«17»

Громкие разговоры за дверью, ссора пьяной парочки в соседнем номере, чьи крики были слышны по всему мотелю, — всё это раздражало Дэвида. Он так и не смог уснуть. Сколько ни пытался — веки смыкались максимум на несколько секунд. Виски пульсировали так сильно, что временами боль становилась почти невыносимой.Он повернулся на бок, забыв о недавнем ранении, и тут же зашипел от жгучей боли — будто на кожу плеснули кипятком.

— Блять! — вырвалось из пересохшего горла.Он даже не пытался говорить тише — Уилсон давно сопела на соседней кровати, укутавшись в одеяло с головой. Тёмные, слегка растрепанные волосы рассыпались по подушке. Отдельные пряди спадали к щеке, то открывая, то скрывая линию скулы и уголок приоткрытого рта.Даже так — спящая, беззащитная — она выглядела странно и весьма непонятно. Непонятно — для него.Он не мог подобрать слово. «Красивой?Нет. Не может быть.»  Будто назло ему — именно такой.Он злился на себя за эту мысль.И ещё больше — на неё за то, что заставляла его вообще что-то чувствовать. Он уставился на потолок, ощущая бешеный ритм сердца.«Не туда. Совсем не туда.» Дэвид медленно поднялся, отбросив тяжелое одеяло, которое так сильно раздражало его.Воздух, мебель, запах дешевого моющего средства — все это заставляло его чувствовать себя отвратительно.Он постоял секунду, пошатываясь на месте, позволяя резкой волне головокружения стихнуть.Каждый шаг давался с трудом — и это бесило сильнее всего. Дэвид ненавидел чувствовать себя слабым. «Нельзя быть слабым. Нельзя просить помощи, нельзя помогать.»Его личный устав.Эгоистично? Да. Дэвид и вовсе не отрицал это. Он схватил смятую пачку сигарет с пыльной тумбочки и направился к окну.

Рама оказалась тяжелой, неподатливой.— Давай же... чёрт тебя побери, — прошипел он, наваливаясь всем весом.Окно с грохотом поддалось, распахнувшись со скрипом ржавой петли. В комнату ворвался влажный ночной воздух — асфальт, сырость и далёкий дым. Зажигалка щёлкнула только с третьего раза — пальцы не слушались, дрожали.Первая затяжка — глубокая, судорожная. Он не курил давно.По его меркам — часа четыре.Дым обжёг легкие, задержался внутри и вышел неровным облаком.

Он коснулся губ кончиками пальцев.«Зачем я это сделал? Зачем поцеловал её?»Вопрос пришел в голову далеко не первый раз, Дэвид думал об этом раз двадцать последние несколько часов, и каждый раз — без ответа.«Ты перешёл черту, которую сам же и провёл кретин. Это всего лишь была минута слабости, затмение, что угодно — забудь.» Он ненавидел её и на это были свои причины. В ней было всё, что его бесило: упрямство, гордость, острый язык, привычка всегда спорить и быть правой. Она лезла под кожу, царапала изнутри. Дэвид поцеловал её.Не потому что хотел заткнуть. Не потому что растерялся. Не потому что устал, или луна взошла не в той фазе. Просто потому что не смог не поцеловать, когда она смотрела на него.Это было страшнее всего. Он снова сделал затяжку.— Ебучая Уилсон... — выдохнул он сквозь дым. За спиной зашуршала простыня.Парень слышал, как она села на кровати. Как замерла, скорее всего, привыкая к темноте.Как тихо выдохнула — не то вздохнула, он не разобрал.— Ты куришь в комнате, — сказала она. Голос хриплый, сонный, без обычной колкости. Он не обернулся:— Я у окна. — Все равно воняет.  Вдох. Затяжка. Дым в легкие, такой горячий и горький. Она подошла к окну, оперевшись локтями о подоконник.— Захотелось компании, детектив? — спокойно выдал Диас, глядя в темноту. Он и она.Рядом.В одной комнате. Она не ответила, просто молчала.И это молчание раздражало его сильнее любых слов. — Ночные бдения — не твой профиль, — бросил он, стряхнув пепел. — Просто стало душно, — спокойно ответила она, глядя вниз. Он докурил. Хотел придавить окурок, но пепельница осталась на столике у кровати — его кровати, далеко. Вместо этого он просто держал сигарету в пальцах, позволяя ей догорать до фильтра. — Ты злишься. На себя или на меня? — Вдруг спросила девушка, подняв голову. Взгляд такой ровный и внимательный. Ни вызова, ни страха.Эстер поджала нижнюю губу, он и раньше замечал, что девушка делает так каждый раз, когда становится слишком любопытной. Она немного сощурила глаза и продолжала смотреть. Дэвид усмехнулся.Она выглядела слишком забавно. — Нет, — отрезал он. — Я вообще никогда не злюсь, детектив. Это не рентабельно, понимаешь? — Он повернул голову и вздернул подбородок. — Расход калорий, повышенная нагрузка на сердечно-сосудистую систему. — О моей сердечно-сосудистой системе ты не думаешь, когда доводишь меня. — Читай по губам, Уилсон, — он подвинулся ближе,  уже на опасное расстояние, и девушка сделала небольшой шаг назад, пугаясь дальнейших действий. — Я — чёртов эгоист. Она почувствовала ненавистный запах сигарет от него и слегка поморщилась. — Еще ты психопат и мудак. — Не спорю, — кивнул он неожиданно легко. — Приятно, когда люди наконец приходят к научно обоснованным выводам. — Ты всё превращаешь в шутку, когда не хочешь отвечать, — сказала она. — Это уже симптом.  Он хотел ответить резко — привычно, с уколом, — но слова застряли где-то внутри. Не была смысла что-то доказывать и начинать очередной спор.Вместо этого он выдохнул и отвёл глаза.На дороге, под тусклым фонарём, медленно шла дворняжка — мокрая, лохматая, с подпалиной на боку. Она прихрамывала, но упорно двигалась вперёд, обнюхивая бордюр за бордюром, будто искала место, где можно ненадолго лечь и не ждать удара. Он проследил за ней взглядом.— Видишь? — сказал он тихо. — Кого? — девушка повернулась. — Профессионала по выживанию. Без дома, без плана, без иллюзий. — Он усмехнулся, но в этот раз без яда. — И всё равно идёт, потому что других вариантов нет. Такие кусаются, даже когда их кормят. — Особенно тогда, — поправила она, и в её голосе звякнуло знакомое раздражение. — Убиваешь людей направо и налево, но боишься за жизнь собачек.  Да ты у нас киллер-гуманист.

— Во-первых, я не киллер, — его голос стал ниже, —  во-вторых, точно не гуманист. Просто людская жизнь в наше время уже не настолько ценна. — Знаешь, в этом мире нет места, таким как ты. — Эстер заправила выпавшую прядь за ухо и скрестила руки на груди, будто защищаясь.

— Свет и тьма, добро и зло, во всем нужен баланс. — Он вытащил вторую сигарету, прикурил, не глядя, а докуренный бычок оставил на раме. — Найдутся такие, как ты, и такие, как я, этот мир чёрно-белый, понимаешь, детектив, Уилсон? Моя очередь задавать вопросы, — бросил он после небольшой паузы.

— Я не давала тебе права.

— А я и не прошу.

Он затянулся. Дым заполнил лёгкие и обжёг изнутри. Выдохнув в сторону нарочно, парень слегка улыбнулся.Дэвид знал как ненавистен девушке этот запах.

— Правда ли считаешь, — голос его сочился ледяной вежливостью, — что сможешь предотвратить все будущие несчастья?

— Пока порядочные люди не сдаются и не отступают назад, — она говорила чётко, чеканя каждое слово, — истина и правосудие будут торжествовать.

Он коротко усмехнулся.

— Как интересно.

Пауза повисла между ними, тяжёлая, как дым под потолком.

— Ты хоть слышишь себя? — спросил он, не глядя на неё. — Истина. Правосудие. Торжество. Ты в каком веке живёшь? Там, снаружи, — он кивнул на спящий город, — это всё давно уже не работает.

— Работает.

— Не работает. — Он поднял футболку.

Эстер замерла, не в силах ответить.Под тусклым светом обнажилась кожа, шрамы тянулись пересекающимися линиями: узкие белые полосы от ножа, грубый втянутый след от пули, старые рваные отметины. А поверх множество татуировок, пытающихся перекрыть все это.

— Видишь эти шрамы? Каждый, кто оставил их, уже мертв. — И ты хочешь сказать, — он почти шептал, — что знаешь, где их тела? Куда я спрятал их? Когда убил? По телу девушки пробежали мурашки. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони. Взгляд скользнул по его торсу и тут же метнулся обратно к лицу — как будто смотреть дольше было опасно.— Я работаю. — Выдохнула девушка. Голос сорвался на крик, сдавленный где-то в горле: — Я делаю всё, что в моих силах. — И что же ты делаешь? — Он медленно опустил футболку, не сводя с неё взгляда.

Диас говорил спокойно, но скулы заострились, под кожей заходили желваки. Пальцы сжались и разжались — один раз, второй — будто он мысленно уже что-то ломал.

— Спасаешь мир, одного ублюдка за другим? — Он говорил быстро, жёстко, вбивая слова, как гвозди. — Сажаешь в тюрьму, а завтра они выходят под подписку, и ты снова бегаешь по тому же кругу? Ловишь, ловишь, ловишь — а они всё равно ускользают, потому что система гнилая, потому что правосудие — это просто слово, которым прикрывают задницы те, кто наверху?

— А что мне делать?! — выкрикнула она.

Глаза блестели, но не от слёз — от ярости, давно копившейся, рвущейся наружу.

— Скажи мне, Диас. Что мне делать? — Она шагнула ближе, подбородок дрожал, но не опускался. — Взять пистолет и расстрелять их в тёмном переулке, как ты? Стать тобой? Он посмотрел на неё — долго, пристально. Взгляд стал тяжёлым. — Это было бы честнее. На секунду её лицо словно опустело — затем перекосилось от горькой усмешки. — Честнее? — Она усмехнулась. — Честнее — нарушать закон, убивать, прятать тела и при этом считать себя правым? Честнее — не давать человеку ни единого шанса?

— Некоторым нельзя давать шанс.

— Это не тебе решать.

— А кому? — Он шагнул ближе. Она не отступила. — Тем, кто берёт взятки? Тем, кто закрывает дела за недостаточностью улик? Тем, кто смотрит на труп и говорит «ну, бывает»?

— Мне, — мягко произнесла она. — И таким, как я. Потому что если не мы, то кто? — Эстер не сдержалась, горячая слеза медленно скатилась вниз, оставляя мокрый след на щеке.

Время будто замедлилось. Шум за окном исчез. Остались только их дыхание и напряжение между ними. Он смотрел на неё долго. Казалось, что эта ночь бесконечна.

— Ты правда веришь, — спросил он тише, — что это что-то меняет? — У меня нет выбора, чёртов ты сукин сын! Не тебе размышлять о правильном и неправильном. Не тебе, слышишь?

В голосе — столько ярости, что, казалось, ею можно резать стекло. Глаза блестели, но больше слёз не было — только бешенство.

— Всё у тебя в голове, — она резко прижала указательный палец к его виску, сильно, до белого пятна под подушечкой. — Ты веришь в систему, которая у тебя в голове, которую ты сам выдумал. Ты болен, понимаешь? Болен!

Он не отстранился. Не перехватил её запястье. Стоял и смотрел на неё — в упор, не мигая, будто принимал удар за ударом.Он чувствовал её мятное дыхание на губах, настолько близко она стояла.

— Я до сих пор помню, — голос её дрогнул, сорвался, но она продолжила, выплёвывая слова, будто осколки, — как ты истязал меня в грёбаном подвале сутками напролёт?

Палец на его виске задрожал.Дыхание сбилось. Она дышала часто, рвано, почти всхлипывая.

— Ты чуть не убил меня. Чуть не убил, Дэвид! Выставлял сумасшедшей, держал меня на привязи, будто я твоя собачка, а я даже не знала — что происходит?! Что я сделала тебе? За что? Зачем ты так со мной?

Он молчал.Молчал так, будто любое движение могло обрушить что-то хрупкое и опасное.

В комнате не осталось воздуха. Не помогало даже открытое окно.Только её голос, срывающийся в хрип, только пальцы, впившиеся в его висок, только дрожь, которую она не могла унять.

— Я просто хочу жить как раньше, — выдохнула она.

Голос упал до до боли уставшего шёпота.

— Когда не было тебя в моей жизни.

Тишина.

Он смотрел на неё.Так долго, что огни за окном начали расплываться, терять резкость.

Потом поднял руку и накрыл её ладонь, всё ещё прижатую к его виску. Не отвёл. Просто накрыл.

— У всего есть свои причины. Должно пройти время, и ты все поймешь. — Время? — Эстер отдернула руку. — Год, два, три, сколько ты будешь держать меня на привязи и молчать? Ты оставил мне шрамы, — сказала она тихо. — Ты отнял у меня сон, покой, веру.

Он не ответил.

— А теперь ты стоишь здесь, куришь у окна и говоришь мне, что система гнилая.

Эстер коротко усмехнулась.

— Система — это ты, Диас. Ты и есть та гниль, с которой я борюсь. Ты напоминаешь моего отца.

Он замер.Всё внутри — одним рывком, одним рваным, грубым движением — превратилось в лёд.— Уилсон...

— Мой отец, — перебила она его, — был уважаемым человеком в нашем городе.

Он дёрнулся. Едва заметно. Как от удара током.

— Все его знали, абсолютно все жали ему руку и гордились этим. — Она говорила слегка дрожащим голосом, будто вскрывала старую рану, которая толком не зажила. — У него был дорогой костюм, дорогая машина, дорогие часы. Для всех он был идеальным мужем и отцом.

Она развернулась и снова посмотрела в окно, пытаясь скрыть надвигающуюся истерику. Стены давили на нее, казалось, что с каждым словом комната становится все меньше. Вот-вот и раздавит.

— А по ночам он запирался в кабинете. И я слышала, как мама плачет. Слышала удары. Слышала, как она просит его остановиться, а он бьёт снова. Он был словно зверем, нападавшем на жертву, и никто не был в силах остановить его. Мама запирала меня в шкафу, я закрывала уши и пела песенку, чтобы не слышать всего ужаса.

Дэвид стоял неподвижно, внимательно слушая, казалось, что он боялся пошевелиться, одно наверное движение, и он все испортит.

— Утром он выходил, гладил меня по голове и спрашивал, как у меня дела. — Голос её стал тише. — А у неё были синяки под одеждой, которые она прятала даже от меня. Рубашки с длинным рукавом летом и солнцезащитные очки в дождь.

Она замолчала, на мгновение Дэвид подумал, что девушка не продолжит рассказ.  — Я ненавидела его, — сказала она, всё ещё пытаясь держаться. — Всей душой. Каждую секунду, каждый вдох. Я молилась, чтобы он умер. Слова выходили глухо, будто царапали горло изнутри. Она смотрела куда-то сквозь, но ничего не видела — только прошлое, врезавшееся в память, как осколок. Она резко замолчала и сглотнула. Пальцы, вцепившиеся в подоконник, побелели, суставы проступили острыми буграми. Казалось, если она ослабит хватку — рассыплется.— И мои молитвы были услышаны.

Губы дрогнули — не улыбка, не плач, а что-то сломанное между ними. — Это случилось в мой день рождения. Мне исполнилось восемь. — Голос стал тише, но напряжённее, словно каждая фраза проходила через боль. — Я помню красные шары под потолком. Они скрипели от сквозняка и тёрлись друг о друга, как будто шептались. Помню торт, который мама пекла до самого утра. Она не спала — я несколько раз просыпалась и видела полоску света из кухни. Он был красный, почти бордовый, с белыми цветами из крема. Немного неровными — она всегда волновалась, когда делала украшения для тортов. Эстер закрыла глаза, и в этот момент её лицо смягчилось.— Я до сих пор помню, как она пахла. Шоколадом и теплом. Не духами — домом и безопасностью. Её волосы были цвета тёмного шоколада, и когда она обнимала меня, я утыкалась в них носом и думала, что так пахнет самое настоящее счастье. Воздух в комнате будто стал тяжелее. — Отец приехал позже обычного. Уставший, раздражённый... но он улыбался. Ради фотографии. Ради вида. Мы же «семья». Старались быть семьёй — хотя бы один вечер в году. Нас было только трое — и между нами слишком много несказанного. Но в тот момент... я правда верила, что всё может быть нормально. Она медленно выдохнула. — Они начали петь «С днём рождения». Так фальшиво и громко. И вдруг — хлопки. Я сначала подумала, что это шарики лопаются, забавно, да? А потом увидела, как отец падает. Эстер медленно повернулась к Дэвиду, который продолжал неотрывно смотреть на нее.

— В наш дом вошли двое вооружённых мужчин. Всё произошло так быстро, что охрана даже не успела среагировать. Первый выстрел — и папа уже на полу. Я помню, как брызнул крем с торта, когда он задел стол. Белые розочки упали в кровь.

Она сжала губы. — Мама подхватила меня на руки так резко, что у меня закружилась голова. Я слышала её сердце — оно колотилось как сумасшедшее. Она бежала наверх, спотыкалась, почти падала. По лестнице били пули — щепки летели в стороны, воздух трещал.

— Мы вбежали в комнату. Мама захлопнула дверь, пододвинула стол, комод — всё, что смогла. Руки у неё дрожали так, что я слышала, как стучат ящики. Она отнесла меня к шкафу и посадила внутрь, среди одежды. Там пахло лавандой и её духами. Я помню — это было последнее место, где ещё оставалось спокойствие. «Из воспоминаний Эстер»:

Маминo лицо — совсем близко. Бледное. Глаза огромные, залитые слезами, но в них — отчаянная решимость. — Эстер, маленькая моя, посмотри на меня... — её пальцы ледяные, но сжимают крепко. — Ты у меня самая храбрая. Слышишь? Самая храбрая. В дверь били уже плечом. — Мне страшно... — прошептала девочка. Голос не слушался и распадался.

— Я знаю. — Мама улыбнулась — невозможной, сломанной улыбкой. — Но храбрость — это не когда не страшно. Это когда ты молчишь, даже если страшно. Сиди тихо. Ни звука. Что бы ни случилось. Она поцеловала её в лоб — быстро, так жадно, будто запоминала на ощупь.

Удар. Ещё один. Треск.Дверца шкафа закрылась. Мир сузился до узкой щели света. — Что вам нужно от нас? — мамин голос дрожал, но не ломался. — Ваша смерть, — спокойно ответил один из них. Шаги. Такие тяжёлые. Неторопливые. Уверенные. И очень страшные.— Прошу... она ребёнок... — теперь мама уже плакала, упав на колени. Дверца распахнулась. Свет ударил в глаза.Чужое лицо в чёрной балаклаве. Только глаза — живые, но совсем нечеловеческие. И в них — страх. Не меньше, чем у неё.

Они смотрели друг на друга секунду, но прошла будто целая вечность. Пистолет поднялся.— Только не при ребёнке... пожалуйста...

Выстрел оглушил. Этот мир стал белым и пустым.Тело упало с глухим звуком. Как мешок ткани.Кровь медленно потекла по полу — тёмная и очень густая.

Мужчина посмотрел на девочку ещё раз.— Я подарил тебе самый ценный подарок сегодня — жизнь. Шаги удалились. Потом — тишина. Такая плотная, что звенело в ушах.

— Мамочка... — шёпот из шкафа. — Они ушли... Мам... пожалуйста... вставай... я буду тихо... я всё буду делать...Ответа не было.Я видела, как бездыханное тело лежало на полу. «Конец воспоминаний»

Эстер говорила теперь почти беззвучно:— Я сидела там до темноты. Ноги онемели. Горло пересохло. Я боялась даже плакать — вдруг они услышат и вернутся. Я считала удары сердца, как секунды. Думала: если досчитаю до тысячи — мама встанет.

— Я досчитала до пяти тысяч. Тишина повисла между словами. — Но она не встала. Никогда больше не встала, Дэвид. Девушка наконец оторвалась от окна. В её взгляде не было слёз — только сухая, застарелая боль.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказала она. — Не кровь. Не выстрелы. Не крики. Самое страшное — тишина после. Дом стал пустым за одну минуту. Как будто из него вынули воздух. Она наконец моргнула — и вместе с этим движением из глаз сорвалась первая слеза. Не буря — одна. Самая тяжёлая. — С тех пор я не люблю дни рождения. И красный цвет. Она усмехнулась, но без радости.

— Забавно, да? Ребёнок молился о смерти отца... а получил сразу обоих родителей в могилу.

Дэвид долго молчал. Слишком долго — так, что тишина между ними начала звенеть и даже раздражать. Эстер хотела услышать хоть что-то, увидеть хоть что-то в его глазах.

Он не смотрел на неё, только на свои руки, сжатые в замок. Костяшки побелели — почти так же, как её пальцы на подоконнике минуту назад.

Внутри что-то неприятно сдвинулось — тяжёлое и безумно тянущее. Грусть пришла первой, острой и неожиданной, но он привычно задушил её, как обычно душит свою слабость. «Нельзя. Не смей.»Вместо неё поднялось другое чувство — горячее, колючее, удобное.

Он коротко усмехнулся — очень сухо.— И что теперь? — голос прозвучал жёстче, чем он планировал. — Ты пытаешься вызвать у меня жалость? Хотел ли он прозвучать так жестко? Скорее нет, чем да, но ничего уже не изменить.

Эстер медленно повернула к нему голову.Он наконец поднял свой взгляд.— Думаешь, ты одна такая сломанная историей из детства? — продолжил он. — Я пережил вещи гораздо хуже, чем ты. Слова вышли слишком быстро. Почти с нажимом. Как будто он спорил не с ней — с призраками в собственной голове. Пытался перетянуть одеяло на себя.Так глупо — спорить кому больнее.Но так надо. Эстер не хотела жалости, она ненавидела это больше всего в мире.Она всего лишь хотела высказаться, на секунду ей показалось, что Дэвид сможет выслушать её историю. Но как же она ошиблась с выбором «психолога». Он встал, прошёлся по комнате, провёл ладонью по затылку. Бок снова сильно заколол, но он не поддал виду.Дыхание стало глубже.— Людей убивают. Родителей теряют. Дома сгорают. Мир никому ничего не должен, детектив. — Он пожал плечами, но движение вышло резким. — Это не делает тебя особенной. Но голос предательски охрип на последней фразе.Он отвернулся от нее, глядя в сторону, будто там было что-то важное. На самом деле — просто не хотел, чтобы она увидела выражение его глаз. В них не было злости, лишь усталость и грусть. — Жалость — бесполезная валюта, — тише добавил он. — От неё никто не оживает.Его челюсть напряглась. Он явно сдерживал что-то ещё — возможно, вопросы. Возможно, сочувствие. Возможно, воспоминания, которые тоже пахли кровью. Эстер смотрела на него так, будто не сразу поняла сказанное. Слова долетели — но смысл запоздал, ударил позже. На лице застыло выражение пустого изумления, как у человека, которому неожиданно дали пощёчину.Она только что вывернула перед ним самое больное — не историю, не факт, а живую рану. И в ответ получила колкость, яд и равнодушие.Несколько секунд она просто молчала. Даже не моргала.Потом её плечи медленно выпрямились.В глазах вместо растерянности вспыхнуло другое — нечто очень горячее. — Жалость? — переспросила она тихо. — Ты правда думаешь, что я ради жалости это сказала? Уголок её губ дёрнулся — не от улыбки, а от злости. — Я никого не просила меня жалеть, Диас. Никогда. Теперь она смотрела прямо на него — жёстко, без попыток смягчить взгляд. Она сделала шаг ближе.— Ты сейчас не сильный, а напуганный. И прячешься за насмешкой. Её голос не повышался — но становился всё твёрже, словно металл остывал в форме. — Знаешь, что видно со стороны? — продолжила она. — Что тебе проще обесценить чужую боль, чем признать, что она тебя задевает. Дэвид дёрнулся, будто хотел перебить, но она не дала ему вставить ни слова.— Я видела таких людей. Они смеются в самый неподходящий момент. Режут словами. Отталкивают первыми — чтобы их не оттолкнули.

Взгляд не дрогнул — только зрачки расширились, будто она смотрела не на него, а сквозь него, в самую суть.

— Да, я пережила страшные вещи. — Теперь в её голосе звучала не ярость — приговор. — Но я не стала чудовищем. Не научилась плевать в чужие раны. Не разучилась чувствовать. Она указала на него коротким, точным жестом. — А ты — сломался. И называешь это силой. Самому не смешно? Эстер казалось, что слышит биение своего сердца.Внутри жгло, а очередной ком подкатывал к горлу страшной волной.

— Мне было восемь лет, когда я держала мёртвую мать за плечи и просила её проснуться. — Голос снова дрогнул, но не упал. — Так кто из нас пережил «хуже», Дэвид — вопрос открытый. А вот кто вышел человеком — уже нет. Парень усмехнулся — коротко, почти автоматически. Но уголок губ дёрнулся неровно, и усмешка вышла какой-то ломкой.Её слова задели сильнее, чем он рассчитывал. Это было видно — по тому, как напряглась челюсть, как он на секунду отвёл взгляд, будто собираясь с мыслями. — Ты говоришь, что не стала монстром, — сказал он. — А я вижу другое. Человека, который до сих пор живёт тем днём. Который носит свою боль как знамя. Он чуть склонил голову набок, изучая её реакцию.— Это не сила, детектив Уилсон. Это слабость, понимаешь? Он поднял руку, смахивая с ее щеки оставшуюся слезинку.— Сильные не вскрываются перед первым, кто оказался рядом. Сильные держат внутри и идут дальше. Опустит руку и пожал плечами, будто разговор шёл о чём-то незначительном. — Жалость — это как смотреть на раненое животное, — добавил он. — Неприятно, но мир от этого не останавливается. И да, мне тебя жалко. Он отвёл взгляд первым — слишком быстро для человека, которому действительно безразлично. — Ты хочешь, чтобы твою боль уважали. А жизнь её даже не заметила. — Он сунул руки в карманы, будто ставя точку. Эстер вспыхнула изнутри. Его слова звучали слишком холодно, равнодушно, отвратительно.Грудь сжалась так резко, что стало трудно дышать.

— Слабость? — её голос сорвался вверх. — Ты называешь это слабостью? Серые глаза казались красными от количества лопнувших капилляров. Эстер была на пределе.

Она больше не сдерживалась. Ни интонаций, ни эмоций, ни себя.— Я похоронила детство в восемь лет! — крикнула она. — Я научилась спать со светом, потому что темнота пахла кровью! Я годами не могла закрыть шкаф, потому что слышала выстрел каждый раз, когда щёлкала дверца!

Каждое слово било, как камень.— А ты смеешь говорить мне про какую-то слабость?

Её рука взметнулась раньше, чем мысль оформилась.Удар.Звук пощёчины хлёстко разрезал воздух.Голова Дэвида дёрнулась в сторону. На щеке сразу проступило красное пятно. Несколько секунд он вообще не двигался, а тишина стала густой и опасной.Когда он медленно повернул лицо обратно — выражение изменилось.Вся показная ирония исчезла.Во взгляде была уже не защита, а злость. Жёсткая, вспыхнувшая, почти звериная.Он шагнул к ней резко и схватил её за запястье — сильно, он хотел сделать ей больно. Точно так же, как больно ему.Пальцы сжались стальным кольцом.

Он шагнул к ней. Потом ещё. Пока между ними не осталось почти никакого расстояния. — Никогда, — произнёс он тихо и опасно спокойно, — больше так не делай.Голос был негромкий — но в нём звучало предупреждение.

— Никогда.Но Эстер уже не отступала. Злость перекрыла страх.

— Ты не сильный — ты пустой. Холодный, трусливый человек, который прячется за жестокостью, потому что быть живым ему не по силам.

Она толкнула его в грудь ладонью — не чтобы сдвинуть, а чтобы разорвать близость.— Знаешь, что самое мерзкое? — добавила она. — Ты просто сломанный и злой — и хочешь, чтобы все вокруг были такими же.

— Мне нравится твой взгляд, полный ненависти. Ну давай же, разозлись сильнее. — Его забавило происходящее, доставляло удовольствие — вызвать у нее эмоции, даже такие.

Эстер резко развернулась и пошла к двери.

— Ты куда? — бросил он вслед.

Она не обернулась:— Подальше от таких мудаков, как ты.

Ручка двери дёрнулась в её руке.

— Далеко ты всё равно не уйдёшь, — сказал твердо Диас. В его голосе было больше, чем злость: страх потерять контроль, страх отпустить, страх остаться одному с тем, что она вскрыла.

Она всё-таки обернулась — на долю секунды. Взгляд полный ненависти словно проткнул его насквозь.— Смотри.

Дверь хлопнула так, что задрожали стены, и настенные часы повалились на пол, разбившись. Он остался посреди комнаты — тяжело дышащий, с горящей щекой и пустотой внутри, которая теперь шумела громче любого крика. — В конце концов, ты тоже меня оставишь, как и все.