Часть 15

Лучи солнца отдавали оранжевыми оттенками, говоря о неминуемом наступлении заката в ближайший час. Они играли с цветами всего, до чего могли дотянуться: опускались на серую кладку крыши, на беспрестанно пляшущие на ветру листья берёз и тополей, словно пытались добавить тепла в потусторонний мир. Естественно, все потуги посланников небесного светила были тщетны. Хотя то, какое волшебство вселилось с лучами Солнца в оттенки белого гранита на одном из надгробий; в отблески гладкого вороньего пера, которое кружило вокруг кладбищенских троп, заставляло верить в чудо. А какими красками окрашивал этот оранжево–красный рыжие волосы? Томас приметил Римму и Никиту, бредущих по кладбищу только из–за этих контрастов. По тому как, близкое к закату солнце, купало в оттенках рыжие макушки, буквально превращая их в языки пламени, которые на удивление гармонично подходили обоим призракам. Наши герои сейчас не бездумно блуждали по тропкам, мечтая или философствуя, – нет. Римма целенаправленно вела парня к одному ряду могил, которые особенно не отличались от прочих. Кладбище пестрило таким разнообразием надгробий, что вряд ли кто–то нашёл в себе силы пересчитать их все. Конечно, за горизонт торчащие из земли мраморные доски, кресты и заборчики не уходили. Но их количество невольно вселяло ужас, тихо распространявшийся волнами по телу и сознанию.

"Не знаю, насколько этот вопрос корректен... Но ты не могла бы показать мне ваши могилы?" – с неуверенностью в голосе пролепетал Никита Римме, когда догнал её по дороге к кладбищу. Без лишних колебаний девушка свернула к одной из тропок, отвечая на вопрос кивком головы и зазывающим жестом руки. Молчание немного нагнетало обстановку, по крайней мерее для Никиты. Парень сам не понимал, почему вдруг задался таким вопросом, но что мешает спросить, если есть такая возможность?

–Знаешь, – негромко начала Римма (на самом деле она всегда была спокойна, изредка ограничиваясь колким сарказмом или двусмысленным мычанием–фырканьем), – у нас даже фото нет на могилах...

–А почему так случилось? – Никита поддержал грустную интонацию, чуть не врезавшись в резко остановившуюся девушку.

Краузе осторожно отворила низенькую калитку неприятного голубого цвета, краска которой ссохлась и сходила хлопьями. Она отошла чуть в сторону, впуская парня, так и не удостоив его ответом. Никита, который находил все пять могил чересчур заброшенными, хотя бы в сравнении с соседними изваяниями, немного потупил взгляд. Римма присела было у одной из плит, вглядываясь в серые крапинки мраморной плиты. У парня перехватило дыхание, когда он понял, что не видит ни одного имени. Ощущение, словно вся вселенская грусть концентрируется во взгляде Краузе, которая быстро вытерла мокрую дорожку с веснушчатой щеки, надеясь, что Никита ничего не заметил.

–Ты, наверное, удивлён, что нет имён и всего прочего, – начала Римма, но сразу изменила своё мнение, прежде чем ей что–то ответили, – Хотя с чего бы это.

–В любом случае, почему так вышло? – в очередной раз спросил Ник, – На многих могилах есть не только имена, но и фотографии.

–Нас вообще похоронили вместе только, потому, что тела держались за руки или защищали друг друга, – в голосе девушки резался арктический холод, с ним не сравниться даже этот вечно отрезвляющий сознание, потусторонний ветер.

После минутного молчания юношеский голос, хозяин которого пытался побороть стоящий в горле ком, снова спросил "Пять надгробий и могил, но вас же шестеро"

– Эти, – Римма замялась, – даже не знаю, уроды они или я должна быть благодарна, – под нос пробубнила рыжая, – В общем, Диана и Мию похоронили вместе. Не стали растрачивать силы на очередную яму. Хоть плиты эти поставили, партия даже деньги выделила.

В голосе снова слышалась сталь и толика отчаяния, которую парень охотно понимал и принимал. Никиту вообще можно было назвать эмпатом. Он без слов (только взглянув в глаза кому–либо) читал эмоции и чувства, тут же примеряя их на себя. В этот раз не обошлось без подобного. Хотя и юный филолог не мог представить себя в подобном положении, надеясь, что он с друзьями всё–таки спасётся и проживёт более или менее безопасно оставшийся век, его одолевали те же ощущения, что и Краузе. Конечно, чувства Никиты были притуплены, но направлены в правильном русле. Именно понимание девушки позволило ему не совершить ошибки – начать жалеть этих призраков.

– Странно, что вы смогли воскреснуть, пролежав в земле так долго, – констатировал вдруг пришедшую мысль Никита.

– Мы ведь не полностью воскресли тогда, – потирая переносицу, объяснила Римма, – Скорее стали полтергейстами.

"Хм, ясно." –это всё, что колебало воздух в следующие пятнадцать минут.

Умиротворяющая тишина, какую могла предоставить эта холодная природа, дала волю мыслям для обоих призраков. Краузе в миллионный раз думала о смерти товарищей, о собственной смерти, о том, как могла сложиться её жизнь, если бы она не заболела этой проклятой анорексией. В голове невольно всплывали воспоминания, как Римма сидела на стуле перед столом психиатра, имени которого она уже не помнила. Хотя отчётливо доставала из памяти картинки коричневого стола, явно дешёвого, скорее всего он и вовсе не был деревянным, так как под облупившейся наклейкой, с имитацией дерева, сухо выглядывал ДСП. Она помнила, с какой скоростью у неё раскрылись веки и брови поползли к линии роста волос, когда перед глазами упала её раскрытая медицинская карта. Рядом с криво напечатанным словом "Диагноз" еле разборчивым почерком (кривым и размашистым, словно его обладатель ненавидел то, чем занимался или просто был чем–то раздражён) было накарябано "нервная анорексия". Римма помнит эмоции в этот момент, когда врач – будь он проклят – сказал: " Мы направим Вас к прекрасным специалистам" – его гадкая ухмылка не внушала никакого доверия, только вызывала рвотный рефлекс. Хотя, возможно, блевать хотелось из–за того, что она буквально десять минут назад, в туалете, заталкивала себе в горло пальцы – по мнению Краузе этот обед, который в неё впихнули, был лишним. Она ведь ужинала прошлым вечером и даже съела грамм сто или сто двадцать индейки. А доктор всё продолжал строить комедию своим приторно–сладким голосом, словно рыжеволосая могла поверить его словам:

– Римма, не стоит так переживать. Вам смогут помочь, тем более, что пансион находится на природе, вдалеке от городского шума. Можно будет расслабиться, подумать, настроиться на принятие проблемы и её решения.

– Ха, вы думаете, я поеду в эту тюрьму, которую вы мне рекламируете?! – нагло выплюнула слова девушка, смотря, теперь, не на голубые листы медкарты, а на буклет с так называемым "пансионом".

На её бледное плечо, где чётко читалось как кости скрепляют друг друга, легла тёплая рука, контрастируя не только температурой тела (с вечно ледяной кожей Риммы), но и своим свежим крымским загаром. В тот же момент с кисти руки, с характерным звуком, скатились массивные золотые часы, чуть стукнувшись о кость ключицы в месте, где она крепиться к мышцам. Крузе вмиг напряглась, а после услышанного согласия, которое произнёс её брат, с улыбкой на губах, она начала надрывно умолять. Когда стало ясно, что мольбы бесполезны, она начала злиться. Эмоции заполняли, казалось полностью сосредоточенный на похудении мозг. Полушария плохо контролировали речевой аппарат, и все мысли быстро слетали с языка. Дальше всё словно в густом смоге, который опускается обычно на крупные города в особо оживлённые часы дня. Потом мужчины в форме медицинских работников. Укол прямо в сонную артерию. Тянущий туман в голове, нарастающий с ощущением противного распространения какого–то вязкого препарата по венам. Картинка перед глазами плывёт, а веки медленно заслоняют собой глаза, погружая во тьму. Ни снов, ни чувств, лишь ощущение безысходности и тот самый рвотный рефлекс, который не переставая напоминает о себе последние года два или три. Римма уже не помнит, когда решила, что 52 килограмма это слишком много для неё в 19 лет. Девушка продолжала погружаться глубже в воспоминания. Она медленно скользила взглядом по округе, невольно остановившись на пыльном кроссовке Ника, но Римма продолжила исследовать зелень травы и камушки у земляной насыпи.

Парень тоже предавался ностальгии. Он перебирал в воспоминаниях как встретил каждого из друзей, думал, почему выбрал именно этот университет. Задавался вопросом "Если бы я не встретил Алину, то не умер бы?". Подсознание подсказывало, что так и было бы. Но как любил говорить его дедушка "если бы не "бы" ..." – окончания искромётной фразы он не помнил, хотя точно понимал, что она сюда подходит. С другой стороны, он решил, что если б имел возможность предупредить себя прежнего о случившемся, то всё равно б не перестал общаться с блондинкой. Никита посчитал, что сейчас, когда он, в общем–то, не жив и время ничего не значит, то можно представить себе иные исходы собственной жизни. Что было бы, если бы он пошёл не на филологический факультет, а на философский? Ведь ему, действительно, нравилось размышлять, строить теории и гипотезы. Парень занимался этим на досуге и даже имел не одну записную книжку. Ник, бывало, подумывал, что как окончит университет то, возможно, выпустит книгу со своими размышлениями. Это можно назвать его мечтой, не совсем сформированной, но той, что прорисовывает собственные контуры и очертания на горизонте. Вспоминая о подобных начинаниях, о том, что хочет удивить декана своей будущей диссертацией; о том, что хочет прославиться своими переводами с латыни древних летописей; в конце концов, о том, что нужно помочь родителям поставить баню на даче. Никита твёрдо решил, что выберется из этого пронизывающего холода и уныния, которое приклеилось, словно топя в смоле, без шанса на выживание.

С той же решительностью и твёрдостью, что у Ника, солнце склонялось, чётко очерченным диском, к линии горизонта. Резкие тени заполняли пространство неровного полотна травы, свет был тёплым. Блики, на тщательно отполированных мраморных плитах, отдавали лёгкой болью в глазах. Ветер осторожно трепал волосы призраков, даже немного успокаивая, несмотря на свою холодную сущность. Контрастные контуры теней становились длиннее с каждой четвертью часа. Жизнь словно обходила стороной. Создавалось ощущение, что все они в стеклянном шаре. Таком же, что стоят на полках в магазинах в канун Рождества и Нового года. Просто красивый пейзаж, достойный кисти художника, объектива фотографа, пера поэта или курсора современного писателя. Жаль, что никто не сможет его запечатлеть, этот короткий момент. Эти незаметные, в суетливой жизни, заветные, 2 минуты, потерянные где–то между началом заката и его яркой кульминацией. В это время и мысли светлее, и желания ярче, и мечты смелее. Почему люди не видят этих двух минут? Они намеренно игнорируют или случайно не замечают?