Экстра 3. С Новым годом, что-ли?

Комната тонула в предновогодней суете. Она была выбрана как место проведения Нового года, поэтому скромные украшения хозяев подверглись критике со стороны друзей и были безжалостно заменены. Повсюду валялась мишура, гирлянды, укатившиеся елочные игрушки и другая праздничная ерунда, от обилия у которой у Минхо дергался глаз, а Джисон радостно хлопал в ладоши. Аромат елки, мандаринов и корицы смешавались с ароматами друзей, создавая до абсурда странный, но домашний запах.

С кухни донеслось громкое ругательство, а потом оттуда высунулся Чанбин, сжимающий руку. На его лице была странная смесь боли и гнева.

— Кто включил духовку и не предупредил меня?! — заорал он.

Ответ на гневный призыв донесся откуда-то из комнаты Джисона, где орудовали сам Хан, Феликс и Чонин.— Это Сынмин!

— Неправда! — послышалось из прихожей. — Я только пришел!

Сынмин, припорошенный снегом и сжимающий в руках коробку с тортом и сетку мандаринов, обиженно уставился на своего омегу через проход. Чонин захихикал и скрылся из виду.

— Пришел! — в прихожую выбежал Чанбин, уже забывший об обоженной руке. Приняв угощение из рук друга и отставив то на полку, он приобнял его за плечо и хитро улыбнулся. — Я тебя вербую. Будешь помогать мне с готовкой. А то Феликс, бука такая, послал меня нахуй.

Сынмин застонал и стянул шапку.

— Ну почему я? Я не планировал больше готовить в этом году.

— Ты в любом случае будешь. Я, к сожалению, один не успею, и ты в итоге психанешь и пойдешь мне помогать. Все, я тебя жду.

И он снова убежал на кухню. Сынмин вздохнул и, сняв пальто, потащился следом.

— И почему это правда?

Он скрылся на кухне, и его место тут же заняли вошедшие Минхо и Хенджин, последний тащил в руках огромный пакет. Он попытался его спрятать, но безуспешно — Феликс, а за ним и Джисон тут же материализовались около них и попытались туда заглянуть. Альфа стукнул их по макушкам.

— Цыц. Это секрет.

Оба омеги надулись, но тут же расплылись в довольных улыбках, когда их парни утянули их в объятия. Минхо обнял Джисона за талию, прижимая к себе, и почувствовал, как тот расслабленно вздохнул, уткнувшись носом в его шею. Аромат бергамота и свежей древесины, альфа-запах Минхо, был для Джисона самым успокаивающим в мире.

— Ну что, готов к нашему личному сабантую позже? — тихо прошептал Минхо ему на ухо, и Джисон от неожиданности вздрогнул, почувствовав легкий укус в мочку.

Он отстранился, чтобы посмотреть в глаза альфе, полные хитрого, обещающего веселье блеска, и покраснел, кивнув. Минхо усмехнулся и нежно провел пальцем по его щеке, прежде чем отпустить.

Вскоре гостиная наполнилась смехом и шумом. Чан, как глава студсовета, прибыл последним, солидный и слегка отстраненный, но тепло поздоровавшийся со всеми. Он окинул взглядом царящий хаос — Чанбин и Сынмин, спорящие на кухне, Феликса, пытающегося стащить кусочек сыра с тарелки, и обнявшихся в углу дивана Минхо с Джисоном — и мудро решил не комментировать.

Ровно в девять, по настоянию Чанбина, который угрожал всем кухонным террором, если фильм не начнут вовремя, на большом телевизоре загорелись титры «Кошмара на улице Вязов». Свет погас, остались лишь мерцающие гирлянды и экран. Распределились так: Чанбин устроился в кресле, Сынмин и Чонин примостились на пуфе рядом, обнявшись. Феликс занял второй угол дивана, а Хенджин сел на пол, прислонившись к его ногам. Чан расположился на стуле чуть поодаль, сохраняя дистанцию, но с легкой улыбкой наблюдая за происходящим.

Минхо устроился в самом углу большого дивана и без лишних слов усадил Джисона к себе на колени, обвив руками его талию. Джисон пристроился поудобнее, чувствуя тепло и твердость тела альфы за спиной. Сначала все было невинно. Минхо просто держал его, изредка проводя большими пальцами по ребрам Джисона поверх тонкой ткани футболки.

Но по мере развития сюжета, когда на экране Фредди Крюгер начал свою кровавую охоту, руки Минхо стали двигаться иначе. Они скользнули под футболку Джисона, теплые ладони легли на его плоский живот. Джисон вздрогнул, но не протестовал, решив, что это просто ласка. Минхо наклонился вперед, якобы чтобы лучше видеть экран, и его губы коснулись шеи омеги, горячее дыхание заставило того сглотнуть.

Затем пальцы альфы медленно, почти неуловимо поползли вниз, к резинке спортивных штанов. Джисон замер, когда большой палец Минхо нашел ложбинку между его ног и начал легкое, ритмичное давление через ткань. Он попытался незаметно ерзнуть, чтобы сместить фокус, но Минхо только крепче прижал его к себе, тихо шикнув на ухо.

— Тихо, солнышко, смотрим кино, — его голос был низким, бархатным и абсолютно коварным.

Джисон чувствовал, как жар разливается по его телу, сосредотачиваясь внизу живота. Он был в замешательстве и возбуждении одновременно, пытаясь не издавать звуков и делая вид, что увлечен фильмом. Но когда Минхо, пользуясь темнотой и общим вниманием к экрану, ловко расстегнул одну пуговицу штанов и просунул руку внутрь, Джисон чуть не вскрикнул. Он закусил губу, глаза широко распахнулись, но не от страха перед Фредди. Минхо начал медленно, с убийственным терпением ласкать его, движения скрытые телом Джисона и одеялом, наброшенным им на колени.

Джисон был в ловушке — между ужасом на экране и сладостной пыткой, которую устраивал ему Минхо. Он откинул голову на плечо альфы, пытаясь скрыть учащенное дыхание. И тут он встретился взглядом с Хенджином.

Тот сидел, облокотившись на диван, и смотрел прямо на них. Не на экран. В темноте его глаза блестели пониманием и веселой иронией. Он поднял бровь, заметив панику во взгляде Джисона, а затем его губы растянулись в широкой, хитрой ухмылке. Он незаметно подмигнул Минхо, которого, видимо, видел в зеркальном отражении на темном экране телевизора. Хенджин не сказал ни слова, лишь покачал головой, дескать, «ах ты ж хитрый черт», и снова повернулся к экрану, но теперь его плечи слегка подрагивали от сдерживаемого смеха.

Джисон сгорал от стыда, но и от возбуждения тоже. Он был полностью во власти Минхо, который, казалось, получал двойное удовольствие — и от фильма, и от реакции своего омеги.

Фильм близился к кульминации, когда Сынмин, потягиваясь, обернулся, чтобы что-то сказать Чонину. Его взгляд скользнул по дивану, задержался на странно замершей фигуре Джисона и на тени движения под одеялом. Он прищурился. А потом громко и отчетливо произнес, перекрывая звуки кино:

— Минхо-я, ты там ему под одеялом счёт ведёшь, сколько раз Фредди появился? Или что-то более… творческое?

В гостиной на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только воплями с экрана. Потом раздался сдавленный хохот Феликса, который тут же получил легкий шлепок от Хенджина, но тот и сам давился смехом. Чанбин фыркнул, Чонин хихикнул, прикрыв рот рукой. Чан просто глубоко вздохнул и потер переносицу, как бы говоря «я этого не видел».

Джисон, пунцово-красный, попытался спрятать лицо в шее Минхо, который, в свою очередь, лишь спокойно убрал руку из штанов омеги, застегнул пуговицу и обнял его, как ни в чем не бывало.

— Сынмин, — голос Минхо прозвучал подчеркнуто вежливо, — если ты не хочешь, чтобы твой торт «случайно» оказался в мусорном ведре, советую сосредоточиться на кинематографе.

Все засмеялись, атмосфера снова стала легкой, но Джисон еще долго не мог прийти в себя, чувствуя, как бешено колотится его сердце и нарастающее, неудовлетворенное желание.

После финальных титров и обязательных шуток про кошмары, начался долгожданный обмен подарками. Разворачивались свитера, книги, наушники. Наконец, Хенджин вручил Феликсу небольшую коробку. Тот открыл её и ахнул: внутри лежали изящные серьги-кольца из белого золота, точно такие, на которые он как-то случайно указал в витрине месяцы назад.

— Хенджин! — Феликс бросился обнимать своего альфу, сияя.

Минхо наблюдал за ними с улыбкой, а затем взял со стола небольшую бархатную коробочку. Он повернулся к Джисону, который смотрел на него широко раскрытыми, полными ожидания глазами.

— Для моего единственного музыканта, — тихо сказал Минхо, открывая крышку.

На черном бархате сверкал изящный серебряный браслет. Джисон замер, рассматривая тонкую работу. Минхо вынул его и застегнул на запястье омеги, где тот идеально сел. Затем он повернул браслет, чтобы Джисон увидел гравировку на внутренней стороне: J.ONE.

Джисон смотрел на буквы, его брови сдвинулись в легком недоумении.

— J… это моя буква? — тихо спросил он, касаясь гравировки подушечкой пальца.

— Да, — кивнул Минхо, его взгляд был невероятно мягким и сосредоточенным только на нем. — J — это Джисон. А ONE… — он наклонился ближе, чтобы его слова услышал только он. — Это «единственный». Мой единственный. Навсегда.

Понимание озарило лицо Джисона, сменив недоумение на чистую, сияющую нежность. Его глаза заблестели. Он не сказал ничего, просто бросился обнимать Минхо, вжимаясь в него так крепко, как будто хотел раствориться. Минхо сжал его в объятиях, прижав губы к его виску.

Остальные делали вид, что не замечают этой трогательной сцены, улыбаясь друг другу. Чан посмотрел на часы и встал.

— Мне пора. С Новым годом, все. Не шумите слишком громко, — с напускной строгостью бросил он на прощание и вышел.

После его ухода атмосфера стала более расслабленной. Постепенно гости разбрелись: Чанбин, Сынмин и Чонин устроились в большой спальне Минхо, разместившись на матрасах и раскладушке, а Феликс и Хенджин завалились на диван в гостиной, натянув на себя плед.

Минхо же, взяв за руку Джисона, увел его в меньшую спальню, ту самую, что принадлежала омеге. Дверь тихо закрылась.

Их комната была тихим островком в море прошедшего праздника. Минхо прижал Джисона к двери, наконец-то давая волю тому желанию, что копилось весь вечер. Поцелуй был долгим, сладким и одновременно полным голода — голода, который они сдерживали слишком долго.

— Весь фильм я думал только о том, как ты будешь дрожать подо мной, — прошептал Минхо, срывая с Джисона футболку.

Он вел его к кровати, осыпая медленными, тщательными поцелуями каждый новый участок обнажаемой кожи, смакуя каждый вздох и каждый вздрагивающий мускул. Его прелюдия была искусной, долгой и утонченной, как стрельба из лука — его фирменное умение, только теперь примененное в ином искусстве. Он знал каждую уязвимую точку Джисона, каждое место, которое заставляло его стонать, и использовал это знание безжалостно и в то же время с бесконечной нежностью.

Джисон тонул в ощущениях, его разум уплывал, оставались только прикосновения Минхо, его запах, его голос, шепчущий хвалу и обещания на корейском. Когда они наконец слились воедино, это было похоже на долгожданное завершение симфонии, первый аккорд которой прозвучал еще в гостиной, под мерцание гирлянд и крики с телеэкрана.

За окном, в морозном воздухе, рассыпались огни фейерверков, возвещая о приходе нового года. Но здесь, в теплой комнате, переплетенные тела и души Минхо и Джисона отмечали свое собственное, личное начало. Начало года, где они были вместе. Где «J» всегда означало «единственный».