -- сказала Катя. -- Что же ты, так и будешь жить на этой лавке? -- Да, -- согласилась Катя. -- Так и буду. Я увидел профессора Кузнецова. В густой тени деревьев, словно надеясь,что его не заметят, он шел медленно и осторожно. Когда Семен Петровичостановился в двух шагах от нас, я встал. Катя осталась сидеть, сжавшись вкомок, стараясь не смотреть на отца. Неловкость ситуации была очевидна.Семен Петрович снял с ее плеч куртку и накинул на них пальто, которое принесс собой. Куртку он вернул мне: "Спасибо". Потом присел на краешек скамейки идостал из кармана сигареты. Заметив, что я все еще стою, кивнул: "Садись,Иван". И, распечатав пачку "Явы", предложил мне сигарету. Мы закурили, нопосле первой же затяжки Семен Петрович отчаянно закашлялся и, скомкавсигарету, отбросив ее в сторону, проговорил извиняющимся тоном: -- Не получается. Я ведь не курил никогда... Так, побаловаться решил... Катя сидела неподвижно, втянув голову в плечи. Семен Петровичоткашлялся в кулак и деликатно провел ладонью по ее волосам. -- Ничего, Катюша, -- сказал он тихо. -- Ничего. -- Он привлек ее ксебе, и Катя уткнулась лицом ему в грудь. -- Гости разошлись. Надо идтидомой. -- Я не могу, папа, -- глухим голосом произнесла Катя. -- Не могу. Мнетак плохо... Если бы ты знал... -- Я понимаю, понимаю, -- сказал Семен Петрович. -- Видишь, какая она-- наша жизнь? Не знаешь, с какого конца ударит... -- Он вздохнул и добавил:-- Все равно ведь никуда не спрячешься... -- Как мне быть теперь, папа? Как быть? -- Ничего, все пройдет, Катюша... Пойдем домой... Поздно уже... Они встали. Семен Петрович подал мне руку и сказал: -- До свиданья, Иван. Мы пойдем теперь... Но ты не пропадай!Обязательно звони. -- Обязательно позвоню, -- обещал я, отвечая на рукопожатие. Семен Петрович дружески похлопал меня по плечу. -- Эх вы, молодые, зеленые! -- отечески произнес он. -- Ничего,перемелется -- мука будет. -- Конечно, будет, -- согласился я. Семен Петрович улыбнулся и потянул Катю за рукав. -- Пойдем, Катюша. Катя исподлобья взглянула на меня. Не знаю почему, но в тот момент явдруг ясно понял, что мы никогда больше не увидимся с ней. Я понял также,что и она думает об этом. -- До свиданья, Катя. -- До свиданья, Иван. Я смотрел им вслед. До тех пор, пока их фигуры не растворились в темнойглубине бульвара. Был двенадцатый час ночи. Сергей Степанович Воробьев нисколько не удивился моему позднему визиту.Напротив. С укором в голосе он проговорил: -- А я уже думал, что ты не придешь. Что ж ты? -- Я не мог. Занят был, -- ответил я. -- Ладно... Ты как раз вовремя... -- сказал Воробьев. Последовав за ним, я вошел в знакомую комнату, и свет не скрытойабажуром лампы ослепил меня после темного коридора. Сергей Степанович мигомвыключил ее и, пройдя к окну, отворил его настежь. Холодный свежий воздух,словно вода в пробоину тонущего корабля, потоком ворвался в комнату.Озадаченный происходящим, я хотел было спросить, что все это значит, ноВоробьев, будто догадавшись, приложил палец к губам и поманил меня к окну. Яподошел. -- Смотри -- ровно в полночь... Вон то окно -- напротив, -- шепотомпроизнес он, указывая в сторону противоположного дома. Я взглянул на часы -- до полуночи оставалось не более двух минут. Улицапод нами казалась бездонным ущельем. Редкие фонари плыли над мостовой.Где-то шумели моторами автомобили. Мне стало не по себе. Я почувствовал, какбешено забилось в груди сердце, и подумал, что сегодня оно перевыполнит своюнорму ударов. Но в то же мгновение, забыв обо всем на свете, я увидел, какзасветилось окно напротив. -- Вот, смотри, -- схватил меня за руку Сергей Степанович и, сейчас жебросив ее, припал животом к подоконнику. Свет был неяркий, бледно-зеленый. Как в море на небольшой глубине или ваквариуме. Мне даже почудилось, что сейчас откуда-нибудь сбоку, из-за стены,выплывут золотые рыбки с черными хвостами. Но рыбки не выплыли. Вместо нихпоявилась женщина в голубом платье с гусиным пером в правой руке. Онапоказалась мне хрупкой и прекрасной, как фарфоровая статуэтка. Не спешапрошла она по комнате и присела к столу у окна, так что лицо ее теперь былообращено к нам. На столе лежали листы бумаги, и, обмакнув перо в невидимуючернильницу, она записала что-то "на одном из них. Потом, отставив руку спером в сторону, женщина подняла лицо и задумалась. Ее волосы рассыпались поплечам, и, хотя увидеть ее глаза на таком расстоянии казалось невозможным,мне почудилось, что они направлены прямо на нас. -- Какая красивая! -- непроизвольно вырвалось у меня. -- Инопланетянка, -- лаконично и уверенно пояснил Сергей Степанович. -- Как -- инопланетянка? -- удивился я. -- Ну, как, как? Как бывает? Очень просто. -- Что же она здесь делает? -- настаивал я. -- Ничего не делает, -- проговорил Воробьев, не отрывая глаз отнезнакомки, и продолжал: -- Их корабль потерпел крушение. Все члены экипажапогибли. Только она спаслась. Приняв образ земной женщины, оназагипнотизировала начальника паспортного стола и, получив московскуюпрописку, поселилась в этой квартире. Каждый вечер, ровно в полночь,пытается выйти на связь со своими, чтобы они прилетели и увезли ее отсюда кчертовой бабушке. Да, видать, что-то у них там не срабатывает. Я, прямо скажем, сильно усомнился в версии Сергея Степановича. Но онизложил ее столь решительным тоном, что я не отважился ему возражать.Правда, я все же обронил неуверенную фразу: -- Кажется, рассказ такой был. Фантастический... Но на это СергейСтепанович ответил: -- Жизнь неизмеримо мудрее и неожиданней любой фантастики! -- И онхотел еще что-то добавить, но тут его прервал хриплый голос из соседнегоокна: -- Чего ты там плетешь, Степанович?! Какая инопланетянка?! Начальникапаспортного стола загипнотизировала!!! Поди загипнотизируй, его! Тебя такзагипнотизирует! Трехнутая она -- вот кто! Ино-о-опланетянка!!! Смех! Воробьев даже опешил на мгновение, а потом закричал: -- Синицын? Ты? Тычего? Ты куда смотришь?! -- Туда же, куда и ты, -- рассудительно ответил Синицын. -- Я уже сполгода это оконце караулю. Все жду -- может, она свет позабудет выключить,когда раздеваться начнет. Баба уж больно хороша! -- Как не стыдно! -- вдруг заверещал тонкий женский голосок из окнасправа. -- Как не стыдно такое говорить! Как вас земля только носит! Уженщины несчастье: несколько лет назад погиб любимый человек -- полярныйлетчик, -- спасая пропавшую экспедицию, пожертвовал собой ради других. У нееосталось подвенечное платье, которое она надевает каждую полночь и пишет емуписьма... А вы такое говорите! -- Вот те на! -- воскликнул Сергей Степанович и высунулся так, что чутьне вывалился из окна. Но в ответ откуда-то уже совсем издалека мужской голос решительнообъявил, что все это чепуха, что женщина поэтесса и пишет в полночь гусинымпером для вдохновения. -- Это Белла Ахмадулина! -- безапелляционно заявили откуда-то снизу. -- Здрасте, я ваша тетя! -- возмутились наверху. -- Ахмадулина совсем вдругом районе живет. У нее семикомнатная квартира и дача в Крыму. -- А вы-то откуда знаете? -- не отступался нижний. -- От верблюда, -- заявил верхний, и там послышался смех, видимо,домочадцев, которым пришелся по душе удачный ответ их сожителя. -- Что, в одной клетке с ним сидели? -- не растерялся его оппонент, инастала очередь нижнего этажа рукоплескать остроумию своего представителя. Я посмотрел на Сергея Степановича. Он стоял, в задумчивостиоблокотившись на подоконник, прислушиваясь к голосам соседей. Мнепоказалось, что он обескуражен их полемикой, и, пытаясь приободрить его, ясказал: -- Вообще-то она очень похожа на инопланетянку... -- Несомненно, -- спокойно произнес Воробьев. -- А они дураки! Ничегоне понимают. Женщина в голубом сидела в той же позе и была, конечно, так прекрасна,что просто захватывало дух. Потом я шел домой. Общественный транспорт уже не работал, а на такси уменя не было денег. Я шел, насвистывая от скуки какую-то дурацкую мелодию, исмотрел по сторонам. И видел темные силуэты деревьев с голыми изломаннымиветвями, блестящий асфальт, в котором отражались уличные фонари, дома,громоздившиеся вокруг, как египетские пирамиды. Над всем этим было небо.Ветер, родившийся утром над Ледовитым океаном, промчался над Швецией иНорвегией, миновал Ленинград, завернул по пути в Вологду, заставив еежителей понахлобучивать на головы шапки и к вечеру объявился в Москве. Онпрогнал с ее небосвода тучи, весь день висевшие над городом, и сам скончалсяот этого последнего усилия. Над Москвой засветились звезды. Я их видел собственными глазами. Яркие белые точки, они рассыпались вчерной бездне, как будто кто-то неосторожно порвал нить с бусами. Теперь ихуже не собрать, не нанизать на крепкую суровую нить, не надеть на шеюлюбимой девушке. Так и будут они вечно висеть над моей головой. Каждая из них какодинокий глаз тайфуна в штормовом океане. Мне стало грустно. Я вдругпредставил себя стариком. Этаким согбенным седым стариканом с мутнымслезящимся взглядом. Я сижу в зимнем лесу, опершись подбородком о шершавуюручку древней клюки, и снег лохматыми мокрыми хлопьями падает мне на лысину.Кругом темно и безлюдно. Я вспоминаю все, что было и собственная жизнькажется мне хрустом сломанной ветки. Я вспоминаю сегодняшний вечер, идевушку по имени Катя, и ее отца -- не помню, как звали, -- и интереснуюдаму, и мужчину, что жаловался на сына, который, пьет концентрированноемолоко неразбавленным. Их всех давно нет в живых: ни дамы, ни мужчины. НетВоробьева, нет Синицына... И женщина в голубом давно перестала выходить насвязь с инопланетной цивилизацией. И мамы нет... И отца... Остались звезды.И осталась еще дурацкая мелодия, которую я насвистывал в тот далекий осеннийвечер. Они все те же. И звезды и мелодия. Звезды -- там, наверху, амелодия?.. Вот она. И старик, задрав голову и обратив иссохшее лицо к небу, засвистелчто-то ужасно легкомысленное и до боли знакомое.