39-42

Кто-то дал ей воды, и она тут же ожила. Кестрель думала о каплях дождя, что стучат по серебряным чашам. О лилиях на снегу. О серых глазах. Она что-то сделала. Теперь она вспомнила. Что-то жестокое. Непростительное.

Кестрель приподнялась на локтях. Она лежала на большой кровати, застеленной шкурой редкого зверя, которого почти полностью истребили. Человек, подносящий к ее губам чашку с водой, оказался врачом.

— Храбрая девочка, — сказал он, улыбнувшись.

Кестрель поняла, что у нее все получилось. Она добралась до столицы, ее узнали, ей поверили.

«Нет, — хотела возразить она. — Я не нарочно», — но губы ее не слушались.

— Ты столько вытерпела, — произнес врач. — Теперь отдыхай.

Она почувствовала странный горьковатый привкус, от которого рот оцепенел. Лекарство.

Спустя мгновение она погрузилась в сон.

Ей снилась Энай.

Кестрель понимала, что мертвых не вернуть, но ей так хотелось снова стать маленькой девочкой, прижаться к няне и не видеть в ее глазах немого укора.

Что, если к ней явится призрак Арина? Как он посмотрит на нее?

Он станет преследовать ее во сне, показывать ей картины своей гибели, кривить губы и смотреть на нее с ненавистью в глазах. Так смотрят на предателей.

— Ты пришла проклясть меня, — сказала Кестрель своей няне. — Не стоит труда. Я сама себе проклятие.

— Баловница, — ответила Энай. Она всегда ее так называла, когда Кестрель плохо себя вела.

«Это совсем не то же самое!» — хотела возразить Кестрель. Да, она прятала ноты в тренировочном зале, пока Ракс не видит, и доставала их полистать, когда он оставлял ее одну отрабатывать приемы. Но то, что она совершила на сей раз, это не злой розыгрыш...

Кестрель купила живого человека, полюбила его, а потом предала.

Энай вздохнула:

— Ну давай я расскажу тебе сказку, и ты поправишься.

— Я не больна.

— Больна.

— И сказок мне не надо. Я хочу проснуться.

— И что ты будешь делать?

Кестрель не знала.

Энай начала:

— Жила-была портниха, которая умела ткать материю из чувств. Она шила платья из восторга, чистые и сверкающие. Она кроила одежды из честолюбия и страсти, безмятежности и усердия. И стала такой искусной в этом ремесле, что привлекла внимание одного из богов. Он решил заказать у нее одеяние.

— А что это был за бог?

— Молчи и слушай.

Как часто бывает во сне, Кестрель вдруг очутилась в своей детской кроватке с резным изголовьем, на котором были узоры с хищными зверями. Энай сидела рядом, распрямив плечи. Кестрель всегда пыталась ей в этом подражать. Няня продолжала свой рассказ:

— Бог пришел к портнихе и сказал: «Сшей мне рубашку из утешения». Портниха же отвечала: «Богам такие вещи ни к чему». Тогда он посмотрел прямо на нее. Его взгляд был грозен, и на сей раз девушка побоялась ему перечить.

Она сделала, как он просил. Бог примерил рубашку. Она оказалась ему точно впору, а цвет оттенил его лицо, так что оно уже не казалось таким бледным. Портниха взглянула на него, и в голову закрались мысли, делиться которыми она не стала.

Бог щедро заплатил ей золотом, хотя никакой цены она не называла. Он был доволен.

Однако этого ему стало мало. Бог вернулся, заказал плащ, который мог бы укрыть от одиночества, и ушел прежде, чем портниха успела согласиться. Оба знали, что она ему не откажет.

И вот когда девушка уже подшивала край плаща, в лавку зашла старушка. Она не могла ничего себе купить, но увидела, как портниха заканчивает работу у прилавка. Старушка потянулась своими морщинистыми руками к плащу от одиночества. Ее поблекшие глаза вспыхнули от желания обладать им. Портниха пожалела ее и отдала плащ, ничего не попросив взамен. Она решила, что успеет сшить второй к сроку.

Но не успела. Бог вернулся в деревню раньше, чем обещал. И что же он увидел? Ту самую старушку. Она спала у огня, завернувшись в плащ, который был ей велик. Бог обиделся и возревновал.

Тихо, как ночной холод, он пробрался в лавку к портнихе и возник перед ней.

— Отдай мне плащ, — потребовал он.

Портниха сжала в руках иголку. Но иголка не могла защитить ее от бога.

— Он еще не готов, — ответила она.

— Лгунья!

Даже во сне Кестрель почувствовала тяжесть этого слова.

— И кто я в этой сказке, швея или бог?

Энай продолжала, будто и не слышала ее слов:

— Бог бы убил ее, но вовремя придумал другой способ отомстить. Он понял, как причинить сильную боль. Бог знал, что у портнихи был племянник, маленький мальчик, единственный родной человек, который у нее остался. Она платила за его содержание, и сейчас он мирно спал в соседнем селении. За ним следила нянька, но бог умел усыплять бдительность хитрыми уловками.

Так он и поступил. Покинув лавку портнихи, подкрался к спящему мальчику. Маленькие пухлые ручки, румяные щеки и кудрявые локоны не могли разжалобить бога. Он и прежде не раз забирал детей.

— Это был бог смерти, — догадалась Кестрель.

— Когда бог откинул одеяло, его пальцы коснулись ночной сорочки малыша. Он замер. Никогда за всю свою бесконечную жизнь не встречал он такой красоты.

Сорочка была сшита из любви: мягкая, как бархат, легкая, как шелк, и удивительно прочная. На нее упала слеза бога. А когда та высохла, ткань разгладилась, и бог ушел.

Тем временем портниха забеспокоилась, поскольку необычный гость больше не заходил, хотя прошло уже несколько дней. Она не верила, что ей так легко все сошло с рук. Не пристало гневить богов, а тем более этого. И вдруг бедняжка сообразила: возможно, бог уже нашел верный способ довести ее до отчаяния.

Она поспешила в соседнее селение, прибежала к дому няни, дрожащей рукой постучала в дверь. А когда та распахнулась, мальчик выбежал навстречу и бросился обнимать ее, жалуясь на ее долгое отсутствие, спрашивая, для чего она так много работает. Портниха обняла его и не выпускала, пока тот не стал вырываться сам. Потом она судорожно провела пальцами по его лицу, страшась, что смерть забралась к нему под кожу и теперь выжидает до поры. И тогда портниха увидела метку на лбу ребенка.

Это был знак покровительства бога, знак его расположения. Бесценный дар.

Портниха возвратилась в лавку и стала ждать. Вопреки обыкновению, она ничего не шила. Руки ее стали словно чужими. Они тоже ждали, но бог не пришел. И тогда швея прошептала имя бога...

Он пришел молча. На нем было его обычное одеяние, а не то, что сшила она. Его одежды были красивого покроя и отлично сидели. Но лишь теперь портниха заметила, как они износились. Ткань истерлась так, что стала полупрозрачной.

— Я хочу отблагодарить тебя, — молвила портниха.

— Я не заслуживаю благодарности, — отвечал бог.

— И все-таки я бы хотела это сделать.

Бог сказал:

— Тогда сотки мне плащ из себя самой.

Портниха взяла его за руку, и после поцелуя он унес ее с собой.

Эта сказка поразила Кестрель. Глаза защипало, будто от ветра, слезы покатились по щекам.

— Ну вот, — вздохнула Энай. — А я хотела тебя подбодрить.

— Подбодрить? Портниха умерла.

— Можно по-разному понимать конец этой истории. Я думаю, что она сделала свой выбор. А ты, Кестрель, свой еще не сделала.

— Сделала. Разве ты не знаешь? Ястребы императора наверняка уже донесли вести моему отцу. Война началась. Слишком поздно.

— Уверена?

Кестрель проснулась, чувствуя голод и усталость. Сны измучили ее не меньше приключений, но она встала, зная, что нужно сделать.

Когда Кестрель оделась, к ней явились рабы. По их лицам можно было составить карту империи: один из северной тундры, второй с южных островов, третий с Гэрранского полуострова. Их число было знаком уважения императора к ней. Кестрель сделала вид, что не заметила этого знака, как и того, что полоток в ее комнате был очень высокий: не разглядеть даже, какого цвета краска. Кестрель приготовилась встретиться с императором.

Ее отвели в парадный зал и оставили наедине с человеком, под чьей властью находилось полмира.

Он был худее, чем изображали его статуи, с седыми, коротко стриженными волосами. Император улыбнулся. Улыбка императора сияла, как драгоценные камни. Он словно открывал перед Кестрель ворота крепости, протягивал меч рукоятью вперед — по крайней мере, пока.

— Вы пришли за наградой, леди Кестрель? Позвольте сообщить вам, что осада Гэррана началось еще два дня назад, пока вы приходили в себя.

— Я пришла просить вас снять осаду.

— Снять осаду? — Морщины на его лице стали заметнее. — С чего бы это?

— Ваше Императорское Величество, вы когда-нибудь слышали о проклятии победителя?

40

— Это проклятие постигло империю, — сказала Кестрель. — Ей все труднее удержать завоеванные территории. Наши земли слишком сильно разрослись, и варварам об этом известно. Вот почему они осмеливаются нападать.

Император отмахнулся:

— Они как мыши, которые потихоньку грызут зерно.

— Вы сами знаете, что я права. Вы атакуете их, чтобы показать, будто ресурсы империи бесконечны, а нашей армии нет равных. В действительности же силы тают. Они словно изношенная ткань, в которой видны дыры.

Улыбка императора превратилась в оскал.

— Осторожнее, Кестрель.

— Если вы не желаете слушать правду, то распад империи лишь вопрос времени. То, что гэррани восстали против нас, уже говорит о его начале.

— Мы решим эту проблему. Прямо сейчас твой отец подавляет восстание. Стены города падут, — император откинулся на спинку трона. — На этот раз генерал Траян ведет войну на уничтожение.

После этих слов Кестрель представила мертвого Арина. Представила, как его лицо залито кровью.

Он отпустил ее. С таким же успехом мог полоснуть себе ножом по шее.

Страх камнем застрял у нее в горле. Подавив его, она сосредоточилась и разложила свои мысли, точно игральные костяшки.

Она доведет партию до конца. До победы.

— А вы думали о том, как дорого обойдется еще одна война с Гэрраном? — спросила Кестрель у императора.

— Не так дорого, как потеря этой территории.

— Пока держатся стены города, гэррани не сдадутся. А это означает очень долгую осаду, которая будет вытягивать деньги из казны.

Император поджал губы.

— Иного выхода нет.

— Но что, если есть способ сохранить территорию и без войны?

В это мгновение император, должно быть, уловил ее сходство с отцом. Те же уверенные интонации, продуманные слова. Поза императора и выражение его лица не изменились, но он приподнял один палец и постучал им по подлокотнику мраморного трона.

— Верните Гэррану независимость.

Тот же самый палец рассек воздух, указывая на дверь.

— Убирайся.

— Прошу вас, выслушайте меня...

— Я не посмотрю на заслуги твоего отца перед империей и на твои собственные, если ты продолжишь говорить такие дерзости.

— Гэрран останется вашим! Вы сможете сохранить за собой территорию, просто дайте им самоуправление. Пусть станут подданными империи, а их предводителя заставьте принести клятву верности. Облагайте их налогами. Забирайте товары. Забирайте урожай. Они хотят лишь вернуть свои дома. По поводу остального можно договориться.

Император молчал.

— Наш губернатор все равно мертв, — продолжила Кестрель. — Пусть гэррани сами выберут себе нового.

Император по-прежнему молчал.

— Новый губернатор, конечно же, будет отвечать перед вами, — добавила она.

— И ты думаешь, гэррани согласятся на это?

Кестрель вспомнила о двух ключах, которые ей отдал Арин. Ограниченная свобода все же лучше, чем ее полное отсутствие.

— Да.

Император с сомнением покачал головой.

— Я еще не рассказала о самой большой выгоде, которую мы можем извлечь, если гэрранская революция быстро закончится, — сказала она. — Прямо сейчас на востоке думают, что мы отступили. Варвары поздравляют друг друга с победой. Через шпионов и перехваченных почтовых ястребов они прознали о трудностях, в которых вы увязли в Гэрране... — Все это были лишь догадки, которые переросли в уверенность, когда она увидела лицо императора. — Варвары понимают, что на осаду укрепленных городских стен уйдет время. Поэтому они оставили позиции и уже помчались к своей королеве, чтобы доложить радостные вести. Для видимости они оставили лишь несколько отрядов, не ожидая, что им придется защищаться. Но если вы вернете наши войска назад и застанете варваров врасплох...

— Ясно. — Император скрестил руки на груди и подпер подбородок острыми костяшками пальцев. — Но ты упускаешь из виду, что Гэрран — колония. Дома, которые гэррани хотят вернуть, принадлежат моим сенаторам.

— У варваров есть золото. Подкупите недовольных сенаторов добычей с востока.

— Даже если так, то, что ты предлагаешь, не встретит особых восторгов.

— Вы император. Какое вам дело до общественного мнения?

Он поднял брови.

— Либо ты наивна, либо пытаешься манипулировать мной. — Он окинул ее взглядом. — Но первое явно не о тебе.

Кестрель знала, что лучше промолчать.

— Ты дочь самого прославленного генерала за всю историю Валории.

Она не понимала, к чему клонит император.

— И довольно хороша собой.

Кестрель раскрыла глаза от удивления.

— А у меня есть сын.

Об этом она знала, однако какое отношение наследник империи имеет к...

— Императорская свадьба, — сказал он. — Такая, которая обеспечит мне поддержку военных и в то же время займет умы сенаторов и их семей. Они будут думать лишь о том, как попасть в список приглашенных. Мне нравятся твои планы на Гэрран и восток, Кестрель, но они понравятся мне еще больше, если ты выйдешь замуж за моего сына.

С императором следует говорить внятно. Поэтому Кестрель сделала глубокий вдох и задержала дыхание на несколько секунд, пока не почувствовала, что справится с голосом.

— Возможно, ваш сын предпочел бы другую невесту.

— Нет.

— Мы даже не знакомы.

— И что?

Глаза императора сузились, и Кестрель распознала в них жестокость. Недаром отец всегда уважал этого человека.

— Я правильно понимаю, что ты не жаждешь стать моей дочерью? Не поэтому ли ты так пылко отстаиваешь интересы гэррани? Слухи долетают и до столицы. Не я один слышал о твоей дуэли с лордом Айрексом. Нет, Кестрель, не делай невинного лица, это не сработает. Я же говорил: ты слишком умна для того, чтобы сойти за невинное дитя. Можешь радоваться, что я не требую таких качеств от невестки. Однако я требую, чтобы ты сделала выбор. Согласись выйти замуж за моего сына, и я сниму осаду, переправлю войска на восток и буду разбираться с политическими последствиями этого решения. Если откажешься, начнется новая гэрранская война, и последствия будут уже другого рода. Выбирай.

41

Когда в залив вошел многочисленный валорианский флот, Арин вздохнул с облегчением. Когда валорианцы уничтожили корабли, захваченные им в ночь после Зимнего бала, он с облегчением смотрел, как пылающие обломки падают в воду, а засыпанные пеплом остовы судов опускаются на дно.

Гэррани черпали мужество в бесстрашии Арина. Что бы они подумали, если бы узнали, что он сам навлек на них войну? Если бы поняли, почему он встретил ее с таким ликованием?

Зеленый шторм, который обрушился на побережье через два дня после побега Кестрель, мучительной болью отозвался в его сердце. Буря прокатилась по его душе и смыла все, оставив после себя пустоту и жуткое осознание того, что он натворил. Арин воображал, как рыбацкая лодка, перевернутая волнами, опускается на дно. Как Кестрель, барахтаясь, захлебывается соленой водой. Как ее тело исчезает в морской пучине.

Осада означала для Арина почти верную смерть. Но она также означала, что Кестрель выжила. А гэррани смотрели на его счастливое лицо и думали, будто оно выражает безумный восторг воина перед битвой. Он не стал их переубеждать. «Ты и есть бог лжи», — сказала ему Кестрель. Он взглянул на своих людей, улыбнулся, и улыбка эта была ложью — словно письмо, отраженное в зеркале.

После побега Кестрель Арин приказал сжечь пристань. Но валорианцы бросили якорь близко к берегу и выслали несколько лодок с инженерами. Под охраной доки быстро починили, а гэррани лишь бессильно наблюдали за этим из города. Арин поручил установить пушки вдоль стен, но гавань была слишком далеко. Открыть ворота и послать людей, чтобы они помешали восстановлению пристани, было бы самоубийством. С восходом солнца корабли вошли в гавань, валорианцы высадились и выгрузили осадные орудия. Враги тащили пушки, катили на берег бочки с порохом. Они выстраивали конницу и пехоту. Каким-то образом умудрились отправить солдат осмотреть городские стены со стороны гор. Отряд носил особые знаки отличия. Арин знал, что это элитные разведчики-диверсанты. Они мгновенно слились со скалами и голыми деревьями, и больше их никто не видел.

Еще месяц назад Арин приказал выкопать ров вокруг города. За несколько дней до зеленого шторма ветра принесли с собой теплую погоду, растопили мерзлую зимнюю почву, и гэррани бросали мусор в грязный ров: мебель, порубленные деревья, разбитые бутылки. Затем все вновь замерзло.

Арин увидел, как к краю рва подошел человек. Его лицо скрывал шлем, но Арин узнал бы его и без имперского флага на доспехах. Он хорошо знал тяжелую, размеренную походку генерала Траяна.

Тот осмотрел ров и взглянул на лошадей, которых выводили из трюмов. Арин видел: генерал понимает, как сложно будет перебросить здесь армию. Начнется беспорядок, лошади будут ломать ноги, осколки стекла воткнутся в копыта животных и сапоги пехотинцев. Генерал отошел поговорить с инженерами.

Появились деревянные доски, опоры. Спустя неделю валорианцы перешли эти самодельные мосты и подошли к самой стене.

Они держались на расстоянии после того, как гэррани в первый раз забросали их горящими комьями бумаги и опилок, обмазанными смолой. Были потери. Загорелась даже одна из повозок с припасами. Но другие солдаты быстро заполнили прорехи в рядах, а повозки теперь стояли в тылу.

Инженеры начали возводить три насыпи.

— Убить их, — приказал Арин своим лучшим лучникам.

Они были способные и успели немного отточить мастерство во время прошлых вылазок за город.

Бог войны благоволил им. Инженеры пали. Однако работу продолжили солдаты. Насыпи из земли и камней все росли, а потом валорианцы разобрали мосты и начали возводить башни. Арин понимал, что еще немного, и они сравняются с высотой городских стен, на которые перебросят мосты, и валорианцы смогут легко попасть внутрь.

— Выройте под стеной туннели, — велел Арин солдатам. — Прокопайте до башен и начинайте выгребать из-под них землю.

Через несколько дней валорианцы догадались, почему их башни все время оседают. Арин слышал, как генерал отдал приказ. Валорианцы, взяв в руки лопаты, прорыли землю до входов в туннель, и туда хлынули солдаты.

— Запечатать туннели! — закричал Арин.

Его приказ выполнили. Валорианцы не смогли пробиться к городу этим путем. Он был закрыт для них, как и для гэррани, которые не успели вернуться из туннелей и погибли.

Башни продолжили расти. У Арина был лишь небольшой запас пушечных ядер и пороха, и он извел почти все, чтобы подорвать башни.

Валорианцы выдвинули катапульты. В город полетели горящие снаряды.

Начались пожары.

Снег шипел, соприкасаясь с огнем, помогая тушить его. Со дня отъезда Кестрель прошло три недели, и Арин, измученный, покрытый сажей, вспомнил, как уверенно заявлял, что гэррани выдержат год осады.

Как будто для этого достаточно зерна и воды.

Он израсходовал последние ядра и порох на уничтожение катапульт. Теперь у гэррани для защиты оставались только стена и то, что они могли сбросить с нее.

Наступило затишье. Арин подумал, что снег усмирил решительность валорианцев или генерал обдумывает следующий ход. Но вдруг что-то взорвалось у той стены, что выходила к горам. Она затряслась, словно в лихорадке, и Арин понял, что затишье тоже было частью плана.

Диверсанты пытались прорваться сквозь стену.

Гэррани обливали разведчиков кипятком и дегтем. Те кричали и падали. Но генерал Траян не хуже Арина понимал, что победа близка. Он подвел войска к стене. Только теперь Арин сообразил, что генерал изначально ждал этого момента. Вскоре они обрушат всю свою мощь на ослабленные стены. Валорианцы раскрошат каменные глыбы и в конце концов пробьют дыру. Они расширят ее крюками с помощью осадных механизмов и войдут в город. Начнется резня.

Арин все время проводил на выходящей к горам стене. Он не видел, как в гавань вошел корабль, но заметил небольшого охотничьего ястреба, который пролетел над городом и спустился к генералу.

Тот снял с ноги птицы трубку с посланием и, вскрыв ее, замер. Дочитав послание, генерал скрылся в рядах солдат.

Валорианская армия остановила наступление.

Арин со всех ног побежал по стене на ту сторону, откуда видно было море. Он не совсем понимал, что произошло, но почувствовал, что все изменилось. Арин знал лишь одного человека, который был способен так резко все перевернуть.

Еще один ястребок ждал его на краю стены, выходившей к морю. Птица смотрела на Арина, склонив голову набок. Ее клюв был остер, когти крепко вцепились в камень стены, перья припорошило снегом.

Ястреб принес короткую записку:

«Арин, впусти меня.

Кестрель».42

Ворота города приоткрылись перед Кестрель. Арин шагнул вперед, и тяжелые створки снова захлопнулись. За его спиной была стена, за ее — море. Он сделал шаг ей навстречу. Потом его взгляд остановился на ее лбу — буквально несколько секунд назад точно так же на нее посмотрел отец. Арин побледнел.

Ее чело украшала полоска золотой пыли, смешанной с мирровым маслом. Такую носили валорианки после помолвки.

Она заставила себя улыбнуться.

— Я так понимаю, в город ты меня пустить пока не готов? Что ж, разумно.

— Как это случилось?

Его голос звучал надломленно, и Кестрель почувствовала, как у нее внутри тоже все разрывалось от боли. Но она не позволила себе раскиснуть.

— Но Ронан... — Арин перебил сам себя: — Как же это? Кто?

— Поздравь меня, я теперь невеста наследника империи.

Она увидела, что он поверил ей. Боль предательства исказила его черты, а потом на смену ей пришло осознание. Кестрель почти слышала его мысли.

Разве не вырвалась она из его объятий? Разве не сбежала в ту же ночь, готовая даже поднять против него оружие?

Арин знал, как Кестрель любит вкус победы. Роль будущей императрицы — достойная позиция, не так ли? Жажда власти повлияла на нее там, где Ронан не смог.

Это были жестокие мысли. Но Кестрель даже не пыталась переубедить Арина. Если он узнает, какие условия поставил перед ней император, он никогда не согласится на это предложение.

— Как бы мне ни хотелось поговорить о предстоящей свадьбе, — сказала Кестрель, — сейчас есть дела поважнее. Император передает тебе послание.

Глаза Арина потемнели. Его голос звучал язвительно.

— Послание?

— Он предлагает свободу тебе и твоему народу и назначает тебя губернатором. Ты, разумеется, поклянешься ему в верности, будешь принимать его посланников и выполнять указы. А так можешь править своим народом как пожелаешь. — Кестрель вручила ему лист бумаги. — Здесь список налогов и податей, которые Гэрран будет платить за честь считаться частью империи.

Арин сжал листок в руках.

— Это просто уловка.

— Вы можете сдаться прямо сейчас на хороших условиях или подождать, пока мой отец доломает стену и уничтожит весь ваш народ. Выбор за тобой.

— Зачем это императору?

Кестрель помедлила.

— Зачем?

— Да. Если это не обман, то предложение и впрямь очень хорошее. Я не понимаю.

— Советую тебе не обсуждать лишний раз решения императора и просто воспользоваться выпавшим шансом. — Кестрель повела рукой, указывая на свой роскошный наряд: белые меха, золото, драгоценности. — Я, как видишь, воспользовалась.

Лицо Арина выдавало мучительное напряжение, и Кестрель вспомнила его детскую скрипку. Струны в его душе тоже слишком долго оставались натянутыми. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал грубо:

— Я согласен.

— Тогда прикажи открыть ворота. Мой отец выведет из города всех оставшихся валорианцев.

— Я согласен, — повторил Арин, — но при одном условии. Ты сказала, что мне нужно будет принимать посланников императора. Посланник будет один. Ты.

— Я?

— Тебя я хотя бы понимаю. Ты не сможешь меня обмануть.

Здесь она могла бы поспорить.

— Думаю, это можно устроить, — сказала Кестрель и не захотела даже самой себе признаться, как отчаянно она ухватилась за эту возможность видеться с ним, пусть и под таким предлогом.

— Пожалуйста, одумайся, — вдруг взмолился он. — Кестрель, ты ведь не знаешь... Ты даже не представляешь...

— Мне не раз говорили о том, как ясно я вижу суть вещей, — ответила она и пошла навстречу отцу, которому наконец-то дала повод гордиться ею.

— Это не так, — ответил Арин.

Кестрель сделала вид, что не слышит. Она уставилась в побелевшее небо, которое рассыпалось снежными хлопьями над свинцовым морем. Ледяные иголочки кололи ее щеки. Они с Арином стояли под одним и тем же снегопадом, но Кестрель знала: они уже никогда не смогут стоять под ним, обняв друг друга.

Она не оглянулась, когда он произнес:

— Это не так, Кестрель, хотя бог лжи и впрямь тебя полюбил.