Дворфийская месть горяча как сталь

Над тёмной, горелой долиной всё ещё клубились тяжёлые вуали дыма — как память о вчерашней кровавой заре. И лишь первые, неуверенные лучи солнца, словно стальная рушница, пробивались сквозь гарь, выцарапывая на багроватых скалах беспощадные узоры теней. Воздух дрожал от зловещей тишины, оставшейся после сражения: в нём слышалось эхо сломанных щитов и проклятий павших, будто шёпот давно заброшенного храма, где каждый камень дрожал от холода и печали.

У обрыва, над которым зияла бездна, выстроились в немом карауле измождённые дворфы. Их закалённые в боях мускулы и переплетённые чёрные бороды хранили молчание, будто лишённое слов горе не выносило разговора. Они не смыкали глаз, цепко вглядываясь в тонкий силуэт грифона, исчезавшего в утреннем поднебесье. Чёрные перья его крыльев блестели росчерками стали, когда они разрезали притуплённый розовой дымкой рассвет. И каждый взмах этих крыльев — прощальный отказ от былых уз, предательский отпечаток свободы.

Капитан Гродрик стоял на краю скалы, плечи его, обычно выпрямленные, казалось, прогнулись под грузом утраты и сомнений. В глазах едва угадывалась тень усталости — впервые за долгие сутки дыхание во главе колонны стало прерывистым. Он опустил тяжёлый боевой топор, оставив его черешком в выжженной земле, и голос, готовый говорить сталью, обмяк.

— Он ушёл... — начало его звучать как издёвка. — Ушёл, предав нас и дело, которому служили толк... Но — громко вскинул он голову и прищурился, — нам не до него теперь. Живые — вот единственное, что осталось нам удержать.

Слова повисли в холодном воздухе, и под безжалостным взглядом Гродрика одно из молодых лиц, едва отпущенное к битвам, задрожало. Но прежде чем кто-то успел задать вопрос, капитан уже повернулся и направился вниз по крутой тропе, оставляя за собой шрам из битвы и горечь поражения.

Внизу, в тени громадных обломков разрушенного бастиона, толпились измятые в броне кузнецы и солдаты. Их опалённые доспехи блестели каплями крови, превращавшимися на солнце в чёрные кристаллы. Среди них поднялась фигура старого кузнеца Рорна, опёршегося одной рукой на наковальню, а другой нежно прижимавшего к груди деревянную куклу — слепок лица своего сына, погибшего вчера в ущелье. На его лице, изрезанном глубокими морщинами, переплелись безмолвная скорбь и глухая, неотвратимая ярость.

Гродрик на миг задержал взгляд на скрученных пальцах ремесленника, но тут же отвернулся, опасаясь, что стальные капли в его глазах крепче любого шлема. Он шагнул к импровизированному кругу выживших, и вокруг него воцарилась гробовая тишина.

Молодой дворф по имени Бейрин, бледный и сдёрнутый от бессонницы, заговорил первым, отступая от остальных.

— Капитан... — голос его дрожал, словно струна, сорванная с лютни. — Разве мы не предали свой долг тем, что отпустили цепь грифона? Разве не за то мы ковали мечи, чтобы мстить и не дать подобному существу ускользнуть?

Гродрик вдохнул тяжко, нажимая ладонями на колени, будто стараясь удержать в себе бурю. Присел на древний фрагмент стены, обожжённый огнём и обледеневший морозами ночи.

— Мы отпустили цепь, — его голос прозвучал ровней, обнажая каждое слово, — но не цель. Грифон... — он замолчал, отведя глаза к сумрачному небу, — он стал нашим живым вестником. Каждое его мощное крыло, каждый покачивающийся полёт — это не просто полёт, это послание. Знаки в небе, невидимые для слепых, но читаемые теми, кто знает, где искать.

Бейрин сжал в руках обломок меча, словно в доказательство своих слов, но капитан мягко прикоснулся к его плечу.

— Смотри, Бейрин. Отправляя грифона прочь, мы дали ему возможность добраться туда, где эльфы скрывают свои тёмные кузницы. Мы отправили его не ради мести, а ради знания. Когда он приземлится в долине за горой, — Гродрик ткнул взглядом в даль, где чёрные пики вздымались к облакам, — там мы узнаем правду об их новых клятвах и заклятиях, о руде, которую они переплавляют в орудия ужаса.

Тут существо лёгким свистом вернулось в их память, и в глазах молодых солдат появился отблеск надежды. Старый кузнец Рорн отстранил куклу, прикоснулся к ладони капитана, губы его шевельнулись, но слов не было — только глубокое, тяжёлое «спасибо», спрятанное в взгляде.

— Тогда нам вперёд, — прорыкнул Гродрик, вставая. — За тех, кто пал здесь, и за тех, кто ждёт нас там, где сталь ещё горячее крови.

Как только рассеялась первая пыль от сражений, армия дворфов, уставшая, но не сломленная, двинулась к развалинам древней крепости-городища. Крепостные стены, некогда могучие, ныне представляли собой лишь груды камня, изрезанные трещинами и обгорелые снарядами и испачканные кровью длиноухих. Но в глазах дворфов этот разрушенный силуэт был не символом поражения, а обещанием: здесь вновь поднимется надежда, пылающая в кузнях, гремящая в молотах и горящая в сердцах.

— Гляди-ка, Таргрим, — пророкотал один из воинов, указывая рукой, затянутой в обугленную перчатку, на полусгнивший, словно выломанный из сна бастион. — Вон тот, центральный. Помнишь его? Лет триста назад я тут, можно сказать, первый свой топор об камень поточил. Ещё зелёным был, только с рудников вылез. А кузнец тут был — упрямец редкостный, ворчун что надо. Как его звали-то... Бронгрим?

— Да какой Бронгрим... — фыркнул Таргрим, едва увернувшись от балки, рухнувшей с треском перед самым носом. — Кузнец у тебя был Горбрун. И ворчун он был, конечно. Но до тебя — как до Грондаля пешком. Ты свой топор и сейчас бы к нему в ремонт отнёс. Сколотина на лезвии как жила. Но ладно — сперва стены поднимем, а потом уже будешь байки травить.

— Слушай, — хмыкнул Брамдур, оглядывая обугленные своды и пробитую кладку. — А ведь, может, не всё и пропало, а?

Таргрим молча кивнул. В глазах его, затенённых шлемом, не было ни страха, ни усталости — только тот тусклый, но упорный свет, что появляется в душе, когда человек возвращается туда, что когда-то называл домом. Даже если от дома осталась лишь горсть пепла.

Так и пошло — с ворчанием, со старыми шутками, покрытыми пылью времени, с занозами в руках и пеплом на плечах. Но с тем же древним упорством, что когда-то вело их сквозь подгорные войны. Камень за камнем, шаг за шагом они начали восстанавливать забытое сердце своих земель. Крепость, ещё недавно похожая на скелет великана, теперь начинала дышать — медленно, но верно.

Башни, потрескавшиеся от времени и огня, обрастали новыми блоками, в проходах укреплялись балки, в колодцах вновь блестела вода. Старые заводы и фабрики, которые раньше казались мёртвыми, словно закопанные в вечную зиму, вновь задышали. Трубы, прежде обрушенные, теперь изрыгали клубы пара. Кузницы звенели, будто звали предков на пир. Над главными воротами дрожащим полотнищем поднялся стяг: золотой молот на чёрном — знак древнего упорства, несгибаемого, как горная порода.

Каждый день приносил новые лица. Шли отряды — уставшие, но гордые. Шли семьи с детьми, кузнецы, инженеры с картами, поникшие от холода, но с жаром в сердцах. И даже юнцы, в чьих глазах горела мечта: стать не просто дворфами, но продолжателями великой легенды. Однако путь их был далёк от безопасного.

Некоторые башни и залы по-прежнему оставались под контролем. Не руин — врагов. В тенях этих покосившихся коридоров прятались эльфийские партизаны, тени былой войны. Они нападали из засады, стреляли из луков, отравляли колодцы и поджигали склады. Битва за крепость ещё не была окончена.

— Вчера двоих потеряли, — угрюмо сказал Таргрим, стоя у входа в восточную галерею. — Один был новичок, мечтатель, только с севера пришёл. Второй — ветеран, Громдаль. Прожил здесь дольше, чем я живу.

— Месть будет, — тихо ответил Брамдур, сжимая рукоять топора. — Но сперва — работа. Стены не построят себя сами.

И они снова пошли вперёд, сквозь пепел, сквозь грохот молотов, сквозь шорох стрел в тенях. Потому что кто-то должен был вернуть свет в старые залы. И дворфы знали — если не они, то никто.

Восточной части крепости-города

— Кто бы мог подумать... — мрачно прошипел командир стражи Хрунгар, обводя взглядом зловещие оттенки заката и вытирая кровавые капли с лезвия своего топора. Его голос звучал так, словно и сам камень дрожал от печали: — Что нам придётся выбивать этих упрямцев из каж­дого чулана, словно тараканов.

Старое депо, чьи ржавые ворота скрипели под напором ветра, хранило в себе далеко не один тайник. Когда в одном из полу­земелий, скрытом за облупившейся железной дверью, нашли эльфийский батальон, первые мысли дворфов сверкнули надеждой на лёгкую победу. Но едва створка поддалась, как из темноты обрушился град эльфийских стрел, жужжание пулемётов и ослепительный свет магических выстрелов. В нём не было ни ласки, ни пощады: только сухой металл, кольца дыма и лязг шлема.

— За нашу кузню! — рявкнул старый мастер Крум, подметая бронзовые чешуйки с пола. В его глазах горел не страх, а отчаянная решимость. Он метнул в толпу последних два флакона с горючим маслом — вспышки вырвались наружу, озарив лица синими отблесками, словно призраков.

Бой превращался в кошмар. Каждый шаг мог стать роковым: земля под ногами, подмоченная кровью и потом, скрипела от тяжести грузов. Секунды тянулись, как вечность. Хрунгар не знал усталости — лишь глухая колесница гнева грохотала в груди.

Когда последний эльф пал, тишину разорвал лишь звон падающего меча. Пол в депо утонул в алой луже, а воздух ещё долго дрожал от эха сталевого удара.

Дворфы вытерли оружие и быстро подсчитывали потери: двое ранены серьёзно, трое ссадин. Цена победы оказалась слишком высока, но падение эльфийской пати было бесспорно.

— Дальше с чистой совестью! — провозгласил Хрунгар и, вглядываясь в мерцающий огонь факелов, выбрал гонца.

Молодой Даґрун, худощавый, но с глазами, полными ледяного огня, наклонился перед командиром.

— Ступай, Даґрун. — Хрунгар сжал ему плечо, словно передавая эстафету надежды. — Иди к старшим в северные земли. Передай: мы живы и не сломлены. Скажи, что кузнец нашей воли раскален, а молоты пуль­сируют в груди каждого дворфа.

Когда гонец растворился в сумрачном сумраке горизонта, в укреплении вновь зазвучали молотки, лопаты и стук кернеров. Над гулом труда поднялся древний горновый напев — тяжёлый, ритмичный, словно дыхание самой утробной горы.

Дворфы не были лишь воинами. В их венах бурлил пульс кузнечного горна, в сердцах — зов подземных рек. Они возводили стены и ковались из стали, словно сами творили судьбу своей земли.

И главное: слово «сдаться» в их лексиконе никогда не встречалось.

Здесь, в глубинах подземелья, среди пепла и металла, они доказали, что дух их не сломить. И когда песнь горна вновь разнеслась под сводами, каждый дворф знал: впереди — только победа и бессмертие кузнечного рода.

Спустя три дня на горизонте замелькали первые караваны тяжёлой техники: колоны каменных глыб и стальных балок, рёв дизельных моторов, грохот кранов и экскаваторов. За ними, как по распоряжению одного невидимого дирижёра, выстроились ряды суровых лиц – отрядами пришли крепостные каменщики, бурильщики и кузнецы, а рядом выстроились солдаты в блестящих латах, их мечи скрежетали о ножны, словно предвкушая битву, и сверкающие шлемы отражали алые лучи заходящего солнца.

— Сэр, — донёсся хриплый голос младшего инженера, поднимая что-то вроде чертежей, — вчера мы расчистили восточную стену, сегодня планируем установить первые аркбрусы. Доставили ли бронемодули для защиты ворот? — Привозят прямо сейчас, — ответил капитан дворфов Боран Горинсон, густо моргая от пыли. — Они задерживаются на перевале, но наш маг-провидец уже выслал фантомы для ускорения движения. Нам предстоит закончить за ночь.

И действительно: к ночи в ярких факелах замерцали уже готовые стены, укреплённые древними рунами, которые выгравировали мастера-чернокнижники. Три месяца построек прошли, как вспышка молнии: в сумерках перед глазами возник величественный город-крепость, чьи зубчатые башни казались готовыми вонзить свои пики в грозовые тучи.

Вскоре по рельсам, вновь положенным и отполированным как зеркала, заскрипели первые составы: составы заводов и фабрик лабиринтом вели к кузницам — новым источникам военной мощи. В их недрах искрились пламя и металл, из недр формировались пушечные стволы, механические решётки, весь арсенал грядущих сражений.

— Гляньте-ка! — воскликнул один из разведчиков, указывая вверх. — Дирижабли поднялись на крыло! Над городом взмыло облако воздушных кораблей, их паруса дрожали на ветру, будто готовясь сметать всё на своём пути. С утра же из ворот поток заструился: мехбатальоны дворфов, закалённые в горных ущельях, встали в строй рядом с дивизиями бронетехники, рев их моторов разрезал утреннюю тишину.

И вот последняя весточка долетела от горных и воздушных разведчиков: Чёрное Драконие ущелье, лабиринт скал и ловушек. Именно туда устремятся войска, когда придёт час. Но город-крепость уже стоял, олицетворяя силу и решимость – готовый к новым победам.

В гильдии Бориса

В самой гильдии, что затаилась в уединённой крепости высоко среди седых горных хребтов, воздух густел от тревоги — почти ощутимо, будто над каждой балкой, над каждым камнем нависла давящая тень. Привычные звуки — гомон, звонкий смех молодых рекрутов, стук тренировочных мечей, даже ленивое урчание старого кота у камина — исчезли. Всё замерло. Казалось, стены начали слушать, а полы под ногами стали слишком чуткими к шагам. В каждом взгляде, в каждом движении сквозила та напряжённость, что приходит незаметно: сначала дрожат руки, потом подрагивает голос, а затем и разум, не желая принимать истину, пытается отгородиться последней иллюзией: «Нет, этого не может быть. Мы ещё в безопасности. Наверняка». Но сердце уже всё знало. И эта истина, как капля яда, расползалась по венам.

Издалека — с севера, востока и даже с юга, откуда прежде приходили только торговые караваны и добрые вести, — начали поступать мрачные известия. Сначала — шёпоты. Слухи, которых ещё месяц назад не стали бы воспринимать всерьёз. Кто-то говорил, что эльфы, некогда замкнутые и отстранённые, теперь передвигаются армиями, оставляя за собой опустевшие деревни и выжженные поля. Потом — подтверждения, страшные и чёткие. Крепость дворфов, гордость народа гор и символ их несокрушимости, была уничтожена. Не взята в бою, не осаждена, не истощена — нет. Она была уничтожена, как в полночном кошмаре: стены рухнули, как будто их подрубили изнутри, а каменные залы, в которые поколения мастеров вкладывали душу, обратились в груды пепла. Существа, чья жестокость выходила за рамки даже самых мрачных рассказов, вырезали до последнего. Следы от стрел, вытесанные в самих склонах, были свидетельством звериного безумия, охватившего нападавших. И ни одного выжившего. Только молчание, и дым, ползущий из трещин в горе, как дыхание мертвеца.

В Зале Совета, высоко под сводами, где стены украшали выцветшие гобелены и пыльные карты, тускло светили лампы. Свет от них дрожал, будто тоже знал: надвигается нечто. Несколько старших офицеров, закалённых в боях и видавших многое, стояли в кругу, переговариваясь вполголоса. Их речи, обычно уверенные и твёрдые, сейчас звучали как спор детей, старающихся убедить себя, что за дверью не чудовище, а просто скрип.

— Мы не можем просто сидеть! — рявкнул Мердал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он был командиром западного отряда, суровый, неулыбчивый, со взглядом, что пробивал насквозь. — Вы что, думаете, мы отсидимся в горах, пока всё вокруг рушится? Следующими будем мы. Это уже не вопрос — это факт!

— А если это всё ловушка? — резко парировал Сиэл. Мал ростом, но не по уму: он был стратегом, известным своей цепкостью и способностью видеть три хода вперёд. Его глаза сузились. — Эльфы не глупы. Ударить по дворфам, зная, что мы бросимся защищать останки — это идеально. Пока мы уходим, они заходят с тыла. И тогда всё — конец.

— Время на споры прошло, — подал голос третий. Гронжас. Высокий, как сосна, с серебром в волосах и тяжёлым взглядом. Он стоял у окна, глядя в густую темноту за стеклом, будто пытался разглядеть ответ. — Мы либо готовимся... либо исчезаем. Всё проще некуда.

Слова его повисли в воздухе, как удар колокола. За ними последовала тишина, глухая и тревожная. В ней был страх. И что-то ещё — предчувствие. Тот самый момент, когда знаешь: всё изменится. Уже изменилось. Просто ты ещё не догнал.

Как по злой иронии, именно в тот вечер и прибыло письмо. Его принёс почтовый ворон — чёрный, словно сожжённый углём, с растрёпанными перьями и раненным крылом. Он упал прямо на каменный пол, едва дотянув до зала. Птицу подхватила Лила — тёмноволосая, с быстрыми, точными движениями, как у опытного целителя и бойца одновременно. Она осторожно извлекла свернутый пергамент из тонкого тубуса на лапе ворона, разгладила его и начала читать.

Голос её был ровным, но с каждым словом становился всё тише — не от страха, а от осознания.

— «Лила и Эдуард, — читала она, — обязаны отправиться в столицу. Гос-поезд прибудет через три дня. Это приказ, а не просьба. Они должны быть в безопасности, особенно Эдуард. Остальным — полная готовность. Атака может последовать с любой стороны. Эльфы ныне не действуют прямолинейно. Гронжасу поручаю немедленно активировать защитное поле вокруг горы, перевести крепость в военный режим. Всё, что мы строили, — под угрозой». Подпись — Борис».

Она закончила, и в комнате будто выключили звук. Даже свет ламп светил теперь тише, как бы прислушиваясь.

— Мы... действительно должны уехать? — Эдуард нарушил молчание, голос его дрожал, но не от страха — от бессилия. — Сейчас? Когда всё рушится? Когда... нам нужны все силы?

Он смотрел на Лилу, будто ища там отказ, искал надежду, что она скажет: «Нет, остаёмся. Будем драться вместе».

Но Лила лишь покачала головой. Медленно, с тем спокойствием, которое бывает у людей, уже попрощавшихся с привычным миром.

— Мы уедем, Эд. Потому что Борис сказал. А Борис... он не просит попусту. Он знает больше, чем мы. И если он считает, что ты должен быть в безопасности, значит, это важно. Очень важно.

Эдуард отвёл взгляд. Он сжал кулаки, будто хотел ударить по стене, но передумал. Вместо этого просто выдохнул, и в этом выдохе было столько горечи, сколько не уместилось бы в сотне слов.

— А что будет с остальными? — спросил он наконец. — С Гронжасом, с Мердалом, с Сиэлом... с гильдией?

Лила посмотрела на него долгим взглядом.

— Они будут держаться. Пока могут. А потом... кто знает. Может, именно ты и должен будешь всё изменить. Когда придёт время.

И в этом мгновении, среди шороха свитка, тусклого света и далёкого крика ворона, что умирал в одиночестве на камне, в зале Совета началась новая глава. И никто, даже самые мудрые, не знал, какой будет следующая.

А тем временем сам Борис не терял ни секунды. Он не мог себе позволить роскошь бездействия — слишком многое стояло на кону. Ещё до рассвета, когда город спал под покровом сизой предутренней тьмы, он пересёк южные ворота, миновав сонного стражника, которому не оставил ни слова, ни взгляда. Над головой гасли звёзды, ветер пахнул сыростью — где-то за холмами начинался дождь. Борис затянул потуже плащ, хлопнул ладонью по шее лошади:

— Пошли, старая, — прошептал. — Нас ждут там, где никто бы не хотел быть.

Гнедая, по кличке Мрака, фыркнула, словно поняла всё, и понеслась. Старое животное, не раз пережившее зиму, засуху и копыта грифонов, мчалось как в молодости — уверенно, быстро, ни разу не оступаясь на вязкой тропе прибрежных равнин. Под копытами хлюпала земля, над головой стонали птицы, чьё гнездовье потревожил безумец, оседлавший ночь.

Так он добрался до неё — одинокой часовни, что укрылась среди туманных скал, будто испуганная птица. Её стены, древние и покрытые плесенью, дышали солью и временем. Когда-то здесь молились рыбаки, потом — монахи, теперь лишь мрак оставался верен алтарю. Борис спешился, провёл рукой по каменной кладке, нащупывая выщербленную надпись — слова на забытом языке. Он шепнул их, и тишина будто затрепетала.

Внутри было сыро, но не холодно. Тонкий свет лился сквозь пролом в крыше. Борис прошёл к алтарю, положил ладонь на мрамор, и, не колеблясь, провёл по коже ножом. Кровь стекала по пальцам густыми каплями, как вино. Он повернулся к Мраке.

— Ну что, старая подруга? Пора вспомнить, кто мы есть.

Он протянул ей окровавленную ладонь. Лошадь фыркнула, шагнула вперёд. Обнюхала. И вдруг — сделала то, чего Борис ждал, но всё равно не мог встретить без дрожи: лизнула рану. В этот миг всё изменилось. Она отпрянула, встала на дыбы, взвизгнула — не по-лошадиному, а как зверь, у которого в горле пламя. Копыта забили по камням — искры посыпались вниз. Её кожа темнела, словно на неё наливали чернила. Из-под гривы вырывался огонь, слепящий, живой, как дыхание кузни. Плоть пылала, но не горела. Глаза, чёрные, как уголь, смотрели на Бориса — и в них он увидел не животное, а силу. Древнюю. Занозу времени.

Он шагнул к ней, закинул плащ, обнажил грудь к ветру, прыгнул в седло. Лошадь вскинулась, всхрапнула, и он, пригнувшись к её шее, прошептал:

— Вперёд, старая подруга. У нас мало времени. Орки ждут не по своей воле. А я обещал. Я всегда держу слово.

Часовня осталась позади, как тень, исчезающая на рассвете. Гнедая мчалась по камням, по траве, по холмам, оставляя за собой обугленные следы, в которых шипел и трещал воздух. Всё, чего касались её копыта, темнело, будто на миг касалось иного мира.

Путь лежал в земли орков — мрачные, истерзанные, но не побеждённые. Газеты кричали о разгроме, о победе Александрия, о том, как демон, ведомый кровью и местью, уничтожил целое орочие войско . Все верили, что сражение завершено. Все — кроме Бориса. Он знал больше. Видел то, чего не хотели видеть остальные.

— Я уверен они живы , ещё не всё потерено — говорил он себе вслух, как заклинание. — Нужно просто помочь им встать. Сейчас, или никогда. Пока они не забыли, кто они есть. Пока горе не сделало из них рабов. Пока не пришли другие — те, кто похуже демонов.

Он пришпорил Мраку, и они исчезли в тумане, что стелился низко над землёй, как саван. Но путь был начат. И никто, даже боги, не знал, чем он закончится

Борис мчался сквозь раскалённые ветры степей почти двое суток без передышки: ни глотка воды, ни минуты отдыха. Ему казалось, что земля под копытами дрожит от напряжения, а солнце печёт с такой силой, словно само небо желает испытать его на прочность. Вершины далёких холмов мерцали в зыбкой жаре, а над головой беспощадно сверкало полуденное небо. Лишь стрелы пыли, кухонно клубящиеся за его лошадью, напоминали о давно забытом мире за пределами этой бескрайности.

Наконец, на горизонте вырисовался край зелёной полосы — орочьи степи. Борис с трудом ослабил поводья, но лошадь, чувствуя приближение родных земель, словно оживилась и поскакала с удвоенной скоростью. За несколько мгновений до рассвета он выехал к караульному посту: двое орочьих пограничников, угрюмых и мускулистых, сразу же узнали в всаднике того, кого ждали долгие месяцы. Один из них, высокий и с бородой, чёрной, как смоль, поднял руку, и над равниной вспыхнули две алые стрелы магического огня. Они пронизали небо, их свет был подобен кличу горна, возвещая: «Великий Объединитель племён вернулся!»

— Брат Аргул, смотри, разве не он? — едва слышно прошептал второй, помоложе. «Это он, без сомнения. Его знаки мы видели в самом сердце Хаака!» — с горечью и радостью одновременно ответил Аргул.

Тем временем ещё два погранца, стоявших в паре километров к востоку, заметили тот яркий сигнал и кинув в руки копья, взгромоздились на коней.— Тревога! Тревога по всей границе! — гнался ковылями один из них, — Борис идёт! Бегите в поселение, известите старейшин!

Когда первый отряд спустился вниз к нему, Борис уже спешился, опустив лук на плечо и, обводя взглядом массивные холмы, ощутил, как напряжение сменилось умиротворением. Пограничники встретили его с ликующей радостью: кто-то хлопнул коня по шее, другой воскликнул словно ребёнок: «Да здравствует объединитель! Да здравствует Борис!»

— Спасибо, братья мои, что встречаете меня так горячо, — тихо сказал Борис, поправляя рукав плаща. — Пошлите за старейшиной племени, а если есть радиосвязист — я хотел бы передать весточку дальше.

Пограничники оживлённо переглянулись. 

— Радиосвязист, говоришь? Он в башне за холмом. А старейшина... Старейшина ждёт тебя в большом шатре у центра поселения. Поедем? — предложил Аргул.

С лёгким кивком Борис вновь взвалился в седло. И когда отряд снова пустился в путь, он вдыхал тот неповторимый аромат степных трав, слышал в отдалении призыв соколов и вспоминал своё детство. Здесь его взрастило орочье племя: здесь он учился древнему языку, впитывая мудрость старейшин, и изучал тайные диалекты каждого из родов. Каждый изгиб этой земли хранил в себе его первые победы и первые утраты — и теперь, возвращаясь домой, он ощущал, как в груди разгорается огонь великого предназначения.

Отряд медленно спустился в ложбину, где располагалось главное селение Орочьих степей. Первые лучи солнца озарили беспорядочно разбросанные шалаши, их соломенные крыши переливались янтарным светом, а между ними петляли узкие дорожки, вымощенные крупным галькой. В воздухе кружились мотыльки и колыхались высокие колосья дикого проса, создавая мягкий шорох под копытами коней. За подзором лошади Борис различил стройную башню радиосвязи — её металлический каркас чернел на фоне зелёного холма.

— Здесь он, брат, — кивнул Аргул, указывая на башню. — Связист Урук ждёт приказов.

Борис спрыгнул с седла, встряхнул порыжевший хвост своего коня и двинулся к сооружению. Башня возвышалась почти в двое человеческого роста: стальные перекладины, обвитые проводами, вели к крошечной хижине в основании. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель слышался ровный голос — мужчина зачитывал радиограмму.

— Постойте, — позвал Борис. Его голос, спокойный и властный, привлёк внимание оператора. Мужчина в старой потёртой куртке с поднятым воротником вышел наружу, поправил очки.

— Великий Объединитель! — воскликнул он и, не дожидаясь приказа, отдал честь, по старому воинскому обычаю орков. — Я уже настроил передатчик, осталось лишь получить текст.

— Подготовьте частоту на двадцать четвёртом, — коротко ответил Борис, — и подключите опрос родовых сетей. Сообщите всем нашим вожакам: «Борис вернулся. Совещание состоится у Зелёного Ольхона через трое суток на рассвете. Тема — угроза из Закатных Гор».

— Будет исполнено! — произнёс оператор, вернувшись внутрь хижины.

Тем временем Аргул повёл Бориса к большому шатру в центре поселения. Его каркас из изящно выточенных бревен украшали резные нашивки в виде орлиных крыльев и пылающих стрел. Внутри шатра, на слегка приподнятой площадке, располагалось советское кресло из старых — но ухоженных — дубовых досок: за ним сидел Старейшина.

Его лицо было морщинистым, но глаза горели живым огнём. Белоснежная борода ниспадала на грудь, а на голове красовалась тёплая меховая шапка, обрамлённая узорами родовой вышивки. За спиной виднелись свитки с древними рунами и карта Лунного Плато, где между хребтами прорисованы дороги караванов и следы старателей.

— Борис, — обратился к нему старейшина тихим, но уверенным голосом. — Ты прошёл великий путь, ты оставил позади пустыню и вернулся к нам в час нужды. Садись.

Борис присел на низкий стул напротив, снял перчатки и слегка склонил голову.

— Мудрейший Оллгин, — начал он, — степи дрожат от шагов врага. За восточным хребтом слышны звуки топора и костров. Наши разведчики докладывают: разрозненные орочьи кланы, главы которых погибли при нападении демона Александрия,  хотят воспользоваться их отсут­с­тв­ием чтобы устроить набеги. Я прибыл, чтобы склеить их вновь в единый круг, пока враг не двинулся внутрь наших земель.

Старейшина задумчиво покрутил в пальцах резную четку из клыков йети.

— Слова твои весомы, Борис. Но мы не ограничимся лишь собранием. Я поручаю тебе возглавить Великий Совет, объединить четырёх племен и заключить клятву на Кровавом Камне. Только тогда племена станут единым кулаком.

— Я готов, — Борис встал, и его голос прозвучал словно стальной клинок. — Никто не встанет между нами и нашей свободой. Иди за мной, старейшина, — он шагнул к выходу из шатра, — пора начинать дело, которое веками ждало своё время.