27-30

Я не люблю тайн. Другие ребята любят, а я не люблю. Даже не люблю книг с таинственным сюжетом: все равно в конце все раскрывается. И обычно сразу смотрю в последние страницы. Читать после этого становится неинтересно.Книги еще туда-сюда. А вот таскать в себе всякие тайны — терпеть не могу. Это придает человеку оттенок скрытности, неискренности. Например, я иду с Майкой по улице, мы с ней откровенно обо всем разговариваем, и вместе с тем я от нее что-то скрываю. Неудобно и не приятно. Тем более, что Майка комсорг. Скрывать от нее такое дело вообще неправильно.Когда я иду с Майкой по улице, улица другая, не такая, как обычно. Может быть, оттого, что мы с Майкой ходим по улице только в хорошую погоду, а в плохую сидим дома. Возможно, потому, что все смотрят на Майку, какая она красивая, а заодно смотрят на меня... Мы оказываемся в центре внимания, и я чувствую свою особенную ответственность: на улице хватает и нахалов и грубиянов, которым ничего не стоит толкнуть человека и даже не извиниться... Не знаю... Факт остается фактом. Когда я иду с Майкой, улица солнечнее, люди приветливее, все как-то веселее и смешнее. Тем более, что на улице мы играем в одну игру: разбираем всякие нелепые названия. Например, магазин: «Культтовары». Что это значит? Культурные товары? Выходит, в других магазинах товары некультурные? И могут ли товары, сами по себе, быть культурными или некультурными?.. Или вот еще: «Инпошив». Я всегда думал, что приставка «ин» от слова «инвалид» — артель инвалидов шьет платья. Оказывается, ничего подобного. Приставка «ин» от слова «индивидуальный». Довольно нелепо.Мы шли к Наталье Павловне, нас послал к ней главный инженер. Практика кончалась, и он просил ее зайти на автобазу «обсудить вопросы». Какие вопросы, он не сказал. Майка вызвалась передать его просьбу Наталье Павловне. Я вызвался проводить Майку.Наталья Павловна жила в конце нашей улицы, а наша улица одна из самых длинных в Москве, а может быть, и самая длинная. Специальный автобус ходит по ней из конца в конец, от станции метро до новой заставы.Как и мы, Наталья Павловна жила в новом доме. Но мы переехали сюда из разных районов Москвы, а Наталья Павловна жила здесь и раньше, в деревне, которая была на этом месте.И преподавала в школе, вместо которой теперь построена наша школа.Майке все это казалось очень значительным. То есть то, что нет больше деревни, где жила Наталья Павловна, нет ее дома, нет ее школы, а сама Наталья Павловна есть, живет здесь и по-прежнему преподает. Только живет в новом доме и преподает в новой школе.— Ничего уже нет, а человек остался. Согласись, в этом что-то есть, — говорила Майка.По правде сказать, ничего особенного я в этом не видел. Старые дома и старую школу снесли по плану. Вместо них построили новые. Ясно, что люди остались. Куда они могли деться? Но Майка в самых, казалось бы, незначительных вещах всегда находила глубокий смысл. А я не люблю философии — у меня от нее голова болит. А Майка пусть философствует, я ей не мешаю. Я промычал в ответ что-то одобрительное.— Представь, — продолжала Майка, — что через много-много лет этого не будет, — она обвела рукой улицу, — а будет что-то другое. Придут новые люди. И только мы сохранимся от тех далеких времен.Я удивился:— Что здесь может быть другое?— Я к примеру говорю. Допустим, новые дома.— Эти дома еще очень долго простоят, — возразил я.— Я понимаю... Но тем удивительнее жизнь Натальи Павловны, на глазах которой произошла такая разительная перемена.— При ней были деревянные дома, — сказал я, — не дома, а избы... Снести их ничего не стоило. А разве такие громадные каменные дома будут сносить?Майка сказала:— Меня интересует философская сторона вопроса.Я согласился, что с философской стороны это правильно. Но так как я не хотел больше философии, у меня от нее уже начинала болеть голова, я сказал:— Метро будут тянуть до Бурцева.Бурцево — в прошлом подмосковное село, а теперь большой промышленный город. Я читал в газете, что метро сначала дотянут до конца нашей улицы, а потом и до Бурцева. В результате Бурцево сольется с Москвой.— Это будет здорово! — сказала Майка.Мне нравилось, что Майка реагирует на все новое. Другие девчонки не реагируют, а она реагирует. Я тоже реагирую. Мне приятно, когда что-нибудь строят. Не знаю почему, но приятно. Новый дом, новый магазин, новая мостовая, деревья, новая станция метро, новая автобусная линия. В этом новом доме буду жить не я. Может быть, я ничего не куплю в этом новом магазине. Но то, что они новые, что раньше их не было, а теперь есть, доставляет мне удовольствие. И Майке тоже. А то, что она немного пофилософствует, ничему, в сущности, не мешает.Наталья Павловна сидела за столом и правила тетради. Она преподает литературу в вечерней школе рабочей молодежи.Майка бывала у Натальи Павловны и раньше. А я не бывал. Как-то не приходилось. Но я бывал дома у других учителей. И сейчас, у Натальи Павловны, я почувствовал то же самое, что чувствовал у них. Дома учитель выглядит совсем по-другому, похож не на учителя, а на самого обыкновенного человека. Даже как-то странно видеть его в домашней обстановке, в окружении таких будничных предметов: буфет, комод, большой стол посередине, гнутые стулья, старенький диван...Странно и немного грустно. Может быть, потому, что эти вещи такие же старенькие, как и сама Наталья Павловна. В наших домах жильцы, въезжая, стараются привозить новую мебель. А у Натальи Павловны вещи старые, старомодные, наверно, те самые, что были у нее раньше, когда здесь была деревня.Мы рассказали Наталье Павловне, какое горячее участие принимают все в восстановлении нашей машины. Наталья Павловна очень этому обрадовалась и стала угощать нас чаем. И, когда я пил чай с конфетами «Сливочная коровка», которые я люблю больше любых других, самых шоколадных конфет, все здесь показалось мне гораздо уютнее, чем в первую минуту. Все у Натальи Павловны было под рукой, никуда она не уходила. Нам с Майкой захотелось есть, и мы съели почти целую коробку овсяного печенья. Я его, между прочим, тоже очень люблю.— Сережа, что за заявление ты подал директору? — спросила Наталья Павловна.Я рассказал. Майка с удивлением смотрела на меня. Она ничего про это не знала. Ей понравилось, что я добивался справедливости.— Да, Зуев, — вздохнула Наталья Павловна, — он ведь у меня учился.Мы понимали, что Зуев когда-то был школьником, но представить себе это было очень трудно. Такой пожилой, небритый человек учился у той же Натальи Павловны, у которой теперь учимся мы.— У него погибла семья, — печально проговорила Наталья Павловна. — После войны. Подорвались в поле на немецкой мине. Два мальчика. Жена его тогда тяжело заболела и до сих пор в больнице.И потому, как Наталья Павловна сказала это, мы поняли, что жена Зуева находится в психиатрической больнице. Меня только удивляет, почему люди стесняются говорить об этом прямо. Ведь ничего позорного в этом нет.— Он очень хороший мастер, — сказал я.— Да, — подтвердила Наталья Павловна, — Сергей Сергеич уходит на пенсию, и на его место, по-видимому, пригласят Зуева.Сергей Сергеич заведовал школьными мастерскими. Я очень обрадовался тому, что Зуев будет работать в нашей школе. Самое главное — у него есть подход к ребятам.— Его рекомендовал директор автобазы, — сказала Наталья Павловна.После того, что Наталья Павловна рассказала о Зуеве, мне стало еще обиднее за него, и я заметил:— Сначала выговор объявляют, потом рекомендуют.Наталья Павловна сказала:— Игорь — вот кто меня беспокоит больше всего!Я вытаращил глаза: неужели Наталье Павловне все известно? Откуда?!— Ничего ему не дала практика, — грустно продолжала Наталья Павловна, — в цех надо было идти. Из всех работ на автобазе ему досталась именно та, которая ему не должна была достаться. Я проглядела. Но и класс виноват. Не работает коллектив с Игорем. Не воспитывает.Вот это здорово! Выходит, мы же виноваты! Плохо воспитывали... Попробуй воспитай его!Майка сказала:— Коллектив коллективом, а каждый тоже должен отвечать за себя.Они заговорили о воспитательной силе коллектива. Наталья Павловна приводила всякие примеры. Примеры сами по себе довольно убедительные. Но, как только я мысленно применял их к Игорю, они сразу становились неубедительными. Но я молчал. Если я заспорю об Игоре, то могу случайно проговориться и разгласить тайну. А ведь я обещал ее хранить.28Я бы, конечно, сохранил эту тайну, хотя и не люблю тайн. Но, когда мы возвращались от Натальи Павловны, Майка сама навела меня на этот разговор. Она сказала, что на автобазе мы узнали друг друга больше, чем в школе. И это, мол, доказывает, что по-настоящему характер человека раскрывается в столкновении с реальной жизнью.Это правильная мысль, но общая. В школе мы тоже хорошо знали друг друга. Просто на производстве характер каждого выявился с большей определенностью.— Взять того же Игоря, — сказал я, — разве мы не знали, какой он есть?— Как он себя показал с восстановлением машины! — заметила Майка.Не желая разглашать тайну, я только сдержанно добавил:— Не только с этим.— Да, — согласилась Майка, — и тогда, с частями у Вадима.— Не только с частями у Вадима, — сдерживаясь изо всех сил, сказал я.— Вообще всем своим поведением на автобазе, — сказала Майка.Я промолчал.Но Майка всегда угадывает, как я молчу: многозначительно или нет. И вопросительно посмотрела на меня. Мне некуда было деваться. И я рассказал Майке историю с амортизаторами. Как комсоргу.К моему удивлению, мой рассказ не произвел на нее того впечатления, какое я ожидал.Она слушала меня несколько недоверчиво, даже чуть иронически. Как слушают подобные вещи девочки, убежденные, что мальчишки склонны ко всякой таинственности.На самом деле девочки гораздо больше склонны к таинственности. Но их таинственность распространяется на пустяки. Кто-то в кого-то влюбился... Кто-то кому-то что-то написал... Кто-то с кем-то куда-то пошел. Но оценить сложное явление, где требуется железная логика, они не могут. Их ум не охватывает такого явления. Чем незначительнее факт, тем значительнее их фантазия. А если факт сам по себе значителен, он не оставляет места для их фантазии.Все же Майка сказала:— Прежде всего надо поговорить с Игорем.— И я так считаю! — воскликнул я. — Давай сегодня вечером соберемся у тебя и позовем Игоря.Вечером мы собрались у Майки.Шмаков был недоволен тем, что мы решили поговорить с Игорем.— Он предупредит своих воров, — сказал Шмаков.— Нельзя в каждом видеть преступника, — заметила Майка.— Действительно, — подхватил я, — говорим: «Церкви и тюрьмы сровняем с землей», а в каждом видим преступника.Явился Игорь, веселый, насмешливый. Улыбаясь, спросил:— Что за совет мудрейших и старейших?Я рассказал ему про амортизаторы. Он засмеялся:— Почему же вы их не забрали?.. Понятно!.. Хотели выследить вора и проспали. Известные пинкертоны.— Не смейся, — хладнокровно проговорил я, — на дороге остались следы...— Индийской кобры?— Нет. Машины. «Победы»... И у нее очень интересные покрышки: передние с «Победы», задние с «ГАЗ—69».Мы уставились на Игоря.Он растерялся под нашими суровыми взглядами и растерянно спросил:— Что ты хочешь этим сказать?— А то я хочу этим сказать, — ответил я, — что на машине твоих друзей, этих самых Елок, Люсек и Николаев, стоят точно такие же покрышки! Вот что я хочу сказать.Даже Майка поняла драматичность момента. Убедилась, что это не фантазия, а серьезное и ответственное дело. И в душе, наверно, восхитилась железной логикой моих вопросов.— Говори, куда амортизаторы дел?! — грубо потребовал Шмаков.— Вы что, с ума сошли! — закричал Игорь и вскочил со стула. — Как вы смеете со мной так говорить?!Его негодование было таким искренним, что мы смутились. А Вадим чуть не плакал. Они с Игорем были когда-то товарищами, и теперь Вадим жалел его до слез. Только Шмаков не смутился. Презрительно буркнул:— Не прыгай, стул сломаешь!На что я Шмакову заметил:— Нельзя ли без глупых шуток!— Никто тебя не хочет оскорблять, Игорь, — сказала Майка, — но ты сам понимаешь: надо выяснить!— Правда, Игорь, — жалобным голосом проговорил Вадим, — ведь лично тебя никто не подозревает.Игорь немного успокоился, снова сел, закинул ногу на ногу, мрачно произнес:— Ни я, ни мои товарищи не брали амортизаторов. Глупо и смешно об этом говорить. И потом: почему следы именно с этой машины? Думаете, мало в Москве машин с разной резиной?— Все-таки странное совпадение, — сказала Майка.— В жизни бывают самые неожиданные совпадения, — изрек Игорь, снова обретая свой уверенный и насмешливый тон.— Друзей своих ты зачем на автобазу возил? — спросил вдруг Шмаков Петр.Игорь прищурил глаза:— Когда я их возил?.. Ах да, был такой случай... Я им хотел помочь с ремонтом, познакомил с главным инженером.— Ну и что?— Главный инженер отказал.— Чтобы окончательно с этим покончить, — сказал я, — надо поговорить с твоими приятелями.Игорь надул губы:— Пожалуйста! Идите и разговаривайте.— Ах, так! — сказала Майка. — Значит, ты не хочешь?— Не хочу.— Почему?— Этот разговор меня компрометирует. Я снимаюсь на студии и не желаю, чтобы туда дошла такая чепуха.— Поставим вопрос на бюро, — сказала Майка.Игорь молчал.— Ведь мы у них только спросим насчет машины, — сказал Вадим, — о тебе даже ни слова...Игорь угрюмо проговорил:— Ладно, я им сегодня позвоню.

Если человек ни в чем не виноват, чего ему беспокоиться? Почему Игорь так не хочет нашей встречи со своими друзьями? Чего боится? Ведь он убедил нас, что ни в чем не виноват... Да в этом мы, кроме Шмакова Петра, не сомневались и раньше.Вот о чем мы думали, когда сидели на школьной площадке и ожидали Игоря и его друзей. Мы не высказывали вслух своих мыслей. Каждый из нас с тревогой задавал себе вопрос: чего боится Игорь? Нам страшно было подумать, что Игорь, наш товарищ, замешан в таком отвратительном деле.Школьная площадка была пуста. Одиноко высились на ее краях щиты с порванными веревочными корзинками, покосившиеся столбы для волейбольной сетки, низкие, почерневшие длинные скамейки на врытых в землю столбиках; желтел песочек на местах для прыжков; там виднелись даже отпечатки ног, будто кто-то совсем недавно здесь прыгал.Было уже начало седьмого, когда к школе подъехала знакомая нам «Победа». Из нее вышли Игорь, Люся и Николай. Елки не было. Они подошли к нам.— Вот, — натянуто улыбаясь, сказал Игорь, — эти ребята с автобазы. Я вам говорил. И об амортизаторах тоже говорил. — Он повернулся к нам: — Они уже в курсе дела...Нам не понравилось, что Игорь им все рассказал. Кто его просил?Люся засмеялся:— На автобазе все такие крошки? Николай, смотри, какие крошки!Этот насмешливый тон нам тоже не понравился.— Значит, — продолжал Люся, — вы подозреваете нас в краже каких-то амортизаторов?— Нет, — возразил я, — никто вас не подозревает. Но амортизаторы вывезены на машине. И на этой машине стояли точно такие же покрышки, как и на вашей.Люся расхохотался:— Ах, так! Ты слышишь, Николай?! Но ведь на всех «Победах» одинаковые покрышки.— Вы рано смеетесь, — сказал я, — на вашей машине сзади стоят покрышки с «ГАЗ—69». И на той машине тоже.— Николай, ты слышишь? — закричал Люся. — На той машине такие же покрышки.— А почему вы, собственно говоря, занимаетесь таким следствием? — спросил вдруг Николай.— Потому, что подозрение пало на нас, на практикантов.— Вы практиканты? — заинтересованно спросил Люся. — Откуда, из техникума?— Нет, из школы.Игорь, красный как рак, перебил меня:— Дело не в этом...— Погоди, погоди, — остановил его Люся, — значит, вы практиканты, школьники. Ты слышишь, Николай?! А он? — Люся кивнул на Игоря.— Он тоже.Люся покатился с хохоту.— Николай! Как это тебе нравится? Школьник! Вот комедия! Ай да Игорь, ну и молодец! Николай, как тебе нравится?Но Николай ничем не показывал, как это ему нравится.Игорь, не поднимая глаз, с мрачным лицом что-то чертил каблуком на песке.— Ах, дети, дети, как страшны ваши лета, — насмешливо продолжал Люся. — Оказывается, вы школьники! И Игорь тоже... — Он вдруг нахмурился. — Что же нам с вами делать? А, Николай, что нам с ними делать? Отлупить? Нельзя, малолетние. Уши надрать? Слишком взрослые.— Отлупить и мы можем, — мрачно проговорил Шмаков.— А следовало бы, — продолжал Люся, не обращая внимания на Шмакова.— За что же? — насмешливо спросил я.Глядя на Игоря, Николай с презрением проговорил:— «Заместитель начальника технического отдела»! Трепач несчастный!Мы поняли, в чем дело... И не могли не рассмеяться. Игорь скрывал от своих друзей, что он школьник. Представился заместителем начальника технического отдела. На автобазе и должности такой нет. Ну и Игорь! Теперь понятно, почему он так боялся этой встречи.Люся насмешливо прищурился:— Играете во взрослых. Игорь в заместителя начальника, вы в следователей. Сначала Игорь морочил нам голову, теперь вы.Майка сказала:— Игорь представился вам крупным деятелем... Глупо! Он любит казаться старше, чем есть на самом деле. Это его недостаток. Но то, о чем мы с вами говорим, очень серьезно. Жаль, что вы отнеслись к этому так иронически.Здорово высказалась Майка! Люся с Николаем присмирели. Я немедленно этим воспользовался:— У нас только один вопрос: была ваша машина ночью на пустыре или нет?— Что за пустырь?— За автобазой.— Нет, — сказал Люся, — мы подъезжали к вашей автобазе только днем. Игорь обещал устроить ремонт машины, ведь он «заместитель начальника технического отдела»... Из этого, конечно, ничего не вышло.— Вы так ее и не отремонтировали? — спросил Вадим.— Отремонтировали. Частным образом, — ответил Люся. — Но амортизаторов мы не меняли. Все? Мы свободны?Он как-то сразу переходил от насмешливого тона к серьезному и наоборот. И еще любил повторять: «Ты слышишь, Николай?» Хотя Николай все отлично слышал. Он был не глухой.Игорь поднял голову и ленивым голосом сказал:— Ладно! Я действительно натрепался насчет технического отдела. Зачем? Просто так, для смеха. Захотелось, и потрепался. Надеюсь, никому это не повредило?— Инцидент исчерпан! — Люся встал. — Поехали, Николай!Шмаков Петр вдруг спросил:— А кто из рабочих ремонтировал вашу машину?Люся пожал плечами:— Я думаю, это были не ваши рабочие.Тогда я спросил:— Вы им оставляли машину или они приходили к вам?Люся посмотрел на меня. И Николай посмотрел на меня. И по этим взглядам мне стало ясно, что они оставляли машину.— Нет, — сказал Люся, — мы им не оставляли машину. Они пришли ко мне в гараж со своим материалом и все сделали.Он подумал и добавил.— Впрочем, потом они ее часа два обкатывали, ездили по городу.— Это было в среду вечером? — спросил я.— Кажется...Я сказал:— Поздравляю, на вашей машине совершена кража. Можете радоваться.Некоторое время все молчали.Было видно, что Люся немного струсил. Но самое интересное, что Игорь тоже перетрусил. Он-то с чего?! Потом Люся сказал:— Они заменили кольца и вкладыши, собрали мотор, обкатали машину, получили деньги и ушли. Одного звали, кажется, Василием Ивановичем. Вот все, что я о них знаю.— Неосторожно доверять свою машину случайным людям, — заметила Майка.— Мы понадеялись на Игоря, — возразил Люся. — Он выслал какого-то рабочего, который и познакомил нас с этими механиками. Это было у ворот автобазы.— Этот рабочий — Лагутин? — глядя на Игоря, спросил я.Игорь молчал.— Что же ты молчишь? — сказала Майка.Игорь глухо заговорил:— Когда я вышел от главного инженера, мне навстречу попался Лагутин. Я спросил у него, не возьмется ли кто-нибудь отремонтировать мотор. Частным образом. Лагутин ответил, что знает механиков. Надежные люди, все ими довольны. Потом он показал Люсе этих механиков, они сговорились, вот и все.— Ты и заварил эту кашу, — сказал Шмаков Петр.— А что я такого сделал? — возмутился Игорь. — Кто-то подменил амортизаторы. При чем тут я, Люся, Николай?! Кто их подменил, пусть за то и отвечает. А кто их подменил — неизвестно.— Известно, — сказал я, — Лагутин.— Доказательства?— Я в этом уверен.Игорь махнул рукой:— Твоя уверенность не доказательство. Нужны улики. А улик нет.— Игорь прав, — сказал Люся. — Амортизаторы вывезли на моей машине? Простая случайность. Их могли вывезти на любой другой, хотя бы на такси. Шофер такси не обязан знать, что возят его пассажиры.— Вы здесь ни при чем? — насмешливо спросила Майка.— Ни при чем, — ответил Люся.— Нет, при чем, — возразил я. — Игорь знал, что Лагутин нечестный человек, и не имел права обращаться к нему. А он обратился. Хотел вам доказать, какая он могучая и влиятельная личность. А вы постарше, должны были думать.— Соображать надо, — добавил Шмаков Петр.— Что сделано, то сделано, — сказал Люся. — Нам впредь наука: не связываться с такими молокососами, как Игорь.— Его убить мало, — мрачно проговорил Николай.— Убивать вам никто не позволит, — сказала Майка, — а вот амортизаторы надо вернуть.Не только Люся, но и мы все удивились такому неожиданному предложению.— Чему вы удивляетесь, — сказала Майка, — ничего удивительного нет. Государство не должно отвечать ни за ваше легкомыслие, ни за самомнение Игоря.— Если мы их вернем, значит, мы их взяли, — возразил Люся.— Заставьте вернуть тех, кто их взял, — сказал я, — ваших уважаемых механиков.— Где же мы их найдем? — спросил Люся.— Ничего! — мрачно проговорил Шмаков. — Лагутин вам скажет, где их найти.— А почему мы должны вступать в переговоры с каким-то Лагутиным?— Ага! — сказал я. — Когда вам надо было, вы вступали, а для общего дела не можете! Что ж, покупайте сами.— Эге! — сказал Николай. — Четыре амортизатора стоят рублей пятьдесят.— Приходится расплачиваться за свои ошибки, — улыбнулась Майка.29Ставим мотор! Ответственнейший момент в сборке машины. Мотор — ее сердце, он дает ей жизнь, движение, без мотора машина мертва.Мотор подкатили на передвижной тали. Опутанный цепями, он качался и плыл в воздухе, как перышко. А ведь в нем, может быть, сто килограммов веса. И поставить его совсем не так просто, нужно очень точно все подогнать. Так рассчитать, чтобы все крепления попали на свое место.Закрепили мотор, начали ставить электрооборудование, радиатор, карбюратор... Наконец, залили воду, бензин, масло.И вот — машина готова! Все, кроме покраски. Покрасят ее сегодня вечером, за ночь она обсохнет. Завтра на ней можно будет прокатиться по городу, конечно, с надписью на кузове: «Проба».А сегодня мы ее опробуем по двору.Когда мы стали машину заводить, все ребята выбежали из цехов. Игорь тоже был с нами. Даже старался что-то делать. Наверно, жалел, что ничему за этот месяц не научился.Почему-то весь класс знал про историю с амортизаторами. Кто рассказал? Не я, во всяком случае. Я ведь рассказал только Шмакову и Майке, да еще Полекутину и, кажется, Гринько... А остальным? Интересно, кто рассказал остальным?Первым сел за руль Зуев, как руководитель нашей работы. И машина покатилась по двору, «при восторженных кликах толпы», как здорово написано в одном романе.Потом Зуев пересел на инструкторское место. Мы все по очереди сделали на машине круг по двору. Конечно, те, кто имел права юного водителя. Машина получилась великолепная, все агрегаты работали прекрасно.Подошел директор, сказал: «Посмотрим, что вы сотворили» — и тоже сделал круг. А когда вылез из кабины, заявил:— Подходящий аппарат.После этого мы отогнали машину в малярный цех, где за нее взялись Гаркуша и Рождественский.Как всегда, вокруг нашей машины толкалось много народу. Даже Лагутин подходил несколько раз. Но он смотрел не на машину, а на меня. И Шмаков Петр обратил на это внимание.— Чего он на тебя глаза таращит? — сказал Шмаков.Я не знал, чего Лагутин таращит на меня глаза. Мне было не до этого. В этот день я сделал одно открытие. Мне показалось, что у меня все же есть некоторые технические наклонности. Это — серьезное открытие. Оно могло изменить мои жизненные планы.Только к концу дня мне стало несколько не по себе от упорного взгляда Лагутина. Действительно, чего он на меня уставился?Прозвенел звонок. Рабочий день кончился. Рабочие мылись в душе, переодевались у шкафчиков, снимали спецовки и надевали свои костюмы. Мы тоже стали расходиться. Здорово поработали сегодня.И вот, когда мы со Шмаковым Петром дошли почти до нашего дома, я вдруг почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку. Я обернулся. Сзади стоял Лагутин. Удивительно, как мы не расслышали его шагов.Я отдернул плечо:— Можно не хвататься?!Лагутин посмотрел на Шмакова Петра:— Отойди, нам поговорить надо.Но Шмаков и не думал двигаться с места:— Куда я пойду?— Отойди, тебе говорят! — повысил голос Лагутин.Мне, конечно, вовсе не было страшно разговаривать с ним один на один. Но, во-первых, чего он командует? Во-вторых, у меня нет секретов от Шмакова Петра. И я сказал:— Можно не командовать?!Тихим, но угрожающим голосом Лагутин проговорил:— Ты что за бодягу про меня развел?— Что вы имеете в виду? — спросил я.— Забыл?! Я тебе так напомню...— Ха-ха! — сказал я. — Как страшно!— Дрожь берет! — добавил Шмаков Петр.— Ты видел, что я амортизаторы брал? — давясь от злости, прошептал Лагутин. — Видел?— Нет, — ответил я, — не видел. Но их вывезли с пустыря ваши знакомые механики. Даже известно, на какой машине.— Это доказать надо, — нахально заявил Лагутин.— Мы ничего не собираемся доказывать! — ответил я. — Вот если амортизаторы не найдутся, тогда придется что-то доказывать.— Раньше на Зуева клепал, теперь на меня?— На Зуева никто не клепал, вы все сами придумали, — возразил я, — но мне неинтересны ваши выдумки! Мы должны найти амортизаторы, и мы их найдем. А если они сами найдутся, тем лучше. Все! Говорить больше не о чем. Пошли, Петро!Мы спокойно повернулись и пошли домой. А куда пошел Лагутин, мы не видели. Мы ни разу не обернулись....Вечером я лежал дома на диване и перечитывал «Мертвые души» Гоголя. Мне очень нравится эта книга, нравится, как там описаны люди. Очень тонко и смешно! И, когда я открываю «Мертвые души» и начинаю читать, как в губернский город N въехала рессорная бричка Чичикова и как два мужика рассуждали, доедет ли эта бричка до Москвы и до Казани или не доедет, я уже не могу оторваться. А Плюшкин, Собакевич, Ноздрев!И вот, когда я лежал на диване и читал «Мертвые души», раздался звонок. В коридоре была мама, и она открыла дверь.Потом заглянула в комнату и сказала:— Сережа, к тебе пришли.Я с сожалением отложил книгу — читал как раз про капитана Копейкина — и вышел в коридор. Выходная дверь была приоткрыта. Я распахнул ее... На площадке стояла Зина, диспетчер...— Вы ко мне? — спросил я, несколько озадаченный таким визитом.— Сережа! — взволнованно проговорила Зина. — Мне надо с тобой поговорить!— Пожалуйста, заходите, — сказал я.— Выйди на минуточку.Я вышел на площадку и захлопнул за собой дверь.Зина схватила меня за руку:— Сережа! Что там произошло?Я сразу догадался, что она имеет в виду. Но я видел, что Зина сейчас заплачет, и ужасно испугался. Я очень не люблю, когда женщины плачут. Женщины, маленькие дети и кошки. Сердце рвется, когда они плачут. Я стал быстро придумывать ответ, который бы успокоил Зину. Но не успел.— Ты его совсем не знаешь, — всхлипывая, заговорила Зина, — он очень хороший. Но его друзья сбивают с пути...Вот до чего доводит людей слепая любовь! И к кому? К человеку, который выказывает ей полное пренебрежение.Я сказал:Вот именно, друзья! Пусть он попросит своих друзей вернуть амортизаторы.Зина стала тяжело дышать и наконец заплакала. Разревелась все-таки... Ну, что мне делать?— Я его так люблю, — сквозь слезы проговорила Зина. — Если с ним что случится, я не знаю, что со мной будет.Я еще никогда не разговаривал с женщинами о любви. Наверно, я обрадовался возможности изложить наконец свои взгляды по этому вопросу.— Любовь — это прежде всего взаимное уважение, — сказал я.Я очень жалел, что в эту минуту рядом не было Майки. Но, хотя ее и не было здесь, я продолжал развивать свои взгляды:— Один не должен делать того, что обидит другого. Если другому неприятно, то не надо танцевать с разными нахалами.Плачущим голосом Зина проговорила:— Я никогда ни с кем не танцевала.— Вообще танцевать можно, — пояснил я, — но если за этим кроется определенный смысл, то лучше не танцевать. — Я облокотился о перила и продолжал: — И потом, надо честно и прямо смотреть в глаза, говорить друг другу о недостатках и ошибках.Некоторое время я думал, что бы еще такое умное сказать на тему о любви, но ничего не придумал.Зина воспользовалась моим молчанием и спросила:— А если они их вернут, ничего не будет?— Конечно, ничего, — ответил я.— Я так боюсь, — опять чуть не заплакала Зина, — а вдруг в тюрьму посадят.— При чем здесь тюрьма! — возразил я. — «Церкви и тюрьмы сровняем с землей»! Вот как стоит вопрос! Если они все вернут и не будут больше жульничать, то ни в какую тюрьму их не посадят.Зина прошептала:— Он никогда ничего себе не позволял. А вот как связался с ними, все и началось.— Тем более надо на него воздействовать, — сказал я, — лучше сейчас признать свои ошибки, чем потом отвечать за них.Зина ушла. Я опять взялся за книгу. Но мне не читалось. Было жалко Зину. Такой несчастной она выглядела. И все из-за Лагутина. Мало того, что он ведет себя нечестно, он еще заставляет страдать других.Пожалуй, я говорил Зине вовсе не то, что следовало. Надо было сказать: «Если вы любите Лагутина, то помогите ему перевоспитаться». Вот что надо было сказать. А я развел антимонию насчет любви.Что поделаешь! Правильные мысли и нужные слова приходят ко мне приблизительно через час после разговора.30Сегодня кончается наша практика. Я рано пришел на работу. Машины еще только выезжали на линию.Они выезжали одна за другой, тяжелые грузовики и самосвалы мчались по шоссе и растекались по улицам Москвы. В кабинах мелькали суровые лица шоферов.Во дворе царило обычное в этот ранний час оживление. Раздавался по радио звонкий голос диспетчера, шумел по телефону начальник эксплуатации, мелькало озабоченное лицо главного инженера. Директор стоял на своем обычном месте, внушительный, молчаливый, и провожал глазами уходящие машины.Я подумал: как странно! Завтра мы будем свободны как птицы. Можем спать сколько влезет. Можем делать что угодно. Через неделю я уеду с мамой в Корюков, буду купаться в реке и удивлять всех своими ластами.И все же мне было грустно...Мне было грустно при мысли, что я не буду больше приходить сюда ранним утром, не буду переодеваться у своего шкафчика, как все рабочие, не буду слушать их шуток и разговоров, не буду равнодушно говорить бригадиру Дмитрию Александровичу: «Кончил, проверяйте!»... И Дмитрий Александрович уже больше мне не скажет: «Ну что ж, университант-эмансипе, подходяще...»Я не услышу больше шипения паяльной лампы, стрекотания сварки, визга пилы и шуршания рубанка и, наверно, скоро отвыкну от привычного запаха бензина, карбида и ацетона. И мне уже не придется спорить с кладовщиком о том, что он не вовремя запирает склад. Я не буду каждые две недели получать деньги, заработанные моим собственным трудом.Конечно, мы не более как практиканты. Но мы чувствовали себя здесь рабочими. Мы делали работу, которую делали все.Вот о чем я с грустью думал, когда сидел на скамейке возле гаража, грелся на солнце и дожидался начала смены. Потом прозвенел звонок, и мы разошлись по цехам.По правде сказать, никто из нас сегодня не работал. Пришел Игорь и сказал, что на доске висит приказ про нас. Мы побежали его читать.Всем практикантам объявлялась благодарность за хорошую работу. Главному инженеру объявлялась благодарность за хорошее общее руководство. Начальникам цехов — за хорошее конкретное руководство. Бригадирам — просто за руководство. Всем рабочим — за чуткое к нам отношение.— Ловко написано! — сказал Игорь и состроил ту самую физиономию, которой он давал понять, что ему известна тайная суть.Но я был с ним не согласен. Теперь, когда практика кончилась, я забыл про плохое, и в памяти осталось только хорошее. Ведь вначале мы ровно ничего не умели делать, и трения были неизбежны.И еще объявлялась благодарность Зуеву. За хорошую помощь при восстановлении нашей машины. И с него снимался выговор за аварию в Липках.Потом прошел слух, что нам сейчас будут выдавать зарплату. Мы бросились в бухгалтерию. Выдали нам по шестнадцать рублей двадцать копеек, как и в первую получку. Мы так и не поняли, чем расчет отличается от аванса.После получки главный инженер велел нам разойтись по цехам и сдать все, что за нами числится. И добавил:— Не мешает и с рабочими попрощаться.Мы это понимали и без главного инженера. Все же его слова меня приятно удивили. Они свидетельствовали об известной душевной тонкости. А ведь мы считали главного инженера сухарем и занудой.Мы со Шмаковым пошли в гараж, сдали инструмент, спецовку, очистили свои верстаки и начали прощаться. Все вытирали руки обтирочными концами и пожимали наши руки. Те, кто работал в смотровых ямах, тоже пожали нам руки.Не все, может быть, горевали по поводу нашего ухода. Но мы целый месяц работали вместе, делили все хорошее и плохое, и они не могли не проявить к нам рабочей солидарности.Мы дошли со Шмаковым до ворот гаража и оглянулись. Никто не смотрел нам вслед. Все опять работали, как будто ничего не случилось. Конечно, окончание практики — это событие только для нас. Но все же мне сделалось как-то не по себе. Неужели мы для гаража уже чужие? Пройдет несколько дней, и нас, наверно, забудут.Во дворе нас встретил Игорь и сказал, что сейчас будет заключительная беседа. При этом он как-то особенно посмотрел на меня, противно ухмыльнулся и добавил:— Готовься, Крош.По его тону было ясно, что мне надо готовиться к неприятности. Но к какой именно, он не сказал. Такая у Игоря манера — недоговаривать. Этим он подчеркивал свою исключительную осведомленность.Эта манера всегда меня очень злит. Я не люблю неопределенности. Какая бы неприятность мне ни угрожала, я предпочитаю узнать о ней сразу. Терпеть не могу, например, когда мне говорят: «Сережа, мне надо с тобой поговорить». Такая привычка, между прочим, есть у моего отца. Никогда сразу не приступает к делу, а с хмурым видом произносит: «Сережа, мне надо с тобой поговорить». А говорит дня через два. И эти два дня я мучаюсь неизвестностью. Я знаю, что ничего такого страшного он мне не скажет. Но не люблю этого неопределенного периода между предупреждением о разговоре и самим разговором. Мне неприятно, что отец прямо не высказывает своего недовольства, а ходит с этим недовольством и ждет особенного момента.Приблизительно такое же состояние было у меня и сейчас. Я не знал, какая неприятность ожидает меня на заключительной беседе. А если бы знал, то был бы спокоен. И будь Игорь настоящий товарищ, он избавил бы меня от этой противной неизвестности.Мы собрались на пустыре — обычном, а сегодня уже последнем месте наших собраний.Там стояла наша машина, блестящая, свежевыкрашенная, точно только выпущенная с завода. Ее официально передавали школе.К нашему возмущению, машину принимал школьный завхоз Иван Семенович.Он ходил вокруг машины и радостно потирал руки, очевидно, представлял себе, сколько угля он на ней перевезет.Мы поняли, что за эту машину нам предстоит еще серьезная борьба.Директор вынул самопишущую ручку, нахмурился и подписал передаточный акт. С этой минуты машина принадлежала школе.Завхоз Иван Семенович одним духом вскочил в кабину, Зуев сел за руль и погнал машину в школьный гараж.Наша классная руководительница Наталья Павловна сказала:— Практика кончена! Прошла она хуже или лучше, чем нам хотелось, — дело не в этом. Дело в том, что это был первый месяц вашей самостоятельной жизни. Жизни в труде. Этот месяц вы никогда не забудете.Это она, между прочим, подметила довольно точно.Главный инженер объявил, что всем нам присваивается третий разряд, а Полекутину — четвертый. Некоторые ребята обиделись, а по-моему, это правильно. Полекутин кандидатура бесспорная. А если бы четвертый разряд присвоили мне или, скажем, Шмакову Петру, то это была бы кандидатура спорная. И оснований для недовольства было бы гораздо больше. Так что главный инженер поступил правильно. Как это он только заметил, что Полекутин лучше нас всех разбирается в технике?Потом директор сказал:— Думаю, вы не зря потратили время. Научились кое-чему. И увидели, как все на свете делается. А делается все на свете рабочими руками.В эту минуту к нему подошел бригадир Дмитрий Александрович и что-то сказал на ухо.Директор удивился и громко переспросил:— Где, ты говоришь?— В чулане.— Шарада! — пробормотал директор. — Ладно, скоро приду.Потом он обратился к нам:— Видите, как хорошо, и амортизаторы нашлись!Мы-то знали, как они нашлись. Но не подали вида. Пусть это останется загадкой.— Разберемся! — продолжал директор. — Так насчет чего я говорил? — Он посмотрел на небо: — Забыл... Ну, что сказать? Хорошие ребята. Относились добросовестно. Вот Игорь хорошо помогал...Все посмотрели на Игоря. У него был такой вид, будто он очень смущен похвалой директора; на самом деле он был очень доволен.— Помогал Игорь, — продолжал директор, — главный инженер дал ему хорошую характеристику. Освоил учет и документацию. Я, правда, в молодые годы к молотку и зубилу больше подбирался. И вот ничего, директорствую. Но учет и документация тоже нужны... Так что все ребята работали хорошо. Особых нарушений дисциплины не было. Впрочем, у одного были заскоки по линии дисциплины.Он обвел нас глазами. Его взгляд остановился на мне. Я похолодел.Вот о чем предупреждал меня Игорь! Сейчас директор меня припечатает. Припомнит мне тот разговор в кабинете.— Ага, вот он, — сказал директор. — Крашенинников, так?— Так, — пролепетал я.— Были заскоки?Я молчал.— Были, — сам себе ответил директор. — К аварии руку приложил?— Приложил, — признался я.— Ну вот! А потом явился в кабинет и начинает устанавливать свои порядки. Так, товарищи, нельзя. Если каждый начнет меня учить, что же получится?Я поймал на себе насмешливый взгляд Игоря.— Вот так обстоит дело, — продолжал директор, — вы еще молодые, зеленые, вам самим еще надо учиться. А учить других еще придет ваше время. Это надо запомнить. Но в целом хорошие ребята! А что касается Крашенинникова, то, по-простому, по-рабочему, я так скажу: молодец Крош! Честный парень! Давай, Крош, действуй!Обругал меня, а потом назвал молодцом.Где логика?

1960 г. Январь — март Москва